Точка излома

Вся последующая неделя, которая уже почти подошла к концу, прошла монотонно. Мама всё так же злилась из-за рубашки. Отца я видел только утром, да и то лишь если вставал раньше некуда. Оля стала в несколько сотен раз нервнее: то разлитые чернила в тетрадях, то вещи, раскиданы на парте, когда она отлучалась из кабинета на пару минут. Хотел бы я взглянуть на эту одноклассницу, которая так мстит за свой «предмет воздыхания», но не при таких обстоятельствах. *** Всю пятницу, да и всю неделю, я всё так же не понимал, зачем Рома вмешался в ситуацию и вообще пришёл в раздевалку в понедельник. Я не смог поговорить с ним о том инциденте, а после угрозы не решался обсудить это ни с кем другим. с Сашей разговаривал только в кабинете, можно было и в коридоре, Исаев бы ко мне, наверное, не подошёл после той взбучки, но косые взгляды прилетали как пули. Но он сразу менялся, стоило Вишневецкому подойти к нему, не понимаю, как Саша так влияет на Исаева. Начался четвёртый урок — химия. Меня вызвали к доске. Я пялил на формулы, но ни черта не понимал. Саша, который сам не был химиком от бога, что-то жестикулировал мне, смотря в учебник. Полина на первой парте, пока учитель не видит, показывала подсказки написанные на ладони. Рома, судя по выражению его лица, хотел меня придушить, поэтому я особо не пользовался этими привилегиями. Я мог так простоять до конца урока, но дверь в кабинет резко распахнулась. Влетела завуч и чуть ли не кинула Олю на пол. У неё был разбит нос, волосы растрёпаны. А следом за ней закинули девчонку немаленьких размеров, с рыжими волосами, которые выглядели как гнездо. Лицо у неё было намного хуже, чем у Оли: расцарапанное, с разбитым носом, рассечённой бровью и губой, всё в крови. Такому внешнему виду позавидовал бы любой гримёр фильмов ужасов. – Наталья Викторовна, посмотрите на этих нахалок! Я немного опоздала на урок, а они уже устроили! Захожу в кабинет, а эта ваша лицеистка Назарову об парту головой бьёт. Чтобы их в моём кабинете больше не было! Все взгляды в классе прилипли ко мне, а следом и к Оле, которую, как котёнка, держали за шкирку. Рома и Бяша смеялись, прикрываясь тетрадками, а Полина пыталась не смотреть на это кровавое месиво, пока Смирнова во всю уже шушукалась с соседкой по парте. Саша же с непониманием смотрел то на Олю, то на меня. – Ну... Ну и не будет! Вы нам только заменяете физику... Кха... Одноклассница Оли, закрывая лицо руками, ревела, чуть ли не срывая голос, если бы захрюкала, то была бы похожа на кабана с этим рёвом. – Назарова, голос не давали! Тебе вообще к медику надо, лицо своё видела?! – Завуч тряс эту Назарову за воротник рубашки, которой она, походу, протёрла все полы в классе, боюсь представить картину, в которой Оля швыряла из угла в угол свою одноклассницу, ведь сил ещё хватило... Оля, сложив руки на груди, пялила на лицо орущей женщины, хмурясь. С таким лицом она была похожа на маму. – Та отпустите меня уже! Как котёнка за шкирку держите! – выплюнула Оля, пытаясь вырваться из хватки разъярённой женщины. Лицо Натальи Викторовны, которая сразу же подскочила, как открылась дверь, было перекошено от шока. Она сделала шаг вперед, но завуч остановила её косым взглядом. – Тихо! – отчеканила их временная физичка, её голос был похож на рёв гиены. – Назарова! Сейчас же в медпункт! А потом ко мне в кабинет, и твои родители будут уже там. И твои тоже, – она кивнула в сторону Оли, которая всё это время продолжала косится на неё. Я всё так же стоял у доски, мои пальцы застыли на куске мела, пока события разворачивались прямо передо мной. Моё собственное химическое фиаско отошло на второй план, полностью вытесненное шоком от увиденного. Завуч оттолкнула Олю и потянула Назарову к выходу. Рыжая, шатаясь, поплелась за ней, словно марионетка с перерезанными нитями. Дверь кабинета громко хлопнула, оставляя за собой звенящую тишину. Хлопок двери вернула меня в реальность, и я подлетел к рядом стоящей