Точка излома

Неделя длилась долго и была пропитана странным напряжением в сопровождении простуды. Казалось, только вчера Юра и Саша были готовы убить друг друга, но уже к середине четверга они помирились. Причём так быстро, будто никакой ссоры и не было — снова смеялись над своими шутками и вели себя как ни в чем не бывало. Единственное, что не давало мне забыть о произошедшем, — фингал, который начал сходить с лица Саши, и ссадина Юры на подбородке, которая никак не изменилась. Юра... Он словно поставил себе цель превратить мою жизнь в аттракцион: при каждом удобном случае он искал повод меня подколоть. То «случайно» заденет плечом в коридоре, то отпустит едкий комментарий по поводу моего внешнего вида или речи. Я начал находить спасение в компании Бяши. С ним было проще — он не лез в душу, не строил из себя невесть что, и его бесхитростная болтовня помогала хоть немного отвлечься от липкого чувства тревоги. А вот с Полиной всё было иначе. Я буквально обходил её стороной. Если она заходила в класс — я утыкался в тетрадь. Странно, но она словно и не замечала моих маневров. Её безмятежность и лёгкая улыбка при встречах вводили меня в ступор: неужели я настолько незаметен, или ей просто всё равно? Зато меня заметила Катя. На переменах она то и дело оказывалась поблизости, кокетливо поправляла волосы и буквально стреляла глазками в мою сторону и не теряла шанса спросить что-то. Этот её игривый, изучающий прищур заставлял меня чувствовать себя крайне некомфортно — казалось, она знает о моих страхах гораздо больше, чем я о них. Но хуже всего был Рома. Конечно, он всё так же пускал язвы в мою сторону, но эти язвы были менее значимые для меня. Однако, он чаще стал сверлить меня взглядом. Куда бы я ни пошёл, я чувствовал на себе этот тяжёлый, немигающий взгляд, от которого на стену лезть хочется. Это напрягало больше, чем любая открытая угроза. И вот настала суббота. Я сидел за столом в своей комнате, обложившись учебниками. В доме висела та самая тяжёлая тишина, которая бывает перед грозой. Я пытался сосредоточиться на последнем предмете, химии, но формулы расплывались перед глазами. Тишину разорвал оглушительный грохот. Оля с такой силой хлопнула дверью в свою комнату, что я буквально вскочил со стула. В груди всё сжалось. Поняв, что тишина закончилась, я вышел из комнаты и услышал, как снизу доносятся резкие, злые голоса. Спустившись на первый этаж, я замер. Мама и отец стояли друг против друга, как два врага на поле боя. Воздух здесь можно было рубить топором. — Ты думаешь, мне легко?! — кричала мама, её лицо раскраснелось от гнева и обиды. — Я тащу на себе всё: дом, детей, твои вечные претензии! Ты хоть раз спросил, как я себя чувствую? — Твои чувства не оплатят счета! — рявкнул в ответ отец, ударив кулаком по кухонному столу. — Я вкалываю, чтобы у вас всё было, а в ответ получаю только нытьё и недовольную мину! Хватит с меня этого цирка! — Так уходи! Если тебе так в тягость семья — дверь там! — мама указала дрожащей рукой на выход. Я шагнул в кухню, чувствуя, как внутри всё дрожит от страха и ярости одновременно. — Мам, пап, пожалуйста, — мой голос дрогнул. — Хватит орать. Посмотрите на себя! Вы же из-за ерунды ссоритесь. Давайте просто успокоимся! Отец резко развернулся ко мне, его глаза потемнели от ярости. — А тебя кто спрашивал? Марш к себе! Не дорос ещё родителей учить! — Борис, не смей на него орать! — вскинулась мама, но тут же повернулась ко мне: — Уйди, не лезь под руку, когда взрослые разговаривают! Это было как удар под дых. Они даже не слышали меня. Они были слишком заняты своей ненавистью друг к другу. — Ты вообще слышишь, что я говорю?! — голос мамы сорвался на визг. Она стояла у окна, сжимая в руках кухонное полотенце так, будто хотела его разорвать. — Мы переехали сюда только из-за тебя! Я бросила всё, а ты даже не можешь провести день с семьей без своих вечных попреков! — Из-за меня?! — отец сделал шаг вперед, его лицо побагровело. — Я вкалывал на этой чертовой работе, чтобы у вас были шмотки, еда и крыша над головой! Ты хоть представляешь, чего мне стоит этот «спокойный» быт в этой глуши? А ты только и знаешь, что ныть о своих несбывшихся мечтах! — О моих мечтах?! — мама истерично хохотнула, швырнув полотенце на стол. — Да ты превратил мою жизнь в бесконечное ожидание! Ты приходишь домой как в гостиницу, тебе плевать на детей, плевать на то, что Антон ходит сам не свой, а Оля… — Не впутывай сюда детей! — рявкнул отец, ударив по столешнице второй раз с такой силой, что подпрыгнула сахарница. — Ты сама их накручиваешь своими истериками! Посмотри на себя, ты же ненормальная! Вечно ищешь повод, чтобы сорваться! — Я ненормальная?! Это ты сделал меня такой! Своим холодом, своим безразличием! Ты как стена, Борь! Об тебя только расшибиться можно! Мне казалось, что стены кухни сжимаются. — Хватит! — Я попытался вклиниться в их крики, чувствуя, как в горле встает ком. — Мам, пап, вы же просто уничтожаете друг друга. Оля там, может, от злости места себе не находит, она всё слышит! — А ну пошел вон! — отец снова резко развернулся ко мне, в его глазах полыхала ярость, которую он не успел остудить. — Тебя вообще не спрашивали! Иди в свою комнату и не смей нос совать в наши дела! — Антон, уходи, — бросила мама, даже не глядя на меня, продолжая сверлить отца ненавидящим взглядом. — Мы сами разберемся. Не лезь под горячую руку! Меня будто кипятком обварило. Эта несправедливость, это их неумение просто остановиться и увидеть, что они делают с нами, взорвали во мне плотину. — Да как вы не понимаете?! — закричал я, чувствуя, что быть спокойным здесь не получится. — Вы же не «разбираетесь», вы просто ненавидите друг друга! Вам лишь бы побольнее укусить! Я развернулся и, не оглядываясь, вылетел из кухни. Сердце колотилось в самых висках. Я взлетел по лестнице и, почти не соображая, что делаю, хотел рвануть дверь в комнату Оли, но взял себя в руки. Я тихо нажал на ручку двери и вошел. В комнате было светло и просторно. Оля сидела на полу, прижавшись спиной к кровати и обхватив колени руками. Она не плакала — её лицо было напряженным, а в глазах всё еще догорали искры ярости. — Уйди, — процедила она, не глядя на меня. — Твоих истерик мне еще тут не хватало. Мало эти орут, так еще и ты начнёшь... Я вздохнул, чувствуя, как уходит остаток моего собственного гнева, сменяясь тяжелой виной. — Прости, Оль. Я... я не должен был так орать тогда. – Перед глазами всплыл обрывок из памяти, как я буквально ни за что прогнал Олю. – Прости, что сорвался на тебя. Мне правда жаль. Я тихо притворил дверь, стараясь, чтобы петли не скрипнули и присел рядом с Олей. — От твоих «прости» легче не становится, — Она наконец подняла на меня взгляд. — Ты же сам видел, что внизу происходит. Они как будто специально ищут, куда побольнее ударить. – Оля уткнулась лбом в колени. – Лучше бы просто разошлись и не мучили ни себя, ни нас. Я уже взрослая и всё понимаю, но не их позицию. Оля произнесла это тихо, почти буднично. И от этой её спокойной интонации мне стало ещё не по себе, чем от криков за дверью. Когда ребёнок рассуждает о разводе родителей как о «лучшем варианте», это значит, что лимит его терпения выгорел дотла. Я замолчал, не зная, что на это ответить. Спорить? Говорить, что всё наладится? Это было бы ложью, и она бы это почувствовала. — Ты тоже так думаешь, да? — она подняла на меня глаза, и в них была только бесконечная усталость. — Они же просто мучают друг друга. И нас заодно. Этот злится, потому что не может ничего изменить, мама истерит, потому что устала... Антон, зачем это всё? Родители... Они так долго строили этот брак, что теперь, когда он трещит по швам, они боятся разойтись, потому что не знают, куда идти. И самое паршивое — они превратили нас в свидетелей своего краха, даже не понимая, что каждый их крик выжигает в нас что-то живое. Они не со зла это делают, они просто... сломались. И чинить друг друга уже не хотят. — Знаешь, Оль... Если посмотреть на это со стороны, наши родители сейчас ведут себя как дети. Он кричит не на маму — он кричит на свою беспомощность. Мама не просто истерит — это её способ защиты, её «дом», где ей не так обидно. Они попали в замкнутый круг: один задевает другого, другой защищается нападением, а мы с тобой — просто случайные прохожие в этом случае. Оля грустно усмехнулась, услышав моё сравнение, но добавлять комментарии не стала. – Развод — возможно, единственный шанс перестать быть врагами. Иногда людям нужно разойтись, чтобы снова стать просто людьми, а не ходячими обидами. Но с тобой я согласен, в их ситуации сохранять брак ради детей, как они говорят, неразумно и даже глупо. И «зачем это всё» — это про их личный кризис, их неспособность повзрослеть внутри брака. Главное, что ты должна понять: их война — это не наша вина. И мы не обязаны быть их громоотводом. Я замолчал. Вскоре внизу стало тише. Эта тишина была какой-то неестественной, будто дом набрал в легкие воздуха и боялся выдохнуть. Прошло десять минут, двадцать. Мы поговорили еще немного, обсуждая всякую ерунду, лишь бы не возвращаться к этой теме. В какой-то момент Оля вдруг замолчала, а потом резко подалась ко мне и крепко, до хруста, обняла. Я прижал её к себе, чувствуя, как она уткнулась носом в мою футболку. В этом жесте было всё: и прощение за мои крики, и поиск защиты от того холода, который поселился между нами. Мы не успели просидеть так и минуты, как тишину дома вспорол резкий звонок телефона. Снизу никто не подходил, и аппарат продолжал надрываться, заполняя коридор настойчивым звуком. Оля разворчалась, сетуя на то, почему всё вечно случается в самые неподходящие моменты. Я лишь усмехнулся, глядя на её нахмуренное лицо, после чего мы вместе вышли из комнаты и стали спускаться по лестнице на первый этаж. — Ну почему именно сейчас, а? — проворчала она уже десятый раз, — как будто все специально издеваются. В коридоре было пусто. Оля со злостью схватила трубку, готовая, кажется, накричать на любого, кто посмел позвонить в такой момент. — Да! — рявкнула она, но тут же её взгляд смягчился, и она протянула трубку мне. — На, это тебя. Саша. Я взял холодную пластмассовую трубку. Голос Саши звучал непривычно бодро и громко на фоне нашего «склепа». — Антош, привет! Слушай, если не против опять прийти ко мне с ночёвкой, расклад такой: мои родители сегодня культурно просвещаются. Отчим с мамой в город уезжают, у них билеты в театр, а потом у них столик в ресторане забронирован и номер в отеле. Короче, дом в нашем распоряжении до утра! Давай к нам, не кисни дома. Я замялся, косясь на Олю. Она стояла рядом, прислонившись к стене, и внимательно слушала. — Кто там будет? — спросил я. — Да почти все наши! Юра, Рома с Полинкой уже на низком старте, даже Катька обещала подтянуться. Жалко, Игоря не будет, он с родителями уезжает к бабушке на юбилей. Давай, Антош. Будет весело! Я накрыл трубку ладонью и посмотрел на сестру. — Саша меня зовёт к себе. Его родители уезжают в город, и он предлагает остаться у него на ночь. Оля отвела глаза, ковыряя пальцем обои. Я видел, что ей не хочется оставаться здесь, в этом доме, где стены до сих пор вибрируют от недавнего крика. Но и напрашиваться она не станет — слишком гордая. — Иди, — тихо сказала она. — Всё равно здесь делать нечего. Только... не задерживайся до завтрашнего вечера, ладно? Я чувствовал укол совести. Оставить её здесь одну «сторожить» родителей — паршивая затея. Но и присутствие Ромы в списке гостей заставило меня насторожиться. Но недолго ломаясь, я согласился. — Алло, Саш? — я снова прижал трубку к уху. — Постараюсь прийти через час, нужно только отпроситься... – Вот и отлично, я тогда пойду... Ай! – Вишневецкий шикнул в трубку. — Саш, ты чего? — обеспокоенно спросил я, прислушиваясь к шорохам на том конце телефона. — Да блин... крысы это! — прошипел Саша, видимо, пытаясь кого-то поймать. — Ручные мои. Одна, зараза, под футболку залезла и когтями по ребрам чешет. Щекотно, капец! Я на мгновение завис, пытаясь переварить услышанное. — Крысы? Откуда они у тебя? Я же был у тебя во вторник, ни одной не видел. — А, ну так я их в родительскую комнату перенёс ещё утром тогда, — послышался приглушенный смешок. — Решил унести от греха подальше. Мало ли, как бы ты отреагировал? Вдруг ты их боишься или брезгуешь, не хотел тебя пугать раньше времени. Ладно, Тош, давай, закругляюсь, а то этот десантник сейчас мне все бока издерет. Жду! В трубке раздались короткие гудки. Я медленно положил её на рычаг. Оля, ничего не сказав, лишь бросила на меня недолгий взгляд и поднялась к себе в комнату. Я остался один в пустом коридоре. Нужно было сделать самое сложное — получить «добро» на уход. Я направился в родительскую, где мама поливала орхидеи. — Мам, — осторожно начал я, — можно мне к Саше пойти? Его родители в город уехали, он почти всех наших зовет с ночевкой... Мама даже не обернулась. Она продолжала механически поливать и без того влажную землю, и в её молчании чувствовалась какая-то холодная отстраненность. – Кто это «наши»? – Ну ты их не знаешь... Рома, Юра, Полина с Катей, ну и сам Саша. — Спрашивай у отца, Антон, — глухо бросила она. — Как он решит, так и будет. Сердце неприятно ёкнуло. Идти к отцу сейчас, когда в доме и так всё наэлектризовано, было всё равно что прыгать в клетку к медведю. Но желание вырваться из этих стен к друзьям и «ручным крысам» Саши было сильнее страха. В гостиной было светло, отец смотрел телевизор. На экране гремели выстрелы и визжали тормоза — шел какой-то старый криминальный боевик. Отец сидел на диване, не шевелясь, полностью погруженный в сюжет. — Пап? — я замер в дверях. Он медленно повернул голову. Взгляд у него был тяжелый, уставший, но, к моему удивлению, уже не такой злой. — Чего тебе, Антон? — Сашка зовет к себе с ночевкой. У него родители уехали. Можно мне? Отец на секунду задумался, барабаня пальцами по подлокотнику дивана. — Никуда ты не пойдёшь. Дома сиди. Матери поможешь, дел полно. Я почувствовал, как внутри закипает. Какая помощь? Мама закрылась в комнате и никого видеть не хочет, а он просто пытается отыграться на мне за то, что не смог доказать свою правоту ей. — Какая помощь, пап? — я прищурился. — Ты же понимаешь, что сейчас просто хочешь, чтобы всем было так же хреново, как тебе. — Ты как с отцом разговариваешь? Умный стал слишком? — Да не умный, — я не отводил глаз, хотя внутри всё сжималось. — Просто честный. Ты меня дома маринуешь не из-за дел. Тебе просто обидно, что с мамой не вышло по-твоему, и ты теперь на мне «власть» показываешь. Тебе реально легче станет, если я тут в углу буду сидеть и на ваши разборки смотреть? Вот эти слова его и задели. Я прямо увидел, как у него желваки заходили. Я ударил по самому больному — по его самолюбию, по тому факту, что я вижу его насквозь. Он ведь всегда хотел быть для нас авторитетом, «каменной стеной», а тут я по сути сказал ему, что он просто слабый и злой в этот момент. Минута была такая... затяжная. Казалось, он сейчас или взорвётся, или вообще меня запрёт. Он молчал, сверля меня взглядом, и я понимал: он бы, может, и отпустил, но теперь не хочет «сдаваться», потому что я его зацепил. — Значит, «власть показываю»? — тихо, с какой-то опасной хрипотцой переспросил он. — Ну, раз ты такой проницательный, то должен понимать: пока ты в этом доме живёшь, правила здесь мои. И правила такие — ты остаёшься. Я цокнул языком, разворачиваясь в сторону коридора. Уже хотел уйти, хлопнув дверью, но он вдруг добавил, не глядя на меня: — Катись ты куда подальше. Смотреть на тебя тошно. Чтобы завтра в двенадцать был дома как штык. Понял? Я ничего не ответил, просто кивнул и вышел. Победил? Вроде да. Но на душе было паршиво, потому что я знал: он отпустил меня не потому, что передумал, а потому, что мои слова попали в цель, и ему стало слишком неловко оставлять меня рядом.

