Завтрак в Америке

Чтобы не быть голословными, уточним, что люди нравились Кроули только за редким исключением. За все шесть тысяч лет их количество едва перевалило за тридцать... штук, и первой, кому выпала такая честь, оказалась Ева. Ничего злого он ей не хотел – как ни странно – да и что вообще может быть злого в правде? – но потом, конечно, жизнь (Бог) здорово ее потрепала из-за его проделок. После Эдемской истории Кроули задержался среди людей, чтобы продолжать великое дело искушений (и вовсе не потому, что это был единственный шанс для встречи с... таким же неразумным, живущим на Земле). Слава пошла дальше Змея – ему начинали приписывать вещи, о которых он не мог помыслить даже в страшном бреду. Люди творили, что хотели, или заставляли других это делать, Кроули оставалось лишь подливать масло в огонь. Он увел коз и скинул вину на соседа; стукнул кого-то со спины и быстренько убрался, чтобы стукнутый подумал на кого-то ни о чем не подозревающего и затеял массовую драку на сорок человек; наколдовал бутылки с вином тем, кому явно было достаточно и одной порции; сказал, что все планеты и Солнце крутятся вокруг Земли; подкинул идею сколотить огромную деревянную лошадь, даже помогал таскать доски; сказал, что Земля крутится вокруг Солнца; создал Венгерскую инквизицию, хоть она не прижилась так же хорошо, как оригинал; в конце концов, он провозился со всеми итальянскими композиторами восемнадцатого века. В его непрекращающихся блужданиях в человеческом обществе ему действительно нечасто попадались достойные люди; вообще понятие «достойного» в его случае имело крайне смутные границы и критерии. Это мог быть вообще кто угодно, и необязательно все складывалось так, что он попивал с счастливчиком виски, болтая о всяких мирских мелочах, как это происходило с Джоном. Порой он узнавал о таком человеке только спустя века, слушал о нем от других и думал: «О, неплохо». Остальные не заслуживали и этой малости. Вот и о Джоне он подумал: «Неплохо». Спасать его, конечно, было делом гиблым. Сначала Кроули сильно, вплоть до самоотречения, досадовал по этому поводу (спросите Азирафаэля, он вам подробно перескажет), но потом успокоился. Ладно, решил он. Это жизнь. Жизнь неказиста, уродлива и по большей части несправедлива. Зато у нас есть бутылка с бесконечным количеством виски и возможность посмотреть, как солнце скрывается за деревьями, погружая комнату в сумерки. Непосредственность, с которой Джон относился к «дьяволу», подкупала. Он снова впустил Кроули в свой дом. Все здесь выглядело, как и вчера – ни следа предстоящего праздника. В этой семье радоваться Рождеству определенно не планировали. У Кроули не было четкой цели, когда он сюда шел. Вообще все его пребывание в Америке стало бессмысленным. Служба была в тягость, а тут еще и Азирафаэль не хотел ничем делиться. Завел себе каких-то новых знакомых, подозрительных девушек, которые целовали его на прощание, отсутствовал по ночам... Ангел явно жил на полную катушку. Ну, что ж, лениво подумал Кроули, салютуя Азирафаэлю стаканом. Что бы ты сейчас ни делал, надеюсь, у тебя все в порядке. – Кому это ты? – спросил Джон. – Что? – Ну, ты так... – Джон неопределенно зашевелил пальцами, – сделал, как будто пьешь за чье-то здоровье. С нами в комнате еще кто-то есть? Я бы не удивился, будь тут целая толпа злых духов. Кроули с протестом замотал головой. – Нет, это один мой знакомый. У нас с ним вроде как... связь. Мысленная. Но она не всегда работает. Я бы сказал – я совсем не уверен, что она работает. Иногда получается, но с задержкой во времени. Или, наоборот, слишком торопится, и я слышу его мысли еще до того, как он это подумал. Короче, это сложно. – Понятно. Мне это напомнило... я так иногда общаюсь с Джессикой, – напряженно ответил Джон. – И это точно не работает. Кроули передернул плечами. – То, что Ад существует, мне давно известно, – сказал Джон. – А что, Рай тоже есть? Мне в него поверить гораздо труднее. – Да есть, конечно, – отмахнулся Кроули. – Но мне