Оле, у которой из носа хлестало фонтаном. Мама сойдёт с ума от ещё одной испорченной рубашки. Мои ладони легли на щёки Оли, закидывая её голову назад, чтобы остановить кровотечение, от чего она закашляла. Струйка потекла по щеке. Сзади появилась Наталья Викторовна, которая, когда начала понимать всю ситуацию, подлетела как ошпаренная. – Оля, что случилось?! Что вы там вообще устроили?! – Она встала рядом с ней и слегка наклонилась, чтобы оказаться на одном уровне. – Ваше счастье, что я её жирную морду об кафель бить не начала! – Оля, огрызаясь, закатила глаза. – Я не спрашиваю, обо что бить её хотела! Зачем ты на неё вообще налетела, ты её лицо видела?! А что, если шрамы останутся, что родителям говорить?! – Я захожу в кабинет, а эта жировая прослойка плюёт в мою тетрадь! Это уже третья испорченная тетрадь за эту неделю! Нужно было ей харю ещё в понедельник разбить за подножку! В классе установилась тяжелая, почти осязаемая тишина, в которой каждый звук казался неестественно громким. Лихорадочный, змеиный шепот за партами, прерываемый нервным скрипом стульев и тяжелым дыханием Натальи Викторовны. Багровое пятно на линолеуме возле первых парт, которое притягивает взгляды как магнит, вызывая у одних тошноту, а у других — дикий восторг. Рома смотрел на Олю с нескрываемым азартом. В его глазах читалось нечто вроде уважения. Он медленно откинулся на спинку стула, крутя в руках ручку, как нож, что-то говоря бяше. Он сидел с открытым ртом, то и дело взлохмачивая волосы. Его смех сменился нервным возбуждением. А Вишневецкий не присоединился к общему гулу. Его реакция была самой спокойной, но оттого и самой странной. Он внимательно смотрел на Олю, переводя взгляд на её окровавленные кулаки, а затем на меня. В его взгляде не было шока — скорее холодный, почти исследовательский интерес. Кровь пачкала мои пальцы, смешиваясь с белой пылью от мела — серое и красное, уродливое сочетание. Оля дернулась, пытаясь высвободиться, но я держал крепко. Сердце колотилось где-то в горле. Пока я всю неделю трясся от каждого шороха и косых взглядов Исаева, моя маленькая сестра вела свою собственную войну. И, судя по всему, победила в ней куда более жестокими методами. — Тише ты, — шикнул я, чувствуя, как липкое тепло просачивается сквозь пальцы. — Замолчи, Оля. Мало тебе проблем? Наталья Викторовна всплеснула руками. Её лицо, обычно бледное и строгое, сейчас пошло красными пятнами. Она была классным руководителем Оли и, кажется, только сейчас осознала масштаб катастрофы. Это не была обычная девчачья потасовка с выдиранием волос. Это была бойня. — Третья?! — переспросила учительница, хватаясь за сердце. — Оля, почему ты не пришла ко мне? Почему не сказала? Самосуд — это не выход! Ты же девочка! — А толку вам говорить? — от громкости тона Наталья Викторовна вздрогнула. — Вы бы погрозили ей пальчиком, а она бы завтра мне в портфель нассала. Нет уж. Теперь Назарова знает: тронешь мои вещи — будешь жрать парту. Весь класс затаил дыхание. Даже Рома перестал ухмыляться и подался вперед, с каким-то новым, странным интересом разглядывая мою сестру. Бяша рядом с ним тихо присвистнул: — Ни фига себе малявка дает, на... — Петров, веди её в медпункт! Живо! — скомандовала Наталья Викторовна, окончательно потеряв самообладание. — Я сейчас... я должна догнать завуча. Господи, ну и пятница... Она едва не бегом выскочила из кабинета. Я потянул Олю за руку к выходу, стараясь не смотреть на одноклассников. В спину нам летел шепот. — Антон, — негромко окликнул меня Саша, когда мы подходили к выходу. Я обернулся. Он смотрел на Олю с каким-то странным выражением лица — то ли сочувствием, то ли уважением. — Если что... я здесь. Понял? Я коротко кивнул. Сейчас мне было не до Саши и не до его странного влияния на Исаева. В коридоре было пусто и гулко. Оля шла рядом, шмыгая носом, и её воинственный пыл постепенно угасал. Она выглядела маленькой, растрепанной и очень хрупкой, несмотря на всю ту