***

Солнце стояло в зените, заливая ярким светом улицу. Я замер перед массивными коваными воротами Сашиного дома. Я долго колебался, разглядывая блестящую медную кнопку звонка. В голове пронеслось: «А вдруг они обедают? Или у них гости?» Но, переборов неловкость, я всё же нажал. Тишину двора нарушила мелодичная многоголосая трель, которая эхом отозвалась где-то глубоко в доме. Дверь ворот мне открыл Саша. На фоне морозной улицы он выглядел слишком «по-домашнему». На нем была широкая черная футболка с выцветшим и уже потрескавшимся принтом — кажется, это был логотип какой-то рок-группы или просто агрессивный рисунок с черепом, типичный для рынков начала 2000-х. Футболка висела на нем чуть мешковато. Снизу — тёмно-красные спортивные штаны с тремя белыми полосками по бокам, те самые «треники», у которых колени вечно вытягивались «пузырями». — Тоха! Ну ты даешь, я думал, ты уже не придешь! — Саша широко улыбнулся, и мы быстро обнялись. Понимая, как это может выглядеть со стороны, мы сразу же отлипли друг от друга. От Саши пахло теплом и чем-то сладковатым. Он поежился от резкого порыва холодного ветра, обхватив себя руками за плечи. — Давай, пошли быстрее в дом, — затараторил он, подталкивая меня в плечо, — а то выстудим всё, мама ворчать будет. Залетай! Мы прошли через внутренний двор, и Саша открыл дверь в дом. Я зашёл в большую прихожую, и тяжелая дверь с глухим стуком закрылась. Внутри было тепло. Я сразу перевёл взгляд на вешалку: висело изящное светлое пальто Полины. Сердце на мгновение екнуло — значит, она уже здесь. Рядом знакомая куртка Ромы, он носил её редко, чаще всего я видел его в кожанке. А рядом на крючке висела тёмная норковая шуба. Пока я начал снимать куртку, внимание тут же переключилось на огромное зеркало в позолоченной раме. Перед ним стояла женщина, и я на секунду замер. Это была невероятная женская копия Саши: те же черты лица, тот же разлёт бровей, чуть лукавый взгляд. Светлые волосы. Женщина аккуратно накручивала локон на горячую плойку, и в воздухе плыл тонкий аромат лака для волос и дорогого парфюма. В жизни мама Вишневецкого выглядела куда эффектнее, чем на том фото, что я видел у Саши. Чёрное приталенное платье с вырезом лодочка и открытыми плечами прекрасно подчёркивало фигуру. — Мам, знакомься, это Антон, — Саня приобнял её за плечи, и они на мгновение замерли в отражении – до безумия похожие. — Тош, это моя мама, Виктория Владимировна. Она выключила плойку и повернулась ко мне с мягкой, обезоруживающей улыбкой. — Очень приятно, Антон. Саша про тебя много рассказывал, — её голос был мягким и спокойным. — Здравствуйте, Виктория Владимировна, — я замялся, чувствуя, как краснею под её внимательным взглядом, из-за чего сразу отвернулся, вешая куртку с шапкой в рукаве на крючок. — Очень рад знакомству. Превосходно выглядите... Она улыбнулась, и эта улыбка была такой же искренней, как у Саши. — Спасибо, Антон. Но давай сразу договоримся: в этом доме официоз не в почете, — она протянула мне руку, украшенную изящным кольцом и браслетом. — Для друзей сына я просто тётя Вика. Договорились? — Договорились, тётя Вика, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение уходит. — Вот и славно. Разувайся и проходи, Полина и Рома уже у Сашки в комнате, — Виктория включила плойку для волос, поворачиваясь к зеркалу. — Саш, проводи гостя, и поторопи Диму, мне осталось только локоны довести до ума. Саша кивнул: — Хорошо, мам. Мы двинулись вглубь дома. Саня вполголоса пояснил: — Дима, Дмитрий Дмитриевич — это мой отчим. Мировой мужик, сам увидишь. Мы вошли в огромное пространство, где просторный зал плавно переходил в кухню. За столом сидел крепкий мужчина. Это и был дядя Дима. Широкоплечий, с «офицерской» осанкой. С мужественным лицом, четкими скулами и открытым, добрым взглядом. На висках — благородная седина, придающая ему статусности. Идеально сидящий чёрный костюм-тройка, белоснежная рубашка с запонками и классические часы на кожаном ремешке. — Здравствуйте. — вежливо сказал я и подошёл к столу. Дмитрий оторвался от газеты и отложил её, протянув мне руку. Хватка у него была железная. — Привет-привет, Антон. Рад видеть новые лица. Саша подошел следом, и дядя Дима, глядя на его широкие штаны, хмыкнул: — Сань, ну опять эти штаны. Ты в них как парусник в штиль. Смотри, зацепишься за что-нибудь — весь дом за собой утянешь. – Дмитрий усмехнулся и потер переносицу. – Ну признайся, не с Юркой поцапались, а штаниной зацепился и въехал глазом об край стола. — Да ладно тебе, дядь Дим, это стиль такой! — Саша закатил глаза и посмотрел на свои треники. Дмитрий Дмитриевич вздохнул и улыбнулся, и я заметил, что его взгляд, несмотря на напускную строгость, был очень теплым и внимательным. — Стиль — это когда удобно, а не когда пол подметаешь, — Дима в шутку ткнул Сашу пальцем в лоб и взъерошил его волосы. Пасынок, хотя и поджал губы, не смог сдержать улыбку. — Ладно, дело молодое. Антон. Чай, кофе? Или вы сразу в комнату? — Мы, наверное, в комнату сейчас. Я хотел Антону крыс показать, а потом, может, в приставку, пока Катька с Юрой не пришли. Просто от приставки только четыре джойстика, — отозвался Саня. Дмитрий Дмитриевич кивнул, внимательно посмотрев на меня. Было чувство, что он сканирует меня насквозь, но без злобы, а скорее с какой-то мудростью. — Ты, Антон, чем занимаешься? Санька рассказывал, что вы учитесь в одном классе, но я видел только твоих родителей и сестру. Как она, кстати, поживает там? Я слегка замялся, вспомнив сегодняшнюю ссору между родителями. Но тут на помощь пришёл Саня и ппротянул мне стакан с водой. Я отпил немного и поставил на стол. — Он рисует, — вставил Саша.— Мы изначально на почве того, что вместе сидим сошлись, а потом диалог сам с собой завязался. Вкус в литературе тоже схож. — Ну и хорошо, что сдружились. По взгляду видно – хороший человек. — Одобрил Дмитрий. — Ладно, молодежь, не буду вам мешать. Но утром жду полноценный отчет: что там у вас с посиделкой и кто в приставке победил. Он поднялся, поправил пиджак и направился к выходу из кухни. – Викуль, ну ты там скоро? – Когда шаги отчима стихли где-то в глубине дома, Саша повернулся ко мне. — Я же говорил — мировой мужик. А штаны мои его всегда смешат, это у нас уже традиция такая. Ну что, пошли в комнату? Мы направились к лестнице, которая возвышалась над залом. Саня шел впереди, перепрыгивая через ступеньку, и, распахнув дверь своей комнаты, с порога объявил: — Так, банда, у нас ещё плюс один, ждём ещё двоих. Рома, прислонившись спиной к стене, с интересом рассматривал фотографии на стене. Как только я прошёл вглубь комнаты и наши взгляды с Ромой встретились, его веселое выражение лица мгновенно испарилось. Еще секунду назад он давил лыбу от смешных фоток, но при виде меня его губы сжались в тонкую линию, а в глазах промелькнуло что-то среднее между раздражением и настороженностью. Полина даже не обернулась. Она сидела на ковре, полностью поглощенная общением с тремя дамбо-крысами. Одна из них, белая, как раз пыталась залезть ей в рукав свитера. — А, притащился всё-таки, — бросил Пятифан, стараясь придать голосу будничный тон, но я отчетливо уловил в нем нотку яда. — Я уж надеялся, ты там с Димоном на полчаса застрянешь. Саня, который в этот момент подходил к столу за кормом для грызунов, остановился и повернулся в нашу сторону, переводя взгляд с меня на Рому. Атмосфера в комнате ощутимо натянулась, как струна. Даже Полина, которая до этого ворковала с крысами, повернулась и выпрямилась, внимательно глядя на Рому. — Ром, ты чего? — Саша постарался перевести всё в шутку, хотя в голосе чувствовалась неловкость. — Антон наш друг, между прочим. И вообще, мы же договаривались — сегодня без твоих кислых мин. Рома встал с кровати, медленно поправляя чёрную футболку. Он был чуть выше меня и шире в плечах, и сейчас, его фигура казалась угрожающей. Он не сводил с меня глаз, будто выискивая повод для новой подколки или конфликта. — Да я что? Я ничего, — Рома прошел мимо меня, намеренно задев плечом. — Просто удивительно, как некоторые умеют втираться в доверие. Сначала к Сане, теперь вот к его родителям... Полина нахмурилась и встала с пола, отряхнув коленки на джинсах. — Ром, хватит. Ты ведешь себя как ребёнок! Антон — наш друг, и он здесь по приглашению Саши. Рома только хмыкнул, и посмотрел на Полину с какой-то странной, горькой усмешкой. Было ясно, что его перемена в лице связана не только с моим появлением, но и с тем, как Полина защищала меня. Саня, чувствуя, что вечер может пойти ко дну, не успев начаться, быстро вклинился между нами: — Так, народ, тормозим! Вы сюда пришли не отношения выяснять. Антон, забей, у Ромки просто сегодня день не задался, он походу не с той ноги встал. Я отвёл взгляд от Ромы, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело. Взгляд Пятифана буквально сверлил мой профиль. — Антон, смотри, какие они классные! — восторженно сказала Полина, наконец переведя на меня сияющие глаза. — Та, что чёрная — зовут Ирис, а серенькую — Нарцисс. Белую зовут Аляска — . Аляска вообще ручная, смотри, она даже не боится. Я подошёл поближе к большому, чисто прибранному вольеру, который стоял на невысокой тумбе рядом с изножьем кровати. Полина уже снова присела на коленях рядом, завороженно наблюдая за копошением внутри. Забыв на мгновение о колючем взгляде Ромы, я опустился рядом. Из вороха мягких салфеток и гамаков на меня высунулись три любопытные мордочки с огромными, похожими на блюдца, ушами «дамбо». — Знакомься, это наш женский батальон, — негромко сказал Саня, подходя к нам со спины. Его голос сразу потеплел, стоило ему заговорить о питомцах. — Каждая со своим характером. Первой ко мне подбежала Аляска. Она была ослепительно белой, как свежевыпавший снег, и её розовая мордочка смешно дергалась, когда она встала на задние лапки, опираясь на прутья. Она казалась самой бесстрашной: обнюхала мои пальцы так интенсивно, что я почувствовал щекотное прикосновение длинных белых усов. За ней, более грациозно и неспешно, вышла Ирис. Угольно-чёрная, с блестящей шерсткой. Она была похожа на маленькую тень. Ирис не спешила знакомиться — она села чуть поодаль, внимательно изучая меня своими глазами-бусинками, словно оценивая, можно ли мне доверять. А в самом углу, забавно зарывшись в гамак, сидела Нарцисс. Дымчато-серая, невероятно уютного цвета грозового облака, она выглядела самой спокойной и даже немного сонной. Саня, видя мой интерес, мягко отодвинул дверцу вольера. Его руки действовали удивительно ловко и осторожно. — Идите сюда, девочки — спокойно проговорил он. Саша запустил обе руки в вольер. Одним плавным движением он подхватил черную Ирис и серую Нарцисс. Одна тут же начала карабкаться по его предплечьям, ни капли не боясь хозяина. Ирис сразу попыталась залезть ему на плечо, а Нарцисс просто устроилась в его ладони, прикрыв глаза. Саня повернулся ко мне, держа обеих крыс, и, чуть наклонившись, протянул мне ту, что была поспокойнее. — На, держи Нарцисс. Она у нас самая ласковая, настоящая плюшевая игрушка. Не бойся, она не укусит, — он лучезарно улыбнулся мне. Я осторожно подставил ладони, сложенные лодочкой. Саня аккуратно пересадил серую самку мне в руки. Я поразился тому, какая она была легкая, почти невесомая, и при этом невероятно теплая. Маленькие розовые лапки с крошечными коготками цепко, но не больно, обхватили мои пальцы. Нарцисс на мгновение замерла, принюхиваясь, а потом ткнулась влажным носом мне в ладонь, вызывая невольную улыбку. — Ну вот, ты ей понравился, — заметила Полина, протягивая руку в вольер чтобы погладить Аляску. — Видишь, как она ушки прижала? Это значит, что ей комфортно. В этот момент я даже забыл, что в паре метров от нас стоит насупившийся Рома. Маленькое теплое существо в моих руках заставило все тревоги дня казаться