кажется, он не стоит всей это суеты, которую устраивают люди. Ангелы – те еще занозы в заднице; не хотел бы я проводить с ними вечность. С... с большинством из них, – зачем-то уточнил он, погружаясь в стакан. – Знаешь, что? Лучше поехали на запад. Бросай все, зови Томаса и поехали на запад. В Голливуд. Я займусь кинопроизводством, ну и ты заодно увидишь что-нибудь кроме сраной Джорджии. Мой приятель все равно мне откажет (он всегда мне отказывает), а тебе в любом случае терять нечего. – У меня конкурс кантри через десять дней, – напомнил Джон. – К черту кантри! Кому он нужен, помимо белых фермеров-расистов с ханжеской набожностью? Ты ведь совсем не такой. Ты вообще итальянец, какое тебе кантри? – Нет, ты не прав, – сказал Джон. – К чему такая спешка? Задержись здесь на десять дней, потом поедем в Атланту. А оттуда уже куда тебе заблагорассудится. – В этом городе очень уныло. Еще десять дней я не переживу. Кроули откинул голову назад так сильно, что спинка стула больно впилась в его шею – в сущности, это были мелочи жизни. Он думал об Америке. И о Диком Западе, который возникает перед ним каждый раз, когда он закрывает глаза, и о Голливуде, о котором он не устает грезить наяву. О Нью-Йорке, об Атланте и о гражданской войне. Все, что он когда-либо знал и слышал об Америке, или наблюдал лично, заполнило его мысли, и сквозь это нечеткое облако прошлого проступил темный силуэт. Чутье ласково потрепало ему волосы, подкидывая одну картинку за другой – то, что могло быть будущим или же просто его глупыми мечтами. Он думал об автомобиле; это, разумеется, был черный блестящий форд с откидным верхом и кожаными сиденьями. Он представлял, как по-хозяйски держит ладони на руле, слушая звук двигателя. А еще он думал о кино. Что, если экран, на который проецируют фильм, перенести прочь из душного города и установить где-нибудь на природе? Можно будет подъезжать к этому экрану на своем автомобиле и, не покидая водительского кресла, смотреть фильм – не придется делить удовольствие от просмотра с кучей незнакомцев, сидящих неподалеку. Вместо кресел – личный автомобиль! Разве не чудо? Он бы пригласил Азирафаэля. Только черт знает, что бы понравилось ангелу. Что бы понравилось им обоим. Кроули задумался – что интересно Азирафаэлю? Несомненно, что-нибудь скучное. Литература, философия, театр. Тогда надо сочинить что-нибудь очень скучное – например, главным героем пусть будет преподаватель литературы. Или нет, нет, преподаватель истории. Или так – истории и археологии. Это не только скучно, но еще и бессмысленно. Скажем, этот преподаватель читает лекции студентам – Азирафаэлю бы такая нудятина точно пришлась по душе. Но это еще не все – между семестрами этот преподаватель ездит в экспедиции и ищет всякие древние артефакты. На его пути вырастает множество препятствий... И тут начинается часть, от которой в восторге будет уже Кроули – погони, драки, козни колдовских сил (и Азирафаэлю это тоже понравится, потому что это не обычная драка или погоня, а, скорее, метафора для борьбы добра со злом). Все для того, чтобы найти нужную штуковину и поставить ее в музей. Или написать о ней статью, которую все равно никто не прочтет. Такой сюжет определенно может сработать. И Азирафаэль с блестящими в темноте глазами будет сидеть рядом, на пассажирском, завороженный фильмом до той степени, что можно положить руку на спинку его кресла и он даже не заметит. И потом там будет сцена, где главный герой встречает роковую женщину... – Мне кажется, или ты уснул? – спросил Джон. Кроули встрепенулся и заозирался с недоумением. – Глупости, – с готовностью фыркнул он. – Я у тебя спросил кое-что, а ты промолчал. – Что ты спросил? – Ты поговорил с отделом кадров? – А, ну да, – неохотно произнес Кроули. – Для вас с Томасом нет ни единого шанса. Но проблема в том, что ты еще недостаточно нагрешил. Мне предлагают толкнуть тебя на убийство. Или на какую-нибудь оргию, из которой ты не вылезешь. Хочешь оргию? – Не хочу. Разве то, что я отказался от Бога, не