ярость, которую только что выплеснула. — Тош, — тихо позвала она, когда мы свернули к лестнице. — Маме только не говори сразу, ладно? Скажи... Скажи, что я на физре упала, или не знаешь... Всё равно узнают. Я остановился и посмотрел на неё. Её рубашка была безнадежно испорчена, на щеке засыхала кровь, а глаза подозрительно блестели. — На физре об лицо Назаровой упала? — горько усмехнулся я. Оля, она же живого места на ней не оставила. Завуч это так не оставит. И родители Назаровой тоже. — Плевать, — она упрямо наклонила голову. — Зато она больше не подойдет. А ты... ты чего такой? Опять эти с кличками, или Рома? Я промолчал. Мне стало невыносимо стыдно. Моя младшая сестра, которую я должен был защищать, сама решала свои проблемы кулаками, пока я пытался понять, почему хулиган внезапно стал моими «телохранителем». В этом лесу, в этой школе, всё было вывернуто наизнанку. — Идем, «боксерша», — я приобнял её за плечи. — Сначала отмоем тебя, а потом будем думать, как спасать наши шкуры. Я чувствовал, что этот инцидент — только начало. Скоро в школу придут родители, поднимется крик, а тени в лесу, которые и так подобрались слишком близко, станут еще гуще. Ведь кровь, пролитая в стенах школы, всегда притягивала что-то очень нехорошее.

***

В медпункте воцарилась тяжелая, стерильная тишина, нарушаемая лишь всхлипами Назаровой и резким запахом спирта. Медсестра, побледневшая от увиденного, скорее всего, впервые за работу в школе, быстро развела девочек по разным углам. Оле она обрабатывала сбитые костяшки пальцев, которые начали опухать, а Назаровой — глубокие царапины на лице, и прикладывала лед к разбитому носу. Оля сидела на кушетке абсолютно неподвижно. Её взгляд был направлен в одну точку, а лицо казалось застывшей маской. Весь гнев улетучился, оставив после себя пугающую пустоту. Она даже не вскрикнула, когда йод коснулся ран. Я стоял у двери, не зная, куда деть руки. Я видел, как медсестра неодобрительно качает головой, и чувствовал, что этот инцидент просто так не замнут. Она сухо констатировала: – Переломов нет, но сотрясение у Назаровой под вопросом. Ждем директора и родителей. Она запретила Оле уходить до прихода взрослых, фактически взяв её под «арест» в кабинете. Дверь медпункта распахнулась с таким грохотом, что даже пузырьки с антисептиком на полках жалобно звякнули. На пороге возник директор — его лицо было багровым от гнева, а тяжелый взгляд сразу сфокусировался на Оле, которая сидела с забинтованными руками. Он не стал спрашивать о самочувствии девочек или деталях потасовки. Его первый вопрос прозвучал негромко, но от этого ледяного тона по коже пробежали мурашки: — Петрова, ты хоть понимаешь, что сегодня ты поставила крест не только на своей репутации, но и на спокойной жизни всей своей семьи? После этих слов в кабинете воцарилась мертвая тишина. Назарова, почувствовав поддержку власти, начала орать еще громче, а директор, не дожидаясь ответа, добавил: — Антон, выйди в коридор. Сейчас приедет милиция и ваш отец. Разговор будет долгим. В коридоре школы повисла тяжелая, гнетущая атмосфера. Эхо шагов по полу казалось оглушительным. Борис подошёл к дверям мед. кабинета на втором этаже, не снимая куртки. Его лицо, обычно суровое, сейчас казалось серым от усталости и плохо скрываемого страха за будущее Оли. Он увидел меня, прислонившегося к холодной стене у дверей медпункта, и подошел вплотную. — Рассказывай. Только быстро и без вранья, — голос отца был тихим, но в нем вибрировала опасная нота. Я начал сбивчиво объяснять про издевательства Назаровой, про то, как Олю довели, но он прервал меня коротким взмахом руки. — Мне плевать, что она сказала, Антон. Важно только то, что Оля СДЕЛАЛА. Ты понимаешь, что это не просто детская драка? Это нанесение телесных повреждений. Если родители этой девчонки подадут заявление… нас раздавят. Опять. Ты должен был ее остановить. Почему ты просто стоял?! — он тяжело оперся рукой о стену, и я увидел, как у