какими-то мелкими и неважными. Рома стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его взгляд, обычно самоуверенный и дерзкий, сейчас казался каким-то странным — он во все глаза смотрел на крошечных зверьков, и в этом взгляде читалось не то брезгливость, не то скрытое опасение. Он явно не разделял всеобщего восторга. Саша, заметив это, широко улыбнулся. Он сделал шаг к Роме, протягивая ему Ирис, которая в этот момент деловито умывала мордочку, сидя у него на ладони. — Да ладно тебе, Ром, не стой как чужой! — весело подначил его Саня. — На, подержи Ирис. Она у нас самая боевая, настоящая амазонка. Тебе как раз под стать. Рома резко отшатнулся, словно ему предложили подержать оголенный провод. Его лицо исказилось в гримасе пренебрежения. — Убери это от меня, Сань, — процедил он, брезгливо фыркнув. — Я вообще-то собак предпочитаю, или котов. Нормальных хищников, а не этих... хвостатых недоразумений. От них же за версту подвалом несет. Он демонстративно отвернулся, делая вид, что его очень заинтересовал плакат на стене. — Подумаешь, хищник нашелся, — не выдержала Полина, аккуратно почесывая Аляску за ушком. — Я, может, тоже котов люблю. Но крысы умнее многих людей, уж поверь. Рома только злобно зыркнул на неё через плечо, но промолчал. Атмосфера снова стала колючей. Чтобы окончательно не испортить момент, Саня аккуратно забрал у меня пригревшуюся Нарцисс и вернул её в вольер. Убедившись, что все три «дамбо» в безопасности. Он выпрямился и посмотрел на всех присутствующих в комнате. — Ладно, — скомандовал он, похлопав в ладоши. — Хвостатые пошли отдыхать, а нам пора спускаться. Приставка внизу, пошлите. Рома, казалось, только этого и ждал. Он первым пошёл к двери, словно боялся, что одна из крыс внезапно выскочит из клетки и бросится ему вслед. Его брезгливое фырканье всё еще висело в воздухе. — Давай-давай, Ром, — хохотнул Саша, пропуская нас вперед. — Лети, «кошатник». Заодно и четвёртый джойстик проверь, он где-то под подушками валялся. Мы гуськом начали спускаться по широкой лестнице на первый этаж. Я шел за Полиной, стараясь не наступить ей на пятки, а сзади легко шёл Вишневецкий. Весь дом дышал каким-то особым, «семейным» спокойствием, которое Рома так старательно пытался нарушить своей колючестью. Когда мы спустились в зал, Рома уже вовсю хозяйничал у огромной плазмы. Он стоял на коленях на пушистом ковре, путаясь в проводах и что-то бормоча себе под нос. Услышав наши шаги, он обернулся, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Слышь, Антошка, — окликнул он меня, не вставая с пола. — Может, ты и в технике разбираешься? А то тут джойстик барахлит. Или ты только крыс за хвосты дергать мастер? Саня, который как раз подошёл к дивану, недовольно крякнул. — Ром, завязывай. Антон в гостях, а не на допросе. — Да я просто спрашиваю, — Рома картинно пожал плечами и, наконец, выпрямился, держа в руке черный джойстик. — Чего ты его как маленького опекаешь? Пусть покажет, на что способен. В футбол-то играть умеешь или только кляксы рисуешь? Он протянул мне контроллер, но сделал это так, будто бросал кость собаке. Было очевидно: сейчас начнется настоящая проверка на прочность, и футбольный матч на приставке станет для Ромы способом отыграться за свое минутное замешательство наверху, у вольера. Я почувствовал приятную тяжесть холодного пластика в руках. Игра шла как по маслу. Саша, устроившийся на спинке дивана прямо за моей спиной, то и дело вскрикивал от восторга, когда наши виртуальные игроки проводили очередную удачную атаку. — Антон, давай! В центр, в центр пробивай! — командовал он, едва не сваливаясь мне на плечи. Я вовремя нажал на кнопку, и мяч аккуратно влетел в левый угол ворот. — Есть! — выдохнул я, победно вскинув руку с джойстиком. Саша соскочил со спинки дивана и навалился на мою спину, принимаясь взлохмачивать мне волосы. — Красава! Вот это я понимаю — связка года. Ромка, ты как там, живой? Я мельком взглянул на Рому. Тот сидел в углу дивана, вцепившись в джойстик так, будто хотел его раздавить. Челюсти сжаты, взгляд тяжелый. Было видно, что проигрыш задел его за живое. — Да ладно вам, — мягко вмешалась Полина, сидевшая рядом с Ромой. — Вышла отличная игра. Очень динамично. Вы с Сашей правда хорошо сыграли. — Повезло просто, — буркнул Рома, отбрасывая джойстик. — Один дурацкий гол, и вы уже возомнили себя чемпионами. У меня просто кнопка паса через раз срабатывает, Саш, почини технику. Саня только усмехнулся, не обращая внимания на его ворчание. За окном уже заметно стемнело, и пространство погрузилась в уютные сумерки. — Так, ладно, — Саша махнул рукой в сторону лестницы. – Пойдемте наверх, там и поболтаем нормально. Я уже начал подниматься с дивана, как вдруг тишину дома прорезал мелодичный, приятный звук звонка. — О, а вот и подкрепление! — оживился Вишневецкий и скрылся в прихожей. Спустя минуту в зальную зону вошли Катя и Юра. Смирнова, как всегда, буквально ворвалась с улыбкой, а Юра шел следом и выглядя непривычно серьезным для вечера субботы. — Всем привет! — звонко сказала Катя, оглядывая нас. — Мы не сильно опоздали? Юра настаивал, что нам нужно зайти в магазин, так что вините его. Я прошёл навстречу гостям, чувствуя, как атмосфера в комнате меняется. — Привет! Да нет, вы как раз вовремя. Мы тут только закончили играть, Рома вот как раз... анализирует ошибки, — Полина не удержался от легкой подколки в сторону друга, заметив, как он нахмурился еще сильнее. — Анализирую? — Рома встал и оскалился Кате. — Я просто ждал, когда придут люди, которые умеют играть, а не просто жать на все кнопки подряд, да Петров? Я лишь проигнорировал подколку Ромы. — Ладно вам, идите куртки скидывайте, сейчас фильм на фон включим! — подал голос Саня, выходя из-за спин пришедших. Пока Смирнова и Исаев снова прошли в прихожую и раздевались, до нас долетали обрывки их перепалки. Было ясно, что вечер для них начался с выяснения отношений. Когда они наконец снова вошли в зал, Юра выглядел донельзя раздражённым — Всё, это был последний раз. Больше я с этой гадюкой никуда не пойду! Катя лишь фыркнула в ответ, закатив глаза, и начала расстёгивать свою нежно-розовую кофточку на замке. Под ней оказалась винтажная белая футболка с принтом клубники. — Подумаешь, какой нежный! Можно подумать, я тебя заставляла слушать. И вообще это не моя вина, что нам было по пути! — Она просто невыносимая, — продолжал Юра, обращаясь уже к нам, но глядя куда-то сквозь меня своим холодным, колючим взглядом. — Она долгая, пока соберется — полжизни пройдет. А пока мы шли, она успела пересказать мне биографии всех ваших одноклассников до третьего колена. У меня голова гудит, как трансформаторная будка. Гадюка говорливая, честное слово. Саня первым не выдержал и громко захохотал. — Да ладно тебе, Юр, зато не скучно было! Катюха в своем репертуаре. Полина тоже тихонько прыснула в ладонь, а Рома, кажется, даже забыл о своем позорном проигрыше в футбол, с интересом наблюдая за этой семейной сценой. Все вокруг заулыбались, обстановка разрядилась, но мне почему-то было совсем не смешно. Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. От присутствия Юры мне всегда становилось не по себе. В его манере чеканить слова было что-то давящее. Когда он смотрел на меня, мне казалось, что он видит все мои потайные мысли или просто заранее меня презирает. Его высокомерие, скрытое за маской интеллектуала перед друзьями, всегда заставляло меня внутренне сжиматься. — Ой, да замолчи ты уже, — проворчала Катя, толкая его локтем в бок. — Если бы ты не искал самый нормальный путь, чтобы не идти через сугробы двадцать минут, мы бы уже давно тут сидели. Тоже мне, скороход нашелся. Весь путь мне бубнил под ухо, как старый дед. Она продолжала ворчать, поправляя причёску. Юра же лишь тяжело вздохнул и взъерошил свои тёмные волосы, которые и без того торчали в разные стороны, бросив на меня короткий, пронизывающий взгляд. Я постарался отвести глаза, делая вид, что изучаю узоры на шторах Саши. Мы только что закончили играть в приставку, и в комнате еще висело эхо азартных выкриков и частого перестука кнопок джойстиков. Саша взял в руки пульт с дивана и переключил телевизор в режим кино. Экран на мгновение погас, а затем вспыхнул. По телевизору пока шла обычная реклама. — Так, народ, сворачиваем дискуссии, — бодро скомандовал Саша, потирая ладони. — Чтобы мы к середине фильма уже не клевали носом, распределяем обязанности. План такой: через десять минут здесь должен быть филиал пятизвездочного отеля, иначе будите спать на ковре. Он обернулся и начал раздавать указания с видом полководца: — Полина, Катя — вы на кухне. На вас бутерброды, салаты и всё, что можно жевать, не отрываясь от экрана, холодильник в вашем распоряжении. Рома, пошли со мной в кладовку за напитками и дополнительными пледами, там одному не унести. Саша на секунду замолчал, переведя взгляд на нас, и моё сердце на мгновение пропустило удар. — А вы, — Саша кивнул на меня и Юру, — займитесь залом. Нужно разложить этот диван-трансформер. Вы оба знаете, какой он капризный, так что вдвоем как раз справитесь. Юра, который уже подходил к краю дивана, резко замер. Он медленно выпрямился и перевел тяжелый, недоуменный взгляд на Сашу. — В смысле — «оба знаем»? — в его голосе прорезались холодные нотки. — Когда он успел так близко познакомиться с этим диваном? Саша, не заметив сгущающихся туч, беспечно отмахнулся: — Да во вторник же, когда он у меня на ночёвке оставался. Мы полчаса с этим механизмом воевали, пока он наконец не поддался. Так что в одиночку там ловить нечего, только пальцы прищемишь. В зале повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Юра медленно повернулся ко мне. Его челюсти были плотно сжаты, а в глазах застыло выражение, от которого мне захотелось провалиться сквозь землю. Он явно не ожидал услышать о наших посиделках. — На ночёвке, значит... — тихо, почти шепотом произнес Юра, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — А я-то думал, ты во вторник слишком гордый был, даже на звонки не отвечал. Видимо, изучение «капризных механизмов» оказалось важнее. Он начал демонстративно медленно обходить диван, не сводя с меня колючего взгляда. — Ну что, «знаток», — язвительно бросил он, — покажешь мастер-класс? Или ты только в присутствии Саши такой умелый? Не стой столбом, хватай за край. Или тебе нужно отдельное приглашение, как почетному гостю? Катя замерла у стены, прищурившись. Она переводила взгляд с Юры на меня, и в её глазах вспыхнул опасный огонек — она явно почувствовала, что между нами что-то происходит, и это «что-то» ей было очень интересно. Она словно видела нас насквозь. Рома и Полина, напротив, переглянулись с полным непониманием. — Эй, вы чего? — Полина неловко усмехнулась, глядя на взвинченного Юру. — Это же просто диван. Чего ты завёлся-то? Она тихонько дернула Рому за рукав, чувствуя, что атмосфера в комнате внезапно стала слишком наэлектризованной для обычного спора о мебели. Полина стояла в стороне, не понимая, почему невинное упоминание о ночёвке вызвало у Юры такую вспышку скрытой ярости. — Юр, да ладно тебе, — подал голос Саша, всё еще не понимая глубины проблемы. — Что ты так завелся? Ну, засиделись, мы даже вырубились быстро. Юра усмехнулся, но смех этот был сухим и коротким. — «Вырубились», значит. Как мило. А мне ты сказал, что у тебя телефон сел и ты лег пораньше, — он снова обратился ко мне, понизив голос так, чтобы слышал только я. — Интересно, какие еще детали вашего «совместного досуга» я пропустил? Катя, стоявшая чуть поодаль не сводила с нас глаз, переводя взгляд с моих задрожавших рук на побелевшие костяшки пальцев Юры. — Слушайте, — протянула она с характерной лисьей ухмылкой, — кажется, этот диван — не единственная сложная вещь в этой комнате. У вас тут прямо искры летят. Вы