повод меня забрать? – Нужно желание совершать зло, над собой и над окружающими. А этот твой отказ просто... это апатия, серость. Скука. Уныние – грех, конечно, но не тяжелый. С огоньком как-то надо, знаешь ли. Со страстями. Тебе все равно дорога в Ад, почему бы не упростить мне жизнь? Теперь ты волен оторваться по полной. – Может, в Голливуде меня что-нибудь вдохновит, – усмехнулся Джон. – Правильно! Надо вообще из западного побережья сделать клоаку. Все погрязнет в грехе, в похоти, и фильмы они будут выпускать соответствующие. – Чую, американскую нацию ждут веселые деньки. И что бы на это сказали отцы-основатели? – покачал головой Джон. – Вперед и с песней, вот что! Хотели независимости? Получите самую... – Кроули запнулся, алкоголь сильно ударил ему в голову, – хм, народ... хм, я пока не могу подобрать слово, но тот образ американца будущего, который у меня стоит перед глазами, заставил бы тебя содрогнуться. А отцы-основатели от него будут крутиться в своих гробах так сильно, что просверлят Землю насквозь и окажутся в любимом Китае. Что ты на это скажешь? – Скажу, что ты самый настоящий дьявол, вот что я скажу, – ответил Джон, поддаваясь вперед, чтобы налить ему еще. – Ну, иногда я могу им представляться, он разрешил. Для пущего драматизма. Никто не упадет в обморок, узнав, что имеет дело с демоном второго разряда. Это ж так... игрушки для любителей порисовать пентаграммы и окропить все своей кровью с бог весть какой заразой. Хотя некоторые начинают интересоваться, когда осознают, что говорят с тем самым Змеем. По слегка осоловелым глазам Джона стало видно, что он не понял ни слова из этой пьяной речи. Кроули это ничуть не расстроило – его вообще мало кто понимал. – На самом деле, у меня есть для тебя новость, которая тебе понравится, – сказал Джон. – О. Вот как? Удиви меня. – Я собираюсь ограбить банк. Кроули приподнял очки, как бы спрашивая, не ослышался ли он. Поэтому Джон ему нравился – он никогда не переставал удивлять. – Так ведь это же в корне меняет все дело, почему ты молчал? – Да только что вспомнил, – отмахнулся Джон. – Ты... что? Когда я пришел, ты мне полчаса рассказывал, как вы с сыном все утро гуляли по окрестностям – и это, по-твоему, важнее ограбления банка? Да что с тобой не так? – Ну, я не буду именно грабить. Скорее, стоять на шухере. Предупреждать об охране в случае чего. – Мне нужны подробности, – потребовал Кроули. – Скажем так... недавно в нашем городе произошло несчастье. Оно затронуло многих наших знакомых и близких. И за этим стоит один человек. Мы точно знаем, что он виноват. Все знают. Но он замял это дело, подкупил судей и вообще всех, кто к этому причастен. И он хранит большую часть своих денег в этом банке. Мы хотели забрать его деньги и отдать тем, кого затронуло несча... Что? Почему ты так смотришь? – Как? – Разочарованно. – Ну, очевидно, потому что ты меня разочаровал! Я думал, сейчас будет дерзкая история о том, как вы с друганами ворветесь в банк, убьете охранника, возьмете деньги, завалитесь в бордель, сбежите оттуда с парочкой понравившихся девушек и направитесь в Мексику. А вы просто помогаете каким-то бедолагам! Лучше бы ты продолжал молчать. – Но зачем мне в Мексику? У меня же еще конкурс кантри, – удивился Джон. Кроули мученически застонал и ткнулся лбом в стол. – Часть денег мы заберем себе все-таки, – добавил Джон как будто утешающим тоном. – Ну, спасибо большое, – огрызнулся Кроули. – Хоть что-то. Ты просто разрываешь мое старое больное сердце. – Но вообще я тебе это рассказываю не просто так. У меня к тебе есть просьба. – Естественно. Хочешь сделать все грязную работу моими руками? – Отчасти. Чтобы наше ограбление прошло как надо, нам нужна планировка здания банка. Особенно подвала, где держат сейфы. Для этого нужно пробраться к заведующему банка, возможно, у него что-то найдется. Из всей компании я вытянул короткую спичку, так что это поручено мне. А я... – А ты хочешь скинуть на меня, – закончил за него Кроули. – Ты все-таки сможешь