отца дрожат пальцы. В этот момент я понял: он боится не директора, он боится, что семья снова станет изгоями. Я даже не мог объяснить отцу, что это было на уроке, и меня попросту не было рядом. Любое оправдание сейчас было бесполезно. В этот момент к медпункту подошел участковый — лейтенант с усталыми глазами и затертой папкой под мышкой. Он зашел в кабинет, окинул взглядом всхлипывающую Назарову с месивом на лице и забинтованные руки Оли, которая всё так же сидела неподвижно. Милиционер вздохнул, вытащил ручку и начал заполнять протокол, даже не глядя на директора. — Ну и дела у вас тут... — пробормотал он, осматривая лицо пострадавшей. — Тут не "поцапались", товарищ директор. Тут, судя по всему, сотрясение. Для девчонки — удар поставлен профессионально. Кто из них "боксер"?» Когда ему указали на хрупкую Олю, участковый на секунду замер, подняв брови. — Эта? М-да... Мала, да удала. Ну что, Петровы, готовьтесь. Это уже не школьный совет, это дело пахнет постановкой на учет в детскую комнату милиции, как минимум. А по-хорошему — полноценным разбирательством с компенсацией ущерба. Он посмотрел на Олю почти с жалостью, но закон есть закон. В воздухе отчетливо запахло настоящей бедой. – Борис, пройдите в кабинет, – лейтенант посмотрел на отца из открытой двери. – А ты, Антон, иди на уроки, нечего уши греть. Дверь кабинета закрылась перед моим носом с глухим, окончательным стуком. Я успел лишь заметить, как отец, тяжело дыша, сел на край стула, а директор начал выкладывать на стол какие-то бумаги. В этом закрытом пространстве сейчас решалась судьба нашей семьи, а я — был выставлен вон, как нашкодивший первоклашка. В ту же секунду по коридорам разнесся резкий, дребезжащий звонок. Двери классов распахнулись, и тишина мгновенно сменилась хаосом. Мимо меня проносились младшеклассники, кто-то смеялся, кто-то спорил о сорванном уроке, но для меня весь этот шум превратился в белый гул. Я спускался по лестнице, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости и страха за Олю. В голове крутился ледяной голос директора и дрожащие руки отца. Меня занесло в тупик крыла рядом с раздевалкой. Не успел я прийти в себя, как чья-то тяжелая рука легла на плечо. Это был Ромка. Рядом, как всегда, приплясывал Бяша, а чуть в стороне стоял Саша, внимательно наблюдая за моей реакцией. Пятифан сдвинул брови, кулаки непроизвольно сжались. – Очкарик, ты че, на тебе лица нет. Бяша вытаращил глаза, нервно потирая нос. – Слышь, на... ты как будто призрака увидел, честное слово, на! Они оба что, издеваются? Они видели и слышали, что произошло. Саша же спокойно кивнул, не дожидаясь каких либо слов от меня. – Видел, как какой-то мужик в школу зашёл. Батя твой? Серьезно всё так? Я, запинаясь и глотая слова, выложил им всё: и про Назарову, и про то, как Оля не выдержала, и про приехавшую милицию. Когда закончил, в кругу повисла тишина, которую прервал свист Бяши. — Ни фига себе Олька выдала, на... Уважуха, конечно, но проблем теперь выше крыши, на! — пробормотал он. Саша, который до этого молчал, подошёл ближе. Он достал из бокового кармана рюкзака ручку и, взмахнув рукой, быстро написал на моей ладони несколько цифр. — Слушай сюда, Антох, — голос Саши был непривычно твердым. — Директор — старый сухарь, он будет давить до конца. Назаровы тоже просто так не отстанут. Но у моей семьи есть пара знакомых, которые знают, как правильно разговаривать с такими «пострадавшими». Вот мой номер. Я прожигал номер телефона на ладони, не понимая, чем мне это поможет. — Сегодня вечером, в семь, встретимся у старой заброшенной котельной, — добавил Саша, хлопнув меня по плечу. — Приходи один. Разберемся. Мы наших в беде не бросаем. Ромка от этого «наших» перекосился, а Бяша подмигнул, хотя в его глазах всё еще читалось беспокойство. Мы остались стоять у раздевалки, порой я поглядывал на заветный номер. Впервые за этот бесконечный день показалось, что выход из этого кошмара всё-таки существует.