его разложите или прикончите быстрее? — Так, ало, Юр, что в этом такого, почему ты так завёлся?. – Саша всплеснул руками, не понимаю, в чем дело. Девчонки, — он обернулся к Кате и Полине, — давайте на кухню. Кать, Поль, берите инициативу в свои руки. Берите всё что понадобится. Спасайте положение, а то останемся голодными! Полина с облегчением кивнула, явно радуясь возможности покинуть зал, где от напряжения было трудно дышать. — Пошли, Кать, — она потянула подругу за руку. Катя не двинулась с места. Она медленно перевела взгляд с Саши на меня, задержавшись на секунду, а потом посмотрела в сторону Юры. В её глазах читался неприкрытый интерес — она явно не хотела пропускать самое интересное. — Ну конечно, — с иронией протянула она, поправляя волосы. — «Девчонки — на кухню». Как предсказуемо, Саш. Решил оставить мальчиков наедине, чтобы они окончательно друг друга этим диваном не пришибли? — Катя! — одернула её Полина, не желая тут задерживаться. — Иду-иду, — Катя усмехнулась и, проходя мимо меня, почти невесомо задела моё плечо. — Ты только держись тут, «герой вторника». Если что — кричи, мы не придём. Девочки сразу упорхнули в сторону кухни. Мы остались в зале под закадрированный голос из рекламы телевизора. Рома, который до этого стоял в стороне, сложив руки на груди, наконец не выдержал. Он медленно подошел ближе, окидывая меня брезгливым взглядом, словно я был каким-то досадным недоразумением, нарушающим их привычный круг. — Посмотри на него: он же сейчас в обморок упадет от собственной важности. Наш Антошка опять в центре драмы, как обычно. Он сделал шаг в мою сторону. — Ты вообще понимаешь, как со стороны выглядишь? — Рома понизил голос, и в нем послышалась открытая неприязнь. — Вечно этот твой вид побитой собаки. Сначала втираешься в доверие, остаешься «на ночь», а потом хлопаешь глазками, когда начинаются проблемы. Тебе вообще говорили, что ты лишний в этой компании? Мы тут сколько друг друга знаем, а ты только муть наводишь. Саша нахмурился, переводя взгляд с Ромы на меня: — Ром, ну хорош, чего ты начинаешь... — А что «хорош»? — Рома резко обернулся к Саше. — Ты не видишь, что Юра из-за него на взводе? Из-за какого-то снеговика у нас вечер летит к чертям. Я вообще не понимаю, на кой хер ты его сюда притащил. От него одни проблемы и это вечное чувство, что он что-то недоговаривает. — Рома прав в одном, — холодно произнес Юра, обводя нас троих взглядом. — Слишком много недоговоренностей. Он подошел вплотную ко мне, так что я почувствовал запах его парфюма, смешанный с уличным морозои, который не успел уйти. — Ну что, «гость»? Поможешь? Или у тебя на этот вечер другие планы? — его рука легла мне на плечо, и пальцы больно впились в мышцу под тканью кофты. Саша бросил на меня быстрый, виноватый взгляд — в нем читалось беспомощное «извини, я не знаю, как это разрулить». Он мягко подтолкнул Рому к лестнице, словно стараясь поскорее увести подальше хотя бы один источник агрессии. Рома даже не обернулся, лишь напоследок демонстративно фыркнул. В большом пространстве стало непривычно тихо, только издалека, с кухни, доносилось приглушенное позвякивание посуды и неразборчивый шепот девчонок. Юра медленно убрал руку с моего плеча, но не отошел ни на сантиметр. Наоборот, он подался вперед, окончательно нарушая мои границы. Его взгляд, теперь не скрытый присутствием друзей, стал пугающе пристальным. — Наконец-то цирк уехал, — негромко сказал он, и в его голосе больше не было той резкости, только какая-то странная, вибрирующая усталость. — Ну и что мы будем делать? Будешь и дальше хлопать ресницами и делать вид, что Рома просто так на тебя кидается? Он прищурил глаза, с презрением изучая моё лицо. — Или всё-таки объяснишь мне, почему ты так вцепился в Вишневецкого? Ты же видишь, что здесь тебе не рады. Половина компании тебя терпеть не может, а вторая — он на мгновение запнулся, и его кадык дернулся, — а вторая половина слишком много о тебе думает. Что ты задумал? Я молчал, смотря куда-то сквозь Юры. В голове крутился рой мыслей. Я понимал: это не просто неприязнь. Это была та самая ревность, которая выжигает всё живое, превращая дружбу в одержимость. Я понимал Юру, видел, как тот вцепился в Сашу, словно в спасательный круг, боясь, что течением его унесёт куда-то далеко. Наконец, я начал. Мой голос был тихим, но он вибрировал от сдерживаемых эмоций: — Знаешь, Юр… я ведь долго не мог понять, за что ты меня так ненавидишь. Думал, может, я просто «городской» не вписался. Но сейчас смотрю на тебя и вижу… — я запнулся, подбирая слова, чтобы не сорваться на жалость, — вижу, как тебе страшно. Юра дернулся, хотел что-то вставить, но я не дал ему перебить: — Нет, дослушай. Я же вижу, как вы с Сашей… Вы же как одно целое. С самого детства, в каждом дворе, в каждой драке — всегда плечом к плечу. Ты привык, что ты для него — весь мир. Что ты единственный, кто знает его по-настоящему, без этих его богатых декораций, хоть не единственный его друг. А тут прихожу я. И всё ломается, да? Тебе кажется, что я просто влез в твой дом в грязной обуви и начал переставлять мебель. Я сделал шаг ближе, хотя всё внутри кричало «беги». — Твоя ревность… она уже через край хлещет, Юр. Это же больно — так сильно за кого-то держаться. Я не хочу забирать у тебя Сашку. Я не хочу стирать ваше прошлое, потому что оно — это то, что сделало его таким. Но ты пойми: мир не ограничивается этим двором. Ему нужно дышать, и мне нужно. Я не враг тебе, хоть ты и очень хочешь, чтобы я им был. Ты просто боишься остаться в тишине, если он на секунду отвернется к другому. Но дружба — это ведь не цепь на шее, правда? Я замолчал, глядя прямо в глаза Юре, чувствуя, как между нами натянулась невидимая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Юра дернулся, будто его ударили наотмашь. Лицо его на мгновение исказилось, в глазах вспыхнул опасный огонек — смесь ярости и загнанности в угол. Он резко сделал шаг назад, сокращая расстояние между нами. — Заткнись! Просто заткнись, слышишь? — Юра почти выплюнул эти слова, его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства. — Ты за кого меня принимаешь? Психолог хренов. Не прав ты, нихера ты не прав! Ничего ты о нас не знаешь, твоя городская башка вообще не варит, как всё устроено. Он зло усмехнулся, но эта усмешка больше походила на оскал. Юра ткнул меня пальцем в грудь, тяжело дыша: — Чушь несешь собачью. Мы с Сашкой — это… это не то, что ты там себе в своих книжках вычитал. Это жизнь, понял? Настоящая. А не твои сопливые рассуждения про «цепи» и «страхи». Я сделал глубокий вдох, стараясь сохранить спокойствие, хотя сердце колотилось о рёбра. Я посмотрел Юре прямо в глаза — открыто, без тени той иронии, которую Исаев так ненавидел. — Юр, да брось ты… Посмотри на себя. У тебя же всё на лбу написано, даже говорить ничего не надо, — мой голос звучал тихо, но твёрдо. — Ты думаешь, я слепой? Я же вижу, как ты за Сашку трясешься. Буквально колотит тебя, стоит мне подойти к нему ближе, чем на шаг. Я вижу, как ты за него переживаешь, как хочешь его уберечь от всего мира… и от меня в том числе. Но пойми ты одну вещь: я не собираюсь его у тебя отнимать. Слышишь? Мне не нужно это «первое место», я не хочу ломать то, что вы годами строили. Ты для него почти как брат, и это никто не изменит. Ты хоть знаешь, с каким теплом он о тебе отзывался? Юра замер. Его кулаки, сжатые до белизны костяшек, чуть дрогнули. На секунду между нами воцарилась такая тишина, что стал слышен голос девчонок с кухни. Исаев сверлил меня взглядом, в котором боролись ярость и какое-то болезненное узнавание. А потом его лицо окончательно окаменело, а голос стал тише, превратившись в ядовитый шепот. В нем прозвучала абсолютная, непробиваемая убежденность в моём коварстве: — Брешешь… — выдохнул он, и это слово прозвучало как плевок. — Брешешь ты всё, белобрысый. Гладко стелешь, прямо святоша. «Я ничего не забираю», «не хочу ломать»… Красиво поешь. Только я-то вижу, что ты на самом деле делаешь. Юра горько усмехнулся, потёр переносицу и снова перевёл взгляд на меня. — Ты же специально это, да? Вклиниваешься между нами, как заноза под ногти. Специально лезешь в нашу дружбу, мутишь воду. Каждое твоё слово, каждый этот твой «понимающий» взгляд — это же всё ловушка. Ты хочешь, чтобы Сашка на меня смотреть начал, как на обузу, как на психа неуравновешенного. Ты же специально нас лбами сталкиваешь, чтобы на моем фоне казаться таким… правильным. Таким светлым душой. Брешешь ты, что тебе Сашка не так дорог. Тебе просто нравится чувствовать власть над ним. Но я тебе не верю. Ни единому твоему слову. Юра прищурился, и в глубине его зрачков я увидел не просто злость, а черное, непроглядное отчаяние: — Ты думаешь, я не вижу, как ты его отравляешь? Ты хочешь, чтобы он забыл, кто он и откуда, чтобы он тебя в рот смотрел. Врёшь ты, что тебе не всё равно. Ты просто хочешь забрать то, что тебе не принадлежит. И Саша, ты им пользуешься, чтобы самому себе казаться лучше. А я… я не дам тебе этого сделать. Слышишь? Не дам. Я коротко, невесело усмехнулся. Эта усмешка не была издевательской — в ней читалась скорее горькая ирония человека, который видит ситуацию насквозь и понимает, что любая логика здесь бессильна. Я посмотрел на перекошенное лицо Юры, на его яростно раздувающиеся ноздри, и просто кивнул, подтверждая свои мысли. — Но я всё же прав? — негромко, почти буднично спросил я, глядя Юре прямо в зрачки. — Во всем прав, Юр. Исаев дернулся, словно его ударило током. Он резко, болезненно шикнул, будто хотел физически задвинуть это признание обратно мне в глотку. — Замолчи ты! — выдохнул он сквозь зубы, и в этом звуке было столько подавленной агрессии, что воздух в пространстве, казалось, зазвенел. Между нами снова повисла тишина — тяжелая, липкая и душная, как перед грозой. Было слышно, как где-то в глубине дома Сашка и Рома хлопают дверями шкафов, как на кухне девочки что-то напевает себе под нос, совершенно не подозревая, какая буря разыгрывается здесь. Юра стоял неподвижно, его плечи под футболкой были напряжены так, что казались каменными. Наконец, он заговорил. Его голос стал пугающе ровным, лишенным эмоций, и от этого угроза прозвучала как приговор: — Послушай меня внимательно, дохера умный. Мне плевать на твои диагнозы и на то, что ты там себе возомнил. Но если я замечу, что Саша из-за тебя хоть немного изменится… если он хоть на каплю станет другим, чужим… я тебя придушу. Своими руками, здесь же. Мне терять нечего, понял? Я медленно, без резких движений, поднял обе руки ладонями вперед. Это был жест не страха, а скорее признания правил игры, которые навязал Юра. — Понял, Юр. Такого не будет, — спокойно ответил он, фиксируя взгляд на Исаеве. — Никто его не изменит. Он останется собой. Мы застыли в центре просторного зала, словно два актера, забывших свои роли, в то время как жизнь вокруг продолжала бурлить своим чередом. Сверху, со стороны лестницы, которая величественно возвышалась над залом, послышался топот и бодрые голоса. Первым показался Рома — он буквально тонул в охапке разношерстных пледов и подушек, из-за которых торчала только его макушка и кончик носа. Следом шел Саше, нагруженный чуть меньше, но зато в его руке опасно раскачивалась огромная пятилитровая бутыль вишневого сока, поблескивая в свете ламп густой, почти кровавой темнотой. — Да вы издеваетесь?! — Рома остановился на середине лестницы, едва не выронив верхний плед. Его голос эхом разнесся по всему первому этажу. — Мы там наверху пыль глотали, все шкафы перерыли, пока эти пледы искали, а вы тут как два памятника стоите? Почему диван не разложен? Почему из еды только салат? Он картинно возмущался, переводя взгляд с меня на Юру. Саша, спускавшийся следом, положил руку Роме на плечо, чтобы тот не оступился, и посмотрел на нас сверху