выкрутиться, если тебя поймают. А я не смогу. И тогда вся наша затея полетит под откос... Я понимаю, что просьба очень большая. Если ты за нее захочешь взять мою душу, то я отдам. Кроули криво усмехнулся. – Придержи коней, ковбой. Я могу сделать это за просто так. – Правда? – недоверчиво спросил Джон. – Ага, – Кроули покрутил стакан, разглядывая, как плещется виски. – Отложим твое грехопадение до Голливуда. А так – я сделаю. Я за любую аферу. Хоть что-то веселое в этом дурацком городе. Это должно быть заб... Не договорив, он замер. Его сердце вдруг пропустило удар, а затем застучало с удвоенной силой. В груди растеклось какое-то теплое, будоражащее чувство. Кроули отставил стакан и нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Перемена в нем была такой резкой, что Джон спросил: – С тобой все в порядке? – Черт его знает, – буркнул Кроули, сползая вниз по стулу. – Наверное, меня кто-то проклял. Он положил ладонь напротив сердца, но не решился его остановить – приятная теплота, пульсирующая в его теле, уже начала стихать. Понемногу дыхание выровнялось. Кроули озадаченно потер лоб. Это не было похоже на его обычную интуицию. От интуиции, как правило, ничего хорошего ждать не приходилось – она молча била под дых, предоставляя возможность самому догадаться, что произошло. – Глупый у вас план, – сказал он, придя в себя окончательно. – Ограбить банк и никуда не сбежать? Остаться в городе? – Все схвачено, – пожал плечами Джон. – По сути, это всегда был только наш город. Те толстосумы, которые приезжают сюда, чтобы наладить свой бизнес... им здесь вообще не рады. Ограбить одного из них – это капля в море. И в полиции работают такие же простые ребята, как и мы. Они не будут против. Самая большая проблема – это вооруженная охрана. – Не любите толстосумов, значит... А разве не они дают вам всем работу? – ехидно спросил Кроули. – Та же сгоревшая железная дорога. Сколько простых ребят там трудится? – Это становится неважным, когда они приносят больше мороки, чем пользы. Обогащаются за счет страданий обычных людей, – заметил Джон. – На севере вон – рабочие борются за свои права. Почему бы и нам не установить собственные правила в нашем городе? – Хотите быть как янки? Ну, тогда нам стоит выпить за нормированные рабочие часы и больничные, – провозгласил Кроули, поднимая стакан. – Вот у меня лично их нет. А так порой хочется. После звона стекла наступило молчание. Судя по времени, сочельник закончился, наступила глубокая ночь. Томас давно спал, окунувшись в безрадостные сны. Вечером они ужинали все вместе, но празднованием это можно было назвать только с большим преувеличением. Мальчик оставался угрюмым и неприступным; любая попытка его разговорить заканчивалась крахом, и возникало тошнотворное ощущение чего-то неправильного. Кроули надеялся, что хотя бы поездка на запад как-нибудь скрасит его будни. И будни Джона. Кроули засобирался уходить. Он все думал, в гостинице ли Азирафаэль сейчас или вновь ушел по своим таинственным делам. – Если хочешь, можешь остаться, – предложил Джон. – Негоже дьяволу отдыхать, – скривился Кроули. – Сам понимаешь, искушения сами себя не... это самое. Ты понял. Навеют. А ты посиди в одиночестве, обдумай хорошенько свой план с банком. Например, что ты будешь делать, если вас накроет полиция штата? Или федералы? Я болею за вашу шайку всем сердцем. Тебя-то я из тюрьмы вызволю, если что, но мне кажется, ты истоскуешься по своим приятелям и испортишь нам всю поездку. Я не прав? Он пьяно махнул Джону на прощание и, цепляясь за дверной косяк, вышел на улицу. Минуту он постоял под приятным потоком холодного ветра, а потом щелкнул пальцами – получилось не с первого раза – и протрезвел. Язык моментально превратился в наждачку. После вчерашнего ему не хотелось быть пьяным – рядом с трезвым Азирафаэлем. Он не отдавал себе никакого отчета, что он сказал или сделал, а что только подумал. Некоторые сцены, которые он вообразил, казались правдивее, чем то, что случилось на самом деле – от этой