вниз — внимательно, но без тени агрессии. — И правда, — спокойно добавил Саша, и его голос после криков Ромы прозвучал почти убаюкивающе. — Ладно, еда, а почему диван не разложен? Зависли на чем-то? Я почувствовал, как спина взмокла. Стоять вот так, под прицелом их вопросов, когда всего минуту назад Юра обещал меня придушить, было почти физически больно. В кухонной зоне, отделенной от зала лишь невысокой стойкой, Катя и Полина занимались делами. Катя на секунду замерла с ножом в руке, перевела свой колючий взгляд на нас, стоящих у дивана, а затем на Рому, застрявшего на лестнице. Она ничего не сказала, но её демонстративный вздох и закатанные глаза сказали больше любых слов. «Опять эти идиоты ничего не могут сделать», — читалось в её жесте. Она тут же вернулась к нарезке фруктов, и стук ножа о доску стал единственным ритмичным звуком в наступившей тишине, несмотря на какой-то фильм в телевизоре. Юра первым нарушил оцепенение. Он молча, тяжелой походкой подошел к массивному дивану и коротким, резким кивком указал мне на противоположный край. Ни слова, ни лишнего взгляда — только холодная исполнительность. Я послушно перехватил край тяжелого сиденья. Мы одновременно потянули его на себя. Механизм, который обычно заедал, в этот раз сработал на удивление гладко: глухой щелчок, рокот роликов по полу, и диван с тяжелым «ухом» разложился, превращаясь в огромное спальное место. Весь процесс занял от силы секунд десять. — Да ладно?! — Рома, который так и застыл на лестнице с горой пледов и подушек, едва не выронил их все, когда увидел эту молниеносную трансформацию. — Вы сейчас серьезно? Он начал спускаться, продолжая жужжать, как назойливый шмель. Его голос, усиленный акустикой высокого потолка, буквально ввинчивался в мозг: — Слышь, Исаев, вы щас курсы по скоростной сборке мебели закончили? Мы на вас сверху смотрим — вы за два движения его раскатали! А теперь объясните мне, тупому, почему вы до этого пятнадцать минут стояли и тупили в одну точку? Рома спрыгнул с последней ступеньки и подошел почти вплотную, подозрительно прищурившись. Юра проигнорировал выпад Ромы, лишь сильнее сжал край обивки. Я замер, не зная, что ответить, но тут в разговор вмешался Саша. Он медленно спустился с последних ступенек, поставил сок на пол, сложил руки на груди, и окинул разложенный диван задумчивым взглядом. — Реально, — негромко произнес Вишневецкий, переводя взгляд на меня. — Антох, мы же этот гребаный механизм полчаса мучили. Я думал, мы его вообще с корнем вырвали и в итоге на полу спать ляжем, или у меня в кровати тесниться будем. Саша слегка толкнул ногой ножку дивана, проверяя устойчивость. — Я тогда еще прикалывался, что нам нужна инструкция на китайском, чтобы разобраться, куда тянуть. А тут... — он мельком взглянул на Юру. — Вы с Юрой его как будто силой мысли разложили. Секунда — и готово. Даже странно как-то. Может, дело в «правильных» руках? Исаев резко выпрямился, наконец оставив диван в покое. Его взгляд на мгновение пересекся с моим — холодный, колючий, но в нем промелькнуло что-то еще, что-то похожее на мрачное удовлетворение от того, что даже наша слаженность в этом деле выглядела подозрительно. — Руки те же, — бросил он, проходя мимо Саши в сторону кухни. — Просто тянуть надо было одновременно, а не как вы во вторник — каждый в свою сторону. Рома за спиной Саши только хмыкнул, явно не удовлетворившись таким простым объяснением, и начал сваливать подушки и пледы в кучу. Исаев уже стоял у кухонного острова, молча взяв из рук Кати стопку глубоких тарелок. Запах свежих огурцов и укропа смешивался с паром от гречки, создавая ту самую атмосферу дачного уюта, который никак не вязалась с моим внутренним напряжением. — Так, мебельный спецназ, — Полина вытерла руки о полотенце и кивнула на стол. — Раз с диваном разобрались так быстро, марш мыть руки и несите салат. Гречка уже «аль денте», или как там говорят в умных рецептах. — В «умных» рецептах говорят: «Дайте пожрать голодному Роме», — отозвался Пятифан, с готовностью идя на кухню. — Девчонки, вы спасительницы. Я за этот салат готов родину продать. Он подлетел к столу и попытался стащить дольку помидора прямо из большой стеклянной чаши. Катя ловко шлепнула его по руке ложкой. — Сначала руки, потом помидоры! — отрезала она, но в глазах плясали смешинки. — Антон, возьми фруктовую тарелку, она на подоконнике. Саш, помоги с соком. Я подошел к окну. На большом блюде яркими пятнами лежали нарезанные яблоки, апельсины и виноград — всё выглядело подозрительно идеально. — Слушайте, — подал голос Саша, уже разливая сок по двум бокалам, которые держала Смирнова, — если мы сегодня всё будем делать с такой скоростью, то мы к полуночи уже все фильмы пересмотрим и спать ляжем. — Ну уж нет, — Полина высыпала гречку в общую миску. — Мы сюда не спать пришли. У нас по плану еще настолки и ты обещал на гитаре поиграть. — Кстати о вторнике, — Саша обернулся ко мне, не унимаясь. — Антох, мы тогда с тобой даже макароны варили вечность. То вода не закипала, то я соль забыл. А сегодня у нас прямо вечер рекордов. Катя с интересом перевела взгляд с Саши на нас с Юрой. Юра в этот момент сосредоточенно расставлял тарелки, но я заметил, как его плечи на секунду напряглись. — Да нет, — протянула Катя, хитро прищурившись. — Наверное, просто когда Юра рядом, Антон становится... гораздо более собранным. Да, Юр? Исаев поднял голову. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Просто не люблю терять время, — коротко бросил он и сел за стол, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Стеклянные бокалы в руках Кати один за другим наполнялись темно-красной жидкостью, пока бутылка не опустела на половину. Убедившись, что у каждого стоит по стакану, Саша развернулся и быстрым шагом направился в зал. Его целью был пульт, который, как назло, затерялся где-то в недрах только что разложенного нами дивана. Пока на кухне раздавался звон тарелок и отодвигаемых стульев, Саша замер у телевизора с пультом в руке. Экран то и дело вспыхивал разными цветами: мелькали новости с серьезными дикторами, какой-то бесконечный сериал про врачей, громкая реклама стирального порошка. Саша лениво щелкал кнопками, выискивая что-то, что могло бы послужить фоном для нашего ужина. Но стоило на экране на секунду появиться знакомому силуэту коня Юлия и зазвучать бодрой геройской музыке, как за столом поднялся невообразимый шум. — Стой! Назад! — в один голос закричали все, кто уже успел усесться. — Оставляй, Саня! Богатыри! — Ромка аж приподнялся с места, размахивая ложкой. — Да, Саш, оставь, это же классика! — Полина звонко рассмеялась, поддерживая общий порыв. Саша хмыкнул, бросив короткий взгляд на нас. В его глазах промелькнула тень усмешки — мол, «детский сад, честное слово», но переключать не стал. Наоборот, он нажал на кнопку громкости, и комнату наполнил зычный голос Ильи Муромца. Довольный произведенным эффектом, Сашка бросил пульт на диван и наконец-то сел за стол. Атмосфера мгновенно сменилась на домашнюю и уютную. Перед каждым дымилась тарелка с рассыпчатой гречкой, рядом стояла салатница с простым летним салатом — помидоры, огурцы, перец и много зелени, заправленные маслом. По кружкам разлили прохладный сок, чей сладковатый аромат смешивался с запахом горячей еды. Мы ели, перебрасываясь короткими фразами под шутки экранного коня. Напряжение, которое еще недавно висело в воздухе, казалось, немного притупилось, размытое этим простым бытовым моментом. Полина, аккуратно нанизывая на вилку кусочек перца, вдруг обвела нас всех взглядом и вздохнула: — Хорошо сидим... Только Бяши не хватает. С ним бы еще веселее было. Ромка, чей рот был наполовину занят гречкой, фыркнул и мотнул головой в сторону окна, словно указывая направление, где мог находиться их друг. — Ой, Полька, за него не переживай, — усмехнулся он, прожевав. — Бяша-то? Он сейчас сто процентов у своей бабушки на юбилее отжигает, — уже небось всех родственников на уши поставил и танцует там под баян. Он свое не упустит! Мы невольно заулыбались, представив эту картину. Образ Бяши, лихо отплясывающего среди деревенской родни, был настолько живым, что стало окончательно ясно: жизнь продолжается, несмотря на все наши разборки. Катя отставила стакан в сторону и, подперев подбородок ладонью, задала вопрос, который, кажется, давно крутился у неё на языке: — Слушай, Петров, а я всё спросить хотела... Ты чего вообще к нам переехал? Ну, из города-то? Там же вроде и перспектив больше, и школы круче. Что тебя в нашу глушь потянуло? На кухне как-то сразу стало тише, даже звук телевизора словно отошел на задний план. Ромка, до этого увлеченно размахивавший куском хлеба, замер и с живым, почти хищным интересом зыркнул на меня. Он весь обратился в слух, явно ожидая услышать какую-то сочную историю — может, про исключение из элитного лицея или разборки с городскими бандами. Юра, сидевший по правую руку, даже не поднял глаз. Он с каким-то ожесточенным спокойствием продолжал тыкать вилкой в тарелке, гоняя несчастный кусок огурца по дну. Металлический скрежет зубьев о фаянс звучал в тишине натянуто и раздражающе, будто Юра пытался заглушить этой возней сам вопрос. Полина, у левого края стола, подняла на меня взгляд. В её глазах не было ни капли подозрения, ни тени усмешки, которую я так часто встречал у других. Она смотрела мягко и открыто, просто ожидая ответа, словно готова была принять любую причину, какой бы она ни была. Её спокойствие немного придало мне уверенности. Саша же остался верен себе. Он единственный не шелохнулся. Он уже знал ответ — мы как-то обмолвились об этом раньше — и теперь просто продолжал смотреть в экран телевизора, где Юлий снова влипал в неприятности. Но по тому, как ровно он держал спину, было понятно: он внимательно следит за тем, как я выкручусь из этого расспроса. Я замялся, чувствуя на себе тяжесть этих взглядов, и невольно глянул в окно, где горели фонари. — Да так, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Семейные обстоятельства. Родители решили, что здесь будет... спокойнее. Я пожал плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно будничнее, и отодвинул пустую тарелку. — Да всё просто, на самом деле, — сказал я, ловя на себе сразу несколько пар глаз. — Мама город не любит. Совсем. Говорит, там шумно, дышать нечем, и люди все куда-то вечно бегут, не замечая друг друга. Она всегда мечтала о тишине, о своем доме... Вот и решились, наконец. Ромка, услышав такой «мирный» ответ, заметно разочаровался. Он-то, судя по тому, как он на меня зыркнул, явно ожидал какой-нибудь истории о долгах, преследованиях или, на худой конец, о том, что меня выгнали из лицея. Он фыркнул, возвращаясь к своему соку, мол: «И ради этого стоило столько пафоса нагонять?». Юра при моих словах даже не дрогнул. Металлический скрежет его вилки о дно тарелки стал чуть громче — он продолжал с каким-то остервенением тыкать в размокший перец, словно тот был виноват во всех его бедах. Казалось, мой ответ его только разозлил своей простотой, или он просто не хотел верить, что всё так прозаично. Полина продолжала смотреть на меня. В её взгляде не было ни тени подозрения или того ехидства, которое часто проскальзывало у Кати. Наоборот, она смотрела с каким-то пониманием, даже с легким сочувствием, будто знала, каково это — когда чье-то нежелание жить в городе меняет твою жизнь на корню. Никаких лишних вопросов, просто тихое принятие моего ответа. Саша даже не повернулся. Он сидел неподвижно, уставившись в экран, где богатыри как раз ввязались в очередную драку. Он знал всё это и раньше. Но по его расслабленной позе было видно: мой ответ его полностью устраивает. — И всё? — Катя разочарованно вскинула брови. — Просто «мама не любит»? И ты вот так взял и поехал за ней в нашу дыру, даже не сопротивлялся?

***

Это было в четверг, когда школа уже почти опустела. Коридоры отозвались гулким эхом, а в классе пахло влажным мелом и сырой землей от цветочных горшков. Мы с Сашей остались дежурить: он вызвался помочь мне, хотя это была не его очередь. Саша с методичным шуршанием водил мокрой тряпкой по доске, стирая остатки слов, а я переходил от окна к окну с помятой лейкой. Мы болтали о какой-то ерунде — о новых играх, о том, что в столовой сегодня были черствые булки. Разговор зашел о городе, и я, расслабившись под мерный звук капающей воды, вдруг произнес: — Да там в последнее время и дышать-то было трудно. Особенно когда эти начали по дверям стучать… ну, коллекторы. Мама просто за записки в дверях тряслась, вот и… Я осекся на полуслове, когда холодный комок паники подкатил к горлу. Струйка воды из лейки пролилась мимо горшка прямо на подоконник, но я этого даже не заметил. В классе воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы. Шуршание тряпки прекратилось. Саша замер, его рука с зажатой тряпкой так и осталась прижатой к зелёной поверхности доски, оставляя на ней темный влажный след. Он медленно обернулся, и в его глазах я увидел не насмешку, а резкую, острую настороженность. — В смысле — коллекторы? — тихо переспросил он. — Тебе угрожали? Бежать было некуда. Я прислонил лейку к окну и, глядя в пол, выложил всё как есть. Рассказал про те бесконечные звонки в домофон в три часа ночи, про то, как мама бледнела при каждом шорохе в подъезде, про огромные долги отца, которые повисли на нас мертвым грузом после исчезновения его напарника. Рассказал, как мы собирали вещи за одну ночь, стараясь не шуметь, чтобы соседи ничего не заподозрили, и как буквально сбежали в эту глушь, лишь бы нас оставили в покое. Я ждал чего угодно: жалости, пренебрежения или того, что он завтра расскажет об этом всей школе. Но когда я поднял голову, Саша просто смотрел на меня. Он бросил тряпку в ведро и подошел ближе. — Слушай, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Ты чего так напрягся? Это же не ты деньги брал. И не ты их проигрывал или куда они там делись. Он на мгновение замолчал, а потом добавил, положив руку мне на плечо: — Ты в этом не виноват. Вообще ни капли. Это проблемы взрослых, которые свалились на тебя. Понял? Забудь этот страх, здесь тебя никто не тронет. От его слов мне впервые за пару недель стало чуть легче дышать. Именно тогда я понял, что в этой «глуши» я, кажется, нашел человека, которому действительно можно доверять. Я стоял у подоконника, бессмысленно перебирая пальцами листья герани, и чувствовал, как внутри всё ещё горит стыд. Признаться было трудно, но ещё труднее было осознавать, что всё это время я притворялся. — Саш... — я замялся, не поднимая глаз. — Мне жаль, что я не сказал тебе всё это сразу. Получается, что наша дружба вообще началась с моей лжи. Я ведь тебе тогда, в самый первый день, так уверенно заливал про мамину любовь к природе... Чувствую себя теперь последним треплом. Саша на мгновение задумался, а потом едва заметно усмехнулся — не зло, а как-то понимающе. — Слушай, ты серьезно сейчас? Ты реально думаешь, что я бы на твоем месте в первый же день вывалил первому встречному: «Привет, я новенький, и мы сбежали из города, потому что нам угрожают коллекторы»? Он покачал головой и посмотрел мне прямо в глаза. — Да никто бы так не сделал. Я бы точно промолчал. Это не вранье, это... ну, просто здравый смысл. Ты меня тогда не знал, я тебя — тоже. С чего бы тебе было передо мной душу выворачивать? Так что завязывай с этим «мне жаль». В том, что ты хотел защитить свою семью и не хотел, чтобы на тебя вешали ярлыки, нет твоей вины. Вообще никакой. Он легонько толкнул меня пальцем в плечо, вырывая из моих невеселых мыслей. — Дружба не на честных анкетах строится, а на том, какой ты человек. А ты нормальный пацан. Давай, долей уже этот несчастный фикус, фокус-покус, то мы тут до ночи проторчим.

***

Саша резко поднялся из-за стола, будто закрывая тему наших разговоров. В его движениях снова появилась та привычная легкость, которая всегда меня подкупала. — Так, народ, если все доели — отставить грустные мины и подозрения! — скомандовал он, улыбнувшись мне. — Тарелки живо в раковину, и все марш на диван. Настолки и гитару я сейчас притащу, устроим вечер по полной программе. Я подхватил свою тарелку, чувствуя, как на душе становится удивительно светло. Мы наспех сполоснули посуду, перешучиваясь и переместились в зал, попутно выключив свет оставляя только мебельную подсветку на кухне. Пока я поудобнее устраивался на мягком диване в углу, подложив под спину подушку, которую достал из шкафчика дивана, из комнаты доносился грохот коробок. — Нашел! — донесся победный клич Саши. Он спустился на первый этаж, балансируя: под мышкой у него был зажат чехол с гитарой, а в руках он нес высокую стопку настольных игр. — У меня тут «Монополия», «Предательство в доме на холме» и что-то еще на логику, но, думаю, после сегодняшнего дня логика — это последнее, что нам нужно, — он сгрузил всё это богатство в центр дивана и сел рядом со мной, доставая гитару. — Давайте сначала пару песен, чтобы настроиться, а потом я вас в пух и прах в настолках разгромлю. Обещаю, пощады не будет! Полина взяла в руки пульт, лежащий рядом с ней, и выключила телевизор, мягко улыбнулась нам всем и положила голову на плечо Кати, которая приобняла Морозову. Саша тронул струны, и комната наполнилась мягким, глубоким звуком. Глядя на него, я окончательно понял: всё, что было «до», осталось там, в прошлом. А здесь и сейчас — этот диван, расстроенная гитара, дурацкие игры и друг, который знает о тебе самое худшее, но всё равно готов делить с тобой этот вечер. – Пару секунд, я на днях струны менял. – Саша с какой-то профессиональностью настраивал гитару на слух. Глядя на эту разношерстную компанию, я поймал себя на мысли, что каждый из присутствующих за этот вечер играл свою роль. Я наблюдал за Ромкой, чья неугомонность, шумность и излишняя самоуверенность меня раздражали. Рядом с его неуёмной энергией все проблемы казались незначительными и легко преодолимыми, хотя он сам был для меня самым сложным испытанием. На Полину, которая своей тихой заботой и удивительным тактом умудрялась склеить любые трещины в нашем общем настроении; она была тем самым теплом, которого мне так не хватало. Перевел взгляд на Юру — он мог сколько угодно ворчать для вида, но я видел в нем ту надежность и прямоту, на которую всегда можно опереться, хоть и не мне. И даже Катя, с её острым языком, стала не просто гадюкой, а действительно интересным человеком, хоть пальцы немного подрагивали после её расспросов за столом. Саша провел рукой по струнам, прислушиваясь к вибрирующему звуку, и удовлетворенно кивнул. — Гитара настроена, строй держит, — он обвел нас взглядом, в котором плясали искорки азарта. — Ну что, народ, заказывайте! Что петь будем? — Ой, давай что-нибудь бодрое! — Ромка заерзал на месте. — Давай «Черный бумер» Сереги! Или нет, лучше «Районы-кварталы» Зверей! Чтобы окна дрожали! — Ром, акустика так не сможет, — рассмеялась Полина, подтягивая колени к подбородку. — Саш, давай лучше «Выхода нет» Сплина? Или что-нибудь из «Би-2»... «Серебро»? — Только не депрессию, умоляю, — Катя откинулась на спинку дивана, глядя в потолок. — Давайте что-то нормальное. «Часики» Валерии, например? Или «Глюкозу»? Юра фыркнул, складывая руки на груди: — «Часики»... Саня, не позорься. Давай «Звезду по имени Солнце», классика же. Саша усмехнулся, глядя на этот разброд и шатания, и мягко ударил по струнам, обрывая спор. — Так, заказы приняты, но у капитана свои планы. Лучше то, что объединяет сердца и что рвет душу. Он взял первые аккорды — знакомые, тягучие, наполняющие комнату каким-то особым, уютным теплом. Это была «Половинка» Танцев Минус.

– «У ночного огня под огромной луной

Темный лес укрывал нас зелёной листвой...» — запел Саша своим приятным, чуть картавым голосом.

Я смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще утром я чувствовал себя этим самым «темным лесом» — закрытым, пугающим, полным теней. А сейчас, в этом доме, тень начала отступать.

— «Я тебя целовал у ночного огня...» — продолжил Саша чуть громче.

Я почувствовал, как внутри что-то екнуло. Этот ритм, этот запах прошедшего лета, когда кажется, что вся жизнь впереди и она будет бесконечной. Тут же, почти в унисон, к нему подключились девчонки. Полина запела мягко, попадая в ноты, а Катя — чуть более звонко и эмоционально:

— «Я тебе подарил...

Половинку себя.»

Я смотрел на Полину, на то, как её лицо освещается светом мебельной подсветки с кухни, и мне казалось, что эта песня написана прямо сейчас, специально для неё. На припеве уже не выдержали Ромка с Юрой. Они пели негромко, немного невпопад, но с таким драйвом, что по коже пошли мурашки:

— «Свет далёкой звезды,

песни птиц до утра» — пропел Ромка.

— «Ты смотрела в глаза мои, шептала слова» — подхватил Юра, и все дружно улыбнулись на этой строчке, но петь не перестали.

И вот тут я почувствовал, что больше не могу молчать. Голос сам вырвался из груди, вплетаясь в общий хор:

— «Ты не верила мне, но любила меня...»

Саша одобрительно кивнул мне, не прерывая игры.

– «Я оставил с тобой

Половинку себя...»

Саша на мгновение приглушил струны ладонью, создавая драматическую паузу, а потом резко ударил по ним, переводя песню в тот самый пронзительный бридж, который сейчас знал наизусть каждый. Голоса девчонок взлетели выше, Юра и Рома начали раскачиваться в такт, а я чувствовал, как каждое слово буквально отпечатывается у меня в голове. Саша запел тише, почти доверительно, и мы подхватили этот ритм:

— «То, что было, забыто, то, что было, прошло...»

Действительно ли забыто? Мы ведь только начали жить, а уже поем о том, что всё в прошлом. Кажется, что этот вечер — самое важное, что когда-либо со мной случалось. Все школьные обиды, драки, ссоры с родителями — всё это сейчас кажется таким мелким и далёким. Есть только этот круг, в котором меня не до конца принимают, и эта песня. Гитара стала звучать настойчивее, Саша добавил басовых нот.

— «Ты махала мне вслед бирюзовым платком...»

Бирюзовый... Почему именно этот цвет? Я краем глаза смотрю на Полину. На ней сегодня простой свитер, но в этом тусклом свете он кажется каким-то неземным. Интересно, а если бы я сейчас уходил, она бы махала мне? И был бы у неё этот дурацкий платок из песни? Черт, я становлюсь слишком сентиментальным, но с этой песней по-другому и нельзя. Голоса Полины и Кати слились в красивую гармонию, они пели, глядя друг на друга и улыбаясь.

— «Я тебя целовал у ночного огня...»

Сердце пропускает удар. Огонь... Ну, огня у нас тут нет, но от этой атмосферы жарко, как у костра. Я вспоминаю свои прогулки у реки в городе. Эта строчка бьёт в самое больное и одновременно приятное воспоминание. Хочется, чтобы эта песня никогда не кончалась, чтобы мы так и застыли в этом моменте. Саша сделал короткий перебор, давая нам секунду вздохнуть перед финальным аккордом строки.

— «Ты оставила мне...»

Что она оставила? Надежду? Или просто кучу мыслей, от которых не спится по ночам? Мы все замерли, Саня тянет паузу, издевается, гад, заставляя нас прочувствовать каждое мгновение тишины. И тут мы все, как один, сорвались на крик, вкладывая в эту фразу всю свою подростковую тоску:

— «Половинку меня!»

— Хватит, пожалуйста, хватит, — тихо, но твердо сказала Полина, прерывая затянувшийся аккорд. — Иначе я точно сейчас расплачусь. Слишком уж душевно! Она кончиком указательного пальца осторожно провела под глазами, смахивая едва набежавшую слезинку и стараясь не размазать тушь. Катя тут же пододвинулась к ней и крепче обняла за плечи. — Согласна, — закивала Катя. — Давайте сбавим обороты, а то мы так до утра прорыдаем над этими песнями. Саш, убирай гитару, раскладывай настолку! Мы все, не сговариваясь, выдохнули. Напряжение и светлая грусть от песен сменились азартом. Из коробки была извлечена старая, видавшая виды игра «Монополия» Следующие три часа пролетели как на автомате, но это был веселый автомат. Мы сидели кругом, обложившись бумажными деньгами и пластиковыми домиками. — Ром, ты опять наступил на мой «Арбат»! Гони три косаря! — вопил Юра, потирая руки. — Да это грабёж! — возмущался Ромка, пытаясь сторговаться и предлагая в залог свои «железные дороги». Полина, которая только что едва не плакала, теперь с самым азартным видом скупала все синие карточки, а Катя мастерски строила отели, оставляя нас с пустыми карманами. Мы смеялись, спорили из-за правил, подкидывали кубики так, будто от этого зависела наша жизнь, и совсем забыли о времени. Только когда стрелки на больших настенных часах начали подползать к двум ночи, Юра первым свалился на подушку, широко зевнув. — Всё, пацаны... и девчонки... меня рубит просто невыносимо, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Время второй час, я уже цифры на купюрах не вижу. Давайте спать, а? Катя и Полина, заметно уставшие, но довольные, дружно закивали. Рома лишь коротко кивнул, уже наполовину погрузившись в сонное оцепенение. Мы нехотя собрали игру и потянулись на второй этаж, в комнату к Саше. В комнате было уютно. Пока мы оккупировали Сашин шкаф, выбирая, в чем спать, сам Саня возился у клетки. Он что-то тихо приговаривал, подсыпая корм и поправляя гамаки своим питомцам, которые забавно шуршали наполнителем и высовывали розовые носы сквозь прутья. Шкаф Саши стал нашей общей гардеробной. — Я чур в этом, — я выудил светлую футболку с выцветшим принтом «ЛДПР» и те же тёмные шорты. в которых спал в прошлый раз. Рома, недолго думая, вытянул пижамные штаны и черную футболку с огромным логотипом «Сектор Газа». — Классика, — с ухмылкой произнёс он, надевая её через голову, не обращая внимания на то, что пока мы выбирали, что надеть, всё время он был в одних штанах. Юра вытащил обычную чёрную футболку и серые штаны на завязках и кинул их на кровать, дожидаясь, когда девчонки уйдут, чтобы переодеться. Девчонкам пришлось сложнее, но Саша щедро выделил им свои запасы. Катя и Полина выбрали по огромной мужской футболке, которые на них смотрелись как короткие платья, и какие-то легкие спортивные шорты на завязках, чтобы не спадали. — Мы в ванную, — объявила Катя, подхватив охапку вещей и полотенце. Полина, прижимая к себе Сашину футболку, пошла следом. – Как раз косметику смоем. Дверь закрылась, и мы остались в комнате одни. Мы быстро переоделись, наслаждаясь моментом мужской солидарности и тишины после шумного вечера. Мы спустились на первый этаж. Из-под двери ванной пробивался узкий луч света, слышался шум воды и приглушенное хихиканье девчонок. Мы с Ромкой и Юрой устроились в зале на диване, выжидая свою очередь, чтобы просто умыться перед сном. Минут через десять дверь наконец щелкнула, и из коридора со стороны кухни вышли Катя и Полина. Я невольно засмотрелся. Без привычной «раскраски» — туши, теней и помады — они выглядели совсем иначе. Полина казалась какой-то беззащитной и очень уютной. В этой огромной Сашиной футболке, которая едва не доходила ей до колен, с чистым лицом и немного растрепанными после умывания волосами, она была куда красивее, чем обычно. В ней появилась какая-то особенная, домашняя привлекательность, от которой в груди снова кольнуло. Катя тоже выглядела расслабленной, вся эта «колючесть» и напускная взрослость куда-то исчезли. — Ну всё, девчонки, вы как королевы сегодня, — усмехнулся Саша. — Расклад такой: Юрец, Рома и ты, — он кивнул мне, — спите здесь. Места хватит, даже останется. Я погнал к себе наверх, в клетку к монстрам. А вы, — он обернулся к девочкам, — идите в родительскую спальню. Мама там всё приготовила, новое постельное белье уже разложено. — Спасибо, Саш, — тихо сказала Полина, мельком взглянув на меня. — Спокойной ночи всем. Мы обменялись короткими «спокойной ночи», и дом окончательно погрузился во тьму. Юра и Рома вырубились почти мгновенно — сказались три часа «Монополии» и эмоциональный вечер. Ромка что-то неразборчиво пробормотал во сне и затих, мерно посапывая. А я лежал на своей части разложенного дивана, уставившись в потолок. В окно пробивался тусклый свет уличного фонаря, рисуя на стенах причудливые тени от веток дерева. На втором этаже, в родительской спальне, было тихо, но я кожей чувствовал, что Полина где-то там, совсем рядом, тоже, возможно, лежит и думает о сегодняшнем дне. В голове по кругу прокручивались моменты: как мы пели, как она смеялась над проигрышем в настолках, как выглядела, в коридоре, без макияжа. Сон не шел. Мысли путались, сердце билось чуть быстрее обычного, и эта тишина вокруг казалась слишком громкой. Казалось, если я сейчас закрою глаза, этот момент — просто растает, и я проснусь где-то совсем в другом месте. И я продолжал смотреть в темноту, боясь пошевелиться и спугнуть это странное, щемящее чувство внутри.