путаницы ныло в висках. Он что, правда назвал Азирафаэля «утешением»? Или он промямлил нечто вроде: «я вижу так много горя и страданий и ты – единственное, что держит меня на Земле»? Это как-то соседствовало со смутным воспоминанием, где Азирафаэль гладит его по волосам, и он всеми силами пытается не ластиться к ангельской руке... Впрочем, это гарантированная чепуха, Азирафаэль бы так никогда не поступил, верно? Досадно, конечно, но да. * * * Его глаза были полны какого-то первобытного ужаса, когда он отпрянул. Не ожидавший такой реакции Кроули дернулся и даже поймал себя, что застыл с раскрытым ртом, как полный дурак. Ничего бесцеремонного, ничего развязного, ничего переходящего какие-либо границы – легкое прикосновение к локтю, чтобы привлечь к себе внимание. Но Азирафаэль смотрел так, точно это его обожгло. – В чем дело? – спросил Кроули беззвучно. Его проигнорировали. Между ними однозначно бывали и более откровенные моменты – и Азирафаэль никогда не возражал. Возникло неприятное ощущение, что все минувшие тысячи лет – нелепая фантазия, пришедшая на ум демону Краули, когда тот стоял на Восточной стене, разглядывая маленькие беззащитные фигурки людей в пустыне. И эта фантазия наконец приближалась к завершению. Миссис Харрис перевела тяжелый взор с одного на другого: – Джентльмены, – строго сказала она. – Что за кошка между вами пробежала? Миритесь немедленно, потому что я не намерена вас расселять – попросту некуда. Вам не стыдно ругаться в святой праздник? Не добившись, чего хотел, Азирафаэль отвернулся, а потом и вовсе побрел наверх. – Угомоните своего приятеля, – буркнула миссис Харрис, когда его шаги стихли. – То приходит под утро, то скандалы учиняет. Истовый христианин не должен себя так вести. – Я ему обязательно передам, – ответил Кроули рассеянно и ломанулся вслед за ангелом. Он ожидал тяжелый разговор. Или тяжелое молчание. Еще он ожидал, что придет, а Азирафаэль уже собирает вещи. Кроули лихорадочно обдумывал варианты, что сказать и как попросить его остаться. Была ли в этом случае какая-нибудь верная аргументация? Ну, я не против возвращаться и видеть тебя. Хотелось бы, конечно, выяснить причину всего происходящего, но пока это было второстепенно. Азирафаэль сидел на кровати, закрыв ладонями лицо, но выпрямился, когда услышал, что пришел Кроули. – Рождество не задалось, не так ли?.. – бойко начал демон. – Не стоит так зацикливаться. Будет еще много... хороших дней. Азирафаэль усмехнулся и промолчал. В его молчании сквозило что-то безжалостное. – Ты ведь не собираешься переезжать? – осторожно спросил Кроули. – Тебе бы очень этого не хотелось, да? – парировал Азирафаэль с каким-то ядовитым выражением. – Ну... да, – Кроули даже набрал немного воздуха в грудь, чтобы сказать про «я не против...», но его перебили. – Естественно, – напряженно ответил Азирафаэль и вдруг увлекся рукавом своего пиджака, дергая его и царапая. – Кроули, я ведь не идиот, я прекрасно понимаю, что ты делаешь. Ты думаешь, у тебя самого не получилось, и кто-то другой... Кого я не заподозрю... Не смогу оттолкнуть... – А? – протянул Кроули, уже не уверенный, что произносимые слова вообще что-то значат. – Я вижу тебя насквозь. Я знаю... знаю, почему ты искусил меня едой и всем остальным. – Всем остальным? – хмыкнул Кроули. – Нет, ангел, про еду я не спорю. Было дело. Но праздность, гордыня, вот это все – уже твоя личная заслуга. Пороки... есть один, подтянутся и другие. – Ты хотел себе такого же странного и отчужденного друга, как ты сам, – продолжил Азирафаэль. – «Моя сторона», ты говорил. Наверное, ты искал среди демонов такого, но не нашел. Нашел только меня. Суть не в этом. Я просто хочу сказать... одного чревоугодия достаточно. Я уже погряз, я уже отличаюсь от других ангелов. Хватит. Не нужно... всего остального. – И что, по-твоему, я сделал? Я вообще был на другом конце города. Азирафаэль пожевал губами, словно пробуя слова на вкус. Он не намеревался ничего объяснять. Это было бы совсем не в его духе – выложить все карты на стол. Он будет прятать свои козыри до последнего, может быть, даже проиграет, но не откроет. Скорее, он размышлял, как запутать все еще сильнее. Их игра всегда отличалась необычайной сложностью – на самом деле, карты занимали в ней совсем небольшую нишу. Там еще участвовали кости, шахматные фигуры (все, кроме пешек) и рулетка, которую сейчас почему-то принято называть «русской». Кроули порой забывал, чей ход и как именно следует обороняться, чтобы после случайного промаха не поедать свой собственный хвост. – Ладно, я тебе верю, – сказал Азирафаэль, но напряжение из его голоса не ушло. Кроули вздернул подбородок. Все-таки Азирафаэлю стоило увлечься современной литературой – возможно, в «Соборе Парижского Богоматери» он бы обнаружил что-нибудь смутно знакомое. Может, если бы он проанализировал Клода Фролло и сделал из его персонажа выводы... Впрочем, спасибо и на том. Кроули не оставалось ничего, кроме как смириться с таким исходом. Шаткий мир лучше, чем... что бы это ни было. Он плюхнулся на свою кровать и начал разуваться, не притрагиваясь к сапогам, стаскивая их с себя при помощи ловкости ног. Это залихватское движение напомнило ему обо всех ковбойских штучках, которые перекочевали к нему из снов. Славные, чарующие сны. Там Азирафаэль вел себя совсем иначе – он был добрым и покладистым, милым доктором без постоянных внутренних сражений с собственными страстями. Принципы не возводились им в абсолют. Не было высокого пьедестала, с которого ветер постоянно норовил его сорвать. Но, что и говорить – Кроули любил Азирафаэля не за то, что тот мог быть удобным. Вот этот, сомневающийся, терзающийся и, кажется, немного лезущий на рожон, тоже вызывал в нем весьма простые чувства. Не то чтобы эти чувства было принято озвучивать. – А помнишь, как мы встретились двадцать лет назад? – спросил вдруг Азирафаэль. Его сверхъестественная способность переводить тему пришлась как нельзя кстати. – Конечно, – оскалился Кроули. – Только это было не двадцать лет назад. Двадцать один год прошел. И пять месяцев. И еще пару недель сверху. Вообще-то было весело! Я потом пару раз посещал тот ипподром, даже думал, что встречу тебя. Но ты, видимо, не настолько склонен к ностальгии. – Нет, я заходил сразу после той истории. Я нанял подряд, чтобы они починили трибуну, которая... ну, ты знаешь. Кроули без всякого сомнения знал. – А потом я действительно начал остерегаться подобных мест... Я все хотел спросить: а что случилось с теми парнями, которые отравили Быструю Сью? – сказал Азирафаэль. – Ну, они не жили долго и счастливо, если ты об этом, – хищно ответил Кроули. – А вот Быстрая Сью прожила еще шесть лет. В скачках она больше не участвовала, но была вполне довольна каждым своим днем, до самой смерти. Он улегся, мечтательно заложив ладони за голову и думая о своей любимице. После передряги с ипподромом он загорелся лошадьми и какое-то время держал конюшню; впрочем, ему пришлось быстро ее продать, чтобы усугубить азартную зависимость местному аристократу – одна из его многочисленных мелких афер в конце прошлого века. К его облегчению, лошади от этой сделки ничуть не пострадали. – И почему, кстати, рухнула та трибуна? – поинтересовался он. – Это и впрямь было покушение? – Скорее, непреодолимое стремление людей сделать все так, как Бог на душу положит. Большая часть досок попросту прогнила и была проедена насекомыми, железные подпорки проржавели. И как можно было такое допустить? Ведь куча людей покалечилась! Неплохое совпадение, решил Кроули. Он не думал о том, по какой причине обвалилась трибуна на ипподроме. Интереснее было, что произошло во всей этой суматохе. Дерево под ногами грузно заскрипело, и у Азирафаэля появилось то смешное выражение лица, когда он осознал, что куда-то лихо накренивается. Он неловко взмахнул руками, будто хотел взлететь с их помощью. Кроули, признаться, самую малость замедлил время – это получилось инстинктивно – и крепко схватил ангела за предплечье, пока тот падал, с нечеловеческим