***

Прошел час, а может, и все полтора. Сон не шел категорически. Диван у Саши был мягким и удобным — я буквально проваливался в него, как в облако, укутавшись в мягкой плед, но даже этот уют не давал покоя. В голове был полный кавардак. Я снова и снова прокручивал в памяти лицо Полины. Эта её беззащитность без косметики, огромная футболка, босые ступни... Каждое воспоминание отзывалось где-то под дых. Я перевернулся на спину, глядя в темноту потолка, и слушал тишину. В какой-то момент мне показалось, что я начал проваливаться в забытье, но тут диван рядом со мной резко вздрогнул. Я замер, перестав даже дышать. Ромка. Он зашевелился, тяжело вздохнул и сел. Я прикрыл глаза, делая вид, что крепко сплю, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Послышался хруст — это Рома потянулся, расправляя затекшие плечи. Я едва заметно приоткрыл один глаз. Ромка сидел на краю дивана, сгорбившись, и несколько минут просто смотрел в окно. В темноте его силуэт казался массивным и каким-то чужим. Потом он бесшумно встал. Его шаги были почти не слышны. Я проследил за его тенью, которая скользнула к коридору рядом с кухней, где была только дверь в ванную. Рома подошёл к ней, и через секунду послышался щелчок выключателя. Яркий, белый свет из ванной мгновенно разрезал темноту коридора и длинным острым клином ворвался в зал. Ромка не стал закрывать дверь до конца — оставил её наполовину открытой. В тишине дома отчетливо зазвучал шум льющейся воды, а полоса света легла прямо на пол в зале, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Этот свет почему-то сделал обстановку еще более интимной и тревожной. Я лежал, глядя на эту светящуюся щель, и слушал всплески воды, чувствуя, что этот момент — когда весь мир спит, а мы здесь, в этом доме, застряли в каком-то безвременье — я не забуду никогда. Вдруг шум воды прекратился. Я напрягся, ожидая, что Ромка сейчас вернется, но в коридоре было тихо — он не выходил. Я осторожно поднялся, стараясь не скрипеть пружинами, хотя в доме Саши даже гостевая мебель была на порядок выше классом, чем та, к которой я привык. Мой взгляд упал на Юру: тот спал без задних ног по середине дивана. Его мерное сопение было единственным звуком, нарушавшим тишину зала. Тихо, стараясь не наступать на те места, где паркет мог предательски скрипнуть, я вышел в широкий, отделанный светлой плиткой коридор. Я подошел к двери и замер, заглянув в полуоткрытый проем. Ванная комната у Саши была под стать всему дому — просторная, с огромным зеркалом над раковиной и изысканной сантехникой. Рома сидел на широком бортике массивной ванны, опустив голову. Он не вытирал волосы, и капли воды медленно стекали с его волос на футболку. Он застыл, завороженно разглядывая сложный геометрический узор плитки на полу, словно пытался прочитать в нем ответы на какие-то свои вопросы. Почувствовав мое присутствие, он медленно поднял голову и кинул на меня короткий, тяжелый взгляд. — Чего не спишь? — негромко спросил он. Голос его прозвучал глухо, отражаясь от кафельных стен. — Не спится, — ответил я так же тихо, пожав плечами. Ромка ничего не сказал. Он просто кивнул и снова уставился в пол. Мы замолчали. Эта тишина не была неловкой, но в ней чувствовался какой-то невидимый груз, который каждый из нас притащил сюда с собой. В воздухе витал запах мыла и влаги, а мы просто замерли в этом светящемся прямоугольнике комнаты, пока остальной мир за стенами ванной продолжал спать. — Полинку вспоминаешь? — Рома снова посмотрел на меня, вскинул бровь, и в его глазах блеснул недобрый огонек. — Видел я, как ты на неё пялился весь вечер. Жалок ты в такие моменты, очкарик. Честное слово. — Тебе-то какое дело? — я почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Иди спи, Петров. От тебя даже в темноте фонит этой твоей правильностью, — Рома сплюнул в раковину. — Раздражает. Тошно смотреть. С его мокрых волос упала капля, разбившись о холодный пол. Он посмотрел на меня так, будто я был каким-то назойливым насекомым, которое непонятно как выжило после дезинфекции. — Ты собираешься или нет? — выплюнул он, и в этом слове было столько яда, что я невольно сделал шаг назад. — Тебе мало было школьного туалета? Хочешь, чтобы я тебя здесь, в элитной сантехнике притопил? Я сглотнул, вспомнив то ледяное ощущение воды в носу и железную хватку его руки на моем затылке всего несколько дней назад. — Я просто спросить хотел... — Начал я, сжав кулаки так, что ногти впились в кожу. — Зачем ты тогда на Юру налетел, если я тебе так противен? Ты же сам его чуть не убил. Рома резко встал. Он подошел вплотную, глядя прямо в глаза. — Юра — придурок. Он не имел права тебя трогать. Понял? — он ткнул пальцем мне в грудь. — Я тебя ненавижу. Ненавижу твой взгляд, твою манеру молчать, когда надо орать. Ты здесь всего две недели, а ведешь себя так, будто видишь всех насквозь. Он вдруг замолчал, и его рука, которая только что была готова сжаться в кулак, просто осталась лежать на моей футболке. Его пальцы слегка дрогнули. — Уходи, Петров. Пока я снова не вспомнил, как сильно хочу разбить твою рожу об раковину. Я не шелохнулся. Я чувствовал, что за этой напускной агрессией скрывается человек, совсем мне неизвестный. — А если я не уйду? — тихо спросил я. — Тогда ты идиот. Рома издал какой-то неопределенный звук — то ли смешок, то ли задушенный рык — и, резко развернувшись, отошел от меня. Его движения были рваными, нервными. Он прошагал обратно к массивной чугунной ванне. Рома тяжело опустился на бортик, а потом, словно у него в момент кончились все силы, завалился прямо внутрь, на холодное дно. Ноги остались свисать через край. Он закинул руку за голову, уставившись в потолок. Я помедлил секунду, а потом подошел и сел на край ванны, совсем рядом с его коленями. В воздухе пахло сыростью и тем самым едким запахом сигарет, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня со страхом и… чем-то еще. Ромой? — Ты дурак, Петров, — повторил он уже тише, не глядя на меня. Голос его в пустой чаше ванны звучал гулко, странно. — Настоящий сказочный долбоеб. Тебе бы бежать отсюда. — Почему ты это делаешь? — я посмотрел на него. — Зачем этот спектакль с утоплением в туалете, если сейчас ты лежишь здесь и… просто разговариваешь со мной? Рома молчал долго. Было слышно только, как на кухне где-то рядом гудит холодильник и как капает кран. — А с тобой, по-другому нельзя, — наконец заговорил он, и я заметил, как желваки ходят у него под кожей. — Я засунул тебя мордой в раковину, чтобы ты понял: я тебе не друг. И нехер лезть ко всем, в том числе к ней. Как поворковал с Полинкой-то, че понравилась? Он резко повернул голову в мою сторону, и его глаза хищно блеснули. — А Юру я отхерачил, потому что он решил, что ему всё дозволено. Он никто. А ты… — Рома запнулся, и на мгновение его маска треснула. — Ты за всё время ни разу не прогнулся. Я тебя и подкалывал, и топил, и запугивал, а ты всё равно смотришь так, будто я тебе что-то задолжал. Это бесит до чесотки в кулаках. Рома убрал руки из-под головы, сложил их на груди и посмотрел на меня. — У тебя в глазах правда какая-то. Здесь такой не бывает. И я, когда тебя вижу, вспоминаю, какой я сам кусок дерьма. Понимаешь теперь, почему мне хочется тебя пришибить? Ты как живой укор всему тому, во что все, и я в том числе, превратились. Я заметил, как его пальцы слегка дрогнули. — Так перестань превращаться, — тихо сказал я. — Поздно, Петров. Ты здесь две недели, а я здесь всю жизнь. Но… — он замолчал, глядя на свои ноги, свисающие с края. — Но не вздумай считать, что мы друзья, после пару выкинутых фраз. Понял? — Понял, — кивнул я, хотя знал, что он всё равно не верит в это «понял». Мы сидели в тишине. Один — в ванне, спрятавшись от всего мира, другой — на её краю, пытаясь разглядеть человека в том, кого все привыкли считать монстром. И в эту минуту мне казалось, что две недели — это на самом деле целая вечность. — Слушай, Ром… — я запнулся, глядя на то, как блик лампы играет на его мокрых ключицах. — Тебе реально в кайф, когда тебя все боятся? Ну, ты выходишь в коридор, и все затыкаются. Это… не надоедает? Рома дернулся, словно его током ударило. Он приподнял голову, и в его глазах вспыхнуло привычное бешенство. — А тебе не надоело тупые вопросы задавать, Петров? — огрызнулся он. — Может, мне еще исповедаться тебе? Грехи отпустишь? Пасть стяни и сиди тихо. Он снова рухнул затылком на бортик ванны, но на этот раз тишина не была тяжелой. Он не выгнал меня. Он просто дышал — тяжело, с каким-то свистом. — Не надоедает, — вдруг глухо произнес он через минуту, глядя в потолок. — Страх — это единственное, что работает. Если они не боятся, они начинают думать, что ты такой же, как они. А я не такой. Рома замолчал так внезапно, что тишина в ванной стала почти осязаемой. Он замер, уставившись в одну точку. Но в следующий миг его пальцы, только что расслабленно обхватывающие руки, создают защитный барьер, метнулись вперед. Рывок был резким и пугающе сильным. Он мертвой хваткой вцепился в край футболки, сминая ткань в кулаке, и дернул на себя с такой дурью, что я не успел даже вскрикнуть. Равновесие было потеряно мгновенно. Я нелепо взмахнул руками, и в следующую секунду с глухим стуком рухнул прямо в ванну, на холодную, гладкую эмаль. Ноги запутались в его, спина больно приложилась о закругленный борт, но я этого почти не почувствовал. Его глаза лихорадочно блестели всего в паре сантиметров от моих. В этой близости было что-то неправильное, душное, от чего сердце заходилось в бешеном ритме, а в горле пересохло. Рома не двигался, он взял меня за воротник футболки и глядел прямо в душу. — Кстати, о вранье, — его губы расплылись в недоброй, проницательной ухмылке. — Ты ведь тоже из этих. Из «казаться, а не быть». — О чем ты? — Я смотрел ошарашенным взглядом на Рому, не понимая, что это был за выпад. — О твоем переезде в нашу дыру. Ты всем затираешь, что твоя матушка «соскучилась по тишине» и «обожает деревенский уют». Но у тебя же на ебле написано, Петров, что ты врешь. Каждое слово — лажа. — Это не твое дело, — отрезал я, пытаясь отвернуться, но он сильнее перехватил воротник футболки. — Мое, Тоха. Теперь всё что происходит — мое дело, — он начал методично, как капля воды, долбить меня вопросами. — В такой гадюшник из города не переезжают ради «воздуха». Сюда сбегают. От кого вы щемитесь? Коллекторы? Менты? Что, папаша твой в карты лишнего прихватил или в бизнес поиграл неудачно? Я молчал, сжав зубы так, что заболели челюсти. — Чего молчишь? — продолжал Рома, и его голос звучал почти ласково, что было еще страшнее. – У вас же ни хера нет, да? Квартиру отобрали? Или вы тут в прятки играете? Его напор длился несколько минут. Он перебирал варианты, бил по больному, пока я не почувствовал, как внутри что-то лопнуло. Скрывать это дальше перед ним, который, казалось, видел меня насквозь, стало физически невозможно. — Доволен? — прошипел я, вырывая ткань футболки из его пальцев. — Да, у отца задолженность. Огромная. Он… он ввязался за дело, поручился за человека, а тот его кинул хоть тоже взял деньги. В итоге на него повесили столько, что нам пришлось бы продать всё. Квартиру, машину, даже технику. Мы уехали ночью, Ром. Просто погрузили сумки в старый хлам и уехали, пока нам двери не начали выносить. Телефоны ради своей же безопасности оставили в городе. Я говорил быстро, чувствуя, как горят щеки. — Теперь он работает где-то в рабочем посёлке, зарплата будет копейки. Доволен, мразь? Посмеешься теперь? Я смотрел на него со всей злостью, на которую был способен. Глаза щипало, но я не отвел взгляда. — Не дай боже, — я схватил его за плечи и слегка встряхнул, — об этом узнает хоть ещё одна живая душа. Я тебе клянусь, Рома, придушу, и плевать, кто сильнее. Рома смотрел на меня странно. Вся его издевательская смесь куда-то