усилием подтянул к себе. Потом, для надежности, обхватил его за талию и за плечи и прижался к нему так тесно, что почувствовал, как у ангела испуганно бьется сердце. Азирафаэль оглянулся туда, где стоял прежде – там уже зияла дыра с торчащими поломанными деревяшками, – а затем его лицо поравнялось с лицом Кроули. Демону пришлось слегка отстраниться, чтобы они не столкнулись носами. «Нам надо помочь людям», – сказал Азирафаэль тихо. «Ага», – с запозданием откликнулся Кроули и отпустил его. Это странное объятие длилось вечность и оборвалось очень быстро. И после этого они расстались на двадцать один год и... так далее. Но кто ж об этом упомянет? Да, веселиться они всегда умели. Это сейчас Азирафаэль шугается от его прикосновений, даже в глаза не смотрит, а вот в былые времена... Надо же, как портит Америка. Кроули отчаянно хотелось разузнать, что приключилось с Азирафаэлем, откуда в нем возникла такая перемена, но их беседа, поддерживающая иллюзию перемирия, его успокоила. Он не хотел ссориться. Если бы он хотел ссориться, он бы непременно прицепился к фразе «Наверное, ты искал среди демонов такого, но не нашел. Нашел только меня». Что за глупость? Кого он искал? Что за упрямое отсутствие веры в свою исключительность? Вот с Азирафаэлем всегда так. Он до конца будет убежден, что Кроули искренне заинтересован кем угодно, но не им. А возле него Кроули вьется, только чтобы искусить, замарать и осквернить. Ну, конечно, демон, что с него взять. Демоны-то не умеют дружить, любить. Благоговеть. Да, правда, соблазнил едой, заставил соврать Гавриилу – в те времена Кроули чувствовал себя настолько дерзким, что даже решился сделать шаг навстречу. Сейчас он, конечно, так бы не поступил... Любопытно, а задавался ли Азирафаэлем когда-нибудь вопросом, почему Кроули никогда не настаивает? Почему сталкивается с отказом и тут же идет на попятную? Нет, глупой ангельской голове явно не до этого. Ведь надо же бороться с невидимым врагом. Надо вспоминать историю четырехтысячелетней давности. Подумав об этом, Кроули шумно фыркнул. Яростно схватил подушку и отвернулся вместе с ней от Азирафаэля. Нет, ссориться нельзя категорически. Не когда Азирафаэль вознамерился переехать. Пусть обвиняет, ругается, вспоминает старые годы, что угодно. Лишь бы остался. Они провели друг с другом уже рекордное количество времени, и Кроули с опасением ожидал, когда их совместное путешествие подойдет к концу. Он и поездку-то в Голливуд задумал только бы как-то отвлечься от предстоящей удушающей тоски. После ипподрома была жуткая тоска. Первые месяцы ему постоянно снилось то объятие. И когда он просыпался, в нем были свежи ощущения, как он держит Азирафаэля в своих руках. Это было невыносимо. Он все лежал и не мог заснуть из-за какой-то тупой боли в груди. Вот мы идиоты, поражался он. Мы уже давно могли быть вместе, а мы все еще разыгрываем этот нелепый спектакль. В чем твоя проблема? – гаркнул он на самого себя мысленно. Вскочи, подойди к нему – да и все. Он же не против. Он никогда не был против. Немного надавить, и он сломается. Да даже не сломается, а... Кроули не вскакивал. Он слышал, как Азирафаэль переворачивает страницы книги, а потом закрывает ее. Как он гасит керосиновую лампу. Кроули слышал, как он укладывается в постель. А потом, внезапно, он вдруг услышал очень тихое, сказанное лишь одними губами: – С Рождеством, мой дорогой. Кроули зажмурился, стараясь не двигаться и ничем не выдать то, что он не спит. Бедный, бедный, запутавшийся ангел. Кроули прекрасно знал это чувство – когда внутри скапливается много любви, а девать ее некуда, и она, неиспользуемая, как будто подгнивает, превращается во что-то уродливое, искаженное, в постоянный страх, неуверенность, ревность, метания. Наверное, для ангела это еще мучительнее – он создан для любви, для того, чтобы отдавать любовь. Но кому ее отдавать? Демону?.. Это, должно быть, унизительно. Нет, с этим нужно что-то делать. Срочно нужно что-то делать, пока это не разорвало их обоих на части.