испарилась. Он молча выслушал мою угрозу, даже не шелохнувшись. — Могила, — коротко бросил он. — Я не трепач, Петров. Он снова откинулся на край ванны и добавил уже без капли яда, просто констатируя факт: — Значит, сбежали, — тихо, почти шепотом повторил он, и в его голосе больше не было издевки. — Прячетесь, как крысы в подвале. Он наконец сел ровнее, но из ванны не вылез, оставшись сидеть напротив, соприкасаясь со мной коленями. В этом тесном пространстве, среди холодной эмали, он больше не выглядел как гроза. Он выглядел как пацан, которому тоже чертовски паршиво. Он долго молчал, глядя на свои ладони — с вечно сбитыми пальцами, которые, казалось, были созданы только для того, чтобы крутить ножи или бить в челюсть. — Думаешь, я по приколу всех в страхе держу? — вдруг тихо спросил он, не поднимая глаз. Голос его теперь звучал глухо, как из-под земли. Он усмехнулся, но это была не та его обычная хищная ухмылка. Это была гримаса человека, который пытается сдержать тошноту. — Здесь… если ты не атакуешь первым, тебя съедают. Со всеми потрохами. Я это с детства выучил. У меня… — он запнулся, и я увидел, как на его шее дернулся кадык. — У меня выбора особо нету. Понимаешь? Быть другим — значит сдохнуть. Вот и полез к тебе в первый день, проверял на вшивость... Рома поднял на меня взгляд. Его глаза, обычно голубые, казались почти серыми, провалившимися. В них не было привычного вызова — только какая-то бездонная, холодная пустота, от которой у меня мурашки побежали по спине. Это не был взгляд школьного хулигана. Так смотрят люди, которые видели что-то, чего видеть не должны. — У каждого из нас свое кладбище, Петров, — прошептал он, и от его дыхания мне стало холодно. — Моё — оно всегда со мной. В каждой драке, в каждом крике. Я иногда засыпаю и чувствую, как на меня что-то тяжелое давит. Как будто… песок на грудь сыплется. Жаркий такой, сухой… Он резко тряхнул головой, будто прогоняя наваждение, и с силой потер лицо ладонями. Я сидел не шевелясь, боясь спугнуть этот момент. Я не знал, о чем он говорит, какой песок ему снится и почему его голос так дрожит на простых словах. Для меня он всё еще был Ромкой Пятифаном, но сейчас за этим именем открылась такая бездна, что мне стало по-настоящему страшно. Не за себя — за него. — Тебе хоть есть кому рассказать? — едва слышно спросил я. Рома посмотрел на меня как на умалишенного. Его губы дрогнули. — Кому? Бяше? Он хороший пацан, но он… Он не поймет. А больше нет никого. Есть мать, но ей самой паршиво… — он махнул рукой, обрывая фразу. — Короче, забей. Он попытался встать, но в тесной ванне это было неудобно, и он снова опустился на дно, оказавшись еще ближе ко мне. Теперь наше дыхание перемешивалось в этом влажном воздухе. — Слышь, Петров… — Рома замолчал, подбирая слова. Его рука неловко легла мне на плечо, и я почувствовал, какая она горячая, несмотря на холод помещения. — Ты это… не суди меня строго. Я ведь тоже… просто хочу, чтобы это всё когда-нибудь кончилось. Я смотрел на него и чувствовал, как между нами натягивается какая-то тонкая, невидимая нить. Мы были абсолютно разными, из разных миров, но в этой ванне, под холодным светом лампы, мы были просто двумя перепуганными мальчишками, которые пытались выжить в мире, где взрослые оставили нам только свои шрамы и свои страхи. — Я не сужу, Ром, — ответил я, не понимая, была ли чистая правда? — Я, кажется, начинаю понимать. Он кивнул, и на мгновение закрыл глаза, позволяя себе просто посидеть в тишине, не притворяясь сильным. В этот момент в ванной стало как-то странно тепло, несмотря на холод. Мы сидели, плечом к плечу, и мир за дверью — с долгами, врагами и тенями — на несколько минут перестал существовать. — Все думают, я в батю такой… — начал он едва слышно. — Герой, блять. Пятифан-старший. Он ведь из Афгана пришел, когда я еще мелкий был. Слышал про Дашти-Марго? «Пустыня смерти», мать её так… Он там с моджахедами в песках кувыркался, под душманскими пулями ползал. Он горько усмехнулся и наконец посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что мне захотелось отвернуться, но я не мог. — Приехал… только не он это был. Тень какая-то приехала. Глаза пустые, будто он там, в этой пустыне, всё живое оставил. И началось. Пил так, что просыхать не успевал. Мать сначала верила, что отойдет, что война отпустит. А его не отпускало. У него же диабет был, понимаешь? Ему капли в рот нельзя было, сахар скакал — мама не горюй. А он заливал в себя эту сивуху, как будто хотел изнутри всё выжечь. Рома сжал кулаки с такой силой, что на его руках выступили вены. — Мамка ночами ревела. Думаешь, я не слышал? Стены картонные будто. Она подушку к лицу прижимала, чтоб я не проснулся, а я лежал и зубами скрипел. Злился на него… так злился, что убить готов был. А потом … — Рома запнулся, и его лицо исказилось от старой боли. — Один раз он на неё руку поднял. Пьяный был, в бреду, может, показалось ему что-то из его Афгана… Он замолчал на долгую минуту. Слышно было только жужжание холодильника из кухни. — Я тогда между ними встал. Мне 14 было, кинулся как псина цепная. Мы подрались. Я по роже от него схватил, но и сам вцепился… Уважение тогда как отрезало. Какой ты, нахер, воин, если бабу свою бьешь? После этого я с ним вообще не разговаривал. Месяцами. Я слушал, боясь даже вздохнуть. История Пятифана, которую я услышал, разворачивалась передо мной во всей своей неприглядной, страшной правде. — А подох он как придурок, — голос Ромы стал жестким, скрежещущим. — Приступ у него начался. Алкоголь, сахар упал, или наоборот — хер их разберет. Трясло его всего, пена изо рта. Я к нему с лекарством лезу, шприц этот долбаный с инсулином в руках держу, кричу: «На, вколи, сдохнешь же!». А он… он руку мою оттолкнул. Смотрит на меня, как на врага, и хрипит: «Не надо… не трогай». Гордый, понимаешь? Смерти в глаза в пустыне смотрел, а тут от собственного сына помощь принять не захотел. Так и затих на полу в кухне. Рома резко выдохнул и откинулся затылком на холодную стену. — Мамка до сих пор места себе не находит. Ревет по ночам, всё его вещи перебирает, медали эти его… А я… я смотреть на них не могу. И на него до сих пор злюсь. За то, что бросил её одну. За то, что слабым оказался. За то, что мне теперь за него перед всем миром кулаками махать приходится, чтоб никто не догадался, какой он на самом деле был «герой». Он замолчал, и я понял, что этот рассказ дался ему тяжелее, чем любая драка за гаражами. Пятифан сидел опустошенный. Я посмотрел на Рому. Его плечи все еще ходили ходуном, а ногти судорожно впивались в собственную кожу. — Ром... Это не твоя вина, — тихо сказал я. — Ты сделал всё, что мог. Ты не мог заставить его жить, если он сам решил сдаться. Нельзя спасти того, кто выбивает буквально спасение из рук. Рома резко дернул плечом. — Да знаю я! — почти выкрикнул он, но тут же осекся и перешел на хриплый шепот. — В башке всё понимаю, Петров. А внутри... внутри всё равно горит. Злюсь я на него. Просто за то, что он был таким... придурком. Оставил нас разгребать всё это дерьмо. Герой хренов... Он замолчал, привалившись затылком к стене и глядя в потолок. Я опустил глаза на свои руки. Кожа казалась неестественно сине-белой в этом освещении. — Знаешь, — начал я, чувствуя, как слова с трудом проталкиваются через ком в горле. — Глядя на всё это... иногда мне кажется, что лучше совсем без отца. Чем иметь его в доме только для вида. Рома медленно повернул голову ко мне. В его взгляде теперь не было угрозы — только тяжелое, выжидающее внимание. — Мой отец... он вроде и есть. Живет с нами, ест за одним столом. Но сколько я себя помню, его никогда не было рядом, когда это было важно. Утренники в садике, где все папы с камерами... Спектакли, где я играл главные роли... Выпускной из началки, из девятого класса... — я горько усмехнулся. — В зале всегда было пустое место рядом с мамой. Он вечно «занят», вечно «на работе» или просто «не до этого». Будто меня вообще не существует в его графике. — Совсем ни разу не пришел? — глухо спросил Рома. — Ни разу. Зато дома... дома я только и слышу попрёки. То не так стою, то не так молчу. Каждое моё действие — повод напомнить, какой я «недоделанный». С Олей он еще как-то помягче, она же девочка. Но она... — я вспомнил лицо сестры, когда отец возвращался домой. — Она его терпеть не может. Мы когда вдвоем остаемся, она его даже отцом не называет. Просто — «он». «Он пришел», «спроси у него», «опять он недоволен». Как будто в доме живет не родной человек, а какой-то чужой, неприятный квартирант, которого мы все просто вынуждены терпеть. Рома внимательно слушал, не перебивая. На его лице промелькнуло что-то похожее на понимание. — «Он», значит... — повторил Пятифан, пробуя слово на вкус. — Жёстко вы его приложили. Но, по ходу, заслуженно. — Получается так, — я вздохнул, чувствуя, как с этим признанием с плеч свалился крохотный кусочек тяжести. — Ты злишься на своего, потому что он ушел, оставив боль. А я на своего — потому что он остался, принеся с собой пустоту. Рома долго молчал, глядя на то, как я рассматриваю худые длинные пальцы. — Хреново это всё, Тоха, — наконец произнес он, и впервые за весь диалог назвал меня не «Петровым», а по имени. — Получается, мы с тобой оба... как подранки какие-то. У каждого своя война под крышей дома. — Наверное, поэтому мы здесь, — ответил я. — В лесу, где тени честнее, чем люди в телевизоре или в соседней комнате. Рома вдруг несильно толкнул меня плечом. — Ладно, философ... Вылазим. А то в натуре превратимся в этих... водяных. Кто проснётся, если увидит нас в таком виде, точно решит, что мы оба кукухой поехали. Дверь резко распахнулась до самого упора, ударившись о стену. На пороге стоял заспанный Саша. Он лениво потирал кулаком глаз, но как только сфокусировал взгляд на нас, рука его замерла, а глаза округлились. — Вы... вы чего тут делаете? — выдавил он, глядя на нас, сидящих в пустой ванне. Мы с Ромой замерли. Картина со стороны и впрямь была странная: с того момента, как я свалился, я так и не убрал ноги, поэтому наши колени тесно соприкасались. Мы сидели плечом к плечу, свесив ноги через бортик ванной. Рома, даже не шелохнувшись, ответил своим обычным голосом: — Разговариваем. Саша вдруг коротко улыбнулся — не так, как обычно улыбаются, чтобы подколоть, а как-то понимающе и тепло. Рома первым рывком вылез из ванны, по-хозяйски протянул мне руку и сильным рывком помог подняться. Я встал на скользкий пол, машинально отряхивая футболку от капель воды. Когда мы выходили из ванной, протискиваясь мимо Саши в узком проеме, он снова улыбнулся. В этой немой улыбке без тени ехидства отчетливо читалось: «Ну, наконец-то вы поговорили». Саша дождался, пока мы выйдем, и щелкнул выключателем, погружая коридор в уютную темноту. Мы побрели в сторону кухни. Саша, не говоря ни слова, подошел к столу, налил из стеклянного графина полную кружку воды. Тихий звук льющейся струи в ночной тишине казался оглушительным. Он сделал несколько жадных глотков, с глухим стуком поставил стакан обратно на стол и направился к лестнице. Уже подходя к дивану, я поднял голову. Саша замер на середине лестничного пролета, глядя на нас сверху вниз. На его лице всё еще блуждала та самая спокойная, одобрительная улыбка. Он кивнул нам и скрылся на втором этаже. Вернувшись к дивану, я обнаружил, что Юра во сне окончательно обнаглел — он развалился на моей половине, закинув руку куда-то за голову. Деваться было некуда. Мне пришлось втиснуться в самый центр, кое-как, с боем выдергивая свой плед, край которого Юра придавил своим весом. Я лег, уставившись в темный потолок. Плечо всё еще хранило тепло от соприкосновения с плечом Пятифана. Несмотря на гудящую голову и тяжелые мысли о семье, внутри поселилось странное спокойствие. Стоило мне закрыть глаза, как сон накрыл меня мгновенно.