Точка излома

Зимнее утро прокрадывалось в дом Саши осторожно, окрашивая помещение в бледные, синеватые тона. Было очень тихо. Я проснулся. В глазах было мутно, из-за чего рукой начал искать свои очки, но нащупал их на спинке дивана. Странно, они оказались аккуратно сложенными. Но я не придал этому значения. Первое, что почувствовал, как только проснулся — тяжесть и тепло. Я всё еще был «зажат» в тиски между этими двумя. Справа, лежа на животе и уткнувшись носом в подушку, сопел Юра, его тёмные волосы разметались по подушке. А слева... Я осторожно повернул голову. Рома лежал на боку, лицом ко мне. Во сне Пятифан выглядел совсем иначе: исчезла вечная напряженная складка между бровей, губы были приоткрыты, а резкие черты лица смягчились, делая его почти похожим на ребенка. Его рука, та самая, которой он вчера уверенно сжимал воротник моей футболки, сейчас расслабленно лежала на подушке в нескольких сантиметрах от моего лица. Я замер, боясь пошевелиться. В голове вспышками проносились вчерашние кадры: холодная эмаль за спиной и этот невозможный, ломающий все барьеры разговор. Неужели это действительно было? Или ночь и усталость сыграли с нами шутку? «Разговариваем», — эхом отозвался в мыслях спокойный голос Ромы. Я почувствовал, как к лицу прилила кровь. Теперь, при дневном свете, ночная откровенность казалась чем-то почти запретным. Мне стало неловко, но это была не та липкая неловкость, которую я чувствовал рядом с задирами, а какая-то другая. Сверху, со второго этажа, донесся звук открывающейся двери. Видимо, кто-то из девчонок или Саша уже проснулся. Катя и Полина спали в родительской, и я невольно представил, как Смирнова, наверное, уже ворчит на холод в комнате, а Полина спокойно расчесывает свои темные волосы перед зеркалом. Там, наверху, была их обычная жизнь. А здесь, внизу, всё еще тянулся шлейф вчерашней тайны. Я попытался высвободиться. Юра что-то невнятно пробормотал во сне и лёг на бок, отвернувшись к подлокотнику дивана, освободив немного места. Рома же, почувствовав движение, лишь плотнее сомкнул веки и натянул плед повыше, почти до самого носа, словно пытаясь спрятаться от наступающего утра. Тихо, стараясь не скрипнуть ни одной пружиной, я выбрался из их «укрытия». Ноги коснулись холодного пола, и я невольно вздрогнул. Прошел к окну. Снаружи мир утопал в белом: ветви гнулись под тяжестью снежных шапок, а небо было чистым и прозрачным. Я обернулся, глядя на спящих... друзей? На Рому. В груди разливалось странное чувство — смесь тревоги и облегчения. Теперь всё будет по-другому, я это кожей чувствовал. Но как именно? Я осторожно подошел к плите, на которой стоял чайник. Мне хотелось простого — заварить чай, дождаться, пока все проснутся. В этот момент на лестнице показался Саша. Тот спускался тихо, заспанный. Увидев меня, он замер, а потом коротко, едва слышно хмыкнул. — Не спится? — шепотом спросил Вишневецкий, подходя к столу. — Да так... — я замялся, бросив быстрый взгляд на диван. — Просто проснулся. Саша понимающе кивнул и посмотрел на Рому: — Крепко спят. Пусть. Ночка-то выдалась... длинная. Я кивнул, чувствуя, что Саша знает гораздо больше, чем говорит. И в этом доме, среди друзей и снега, это почему-то больше не пугало. Саша достал из шкафчика 6 кружек и поставил их на стол с глухим стуком. Он потянулся к заваркам, но рука его на мгновение зависла в воздухе, когда я спросил: — Саш… а ты знаешь что-нибудь про отца Ромы? Вишневецкий замер, глядя на свою руку, будто пытался вспомнить что-то важное или, наоборот, решить, стоит ли об этом говорить. Он медленно обернулся ко мне, и в его взгляде промелькнула тень неловкости, смешанная с настороженностью. — Про отца-то? — Саша замялся, потирая затылок. — Да немного, Тош. Знаю только, что умер он. Год, может, два назад. А при каких обстоятельствах, что там стряслось… Пятифан об этом — ни слова. Никогда. Даже если переберем чего. Это у него тема закрытая. Он вздохнул и добавил тише: — Мы и не спрашиваем. Знаешь же, какой он. Лезть к нему в душу — это как в клетку к одичавшему соваться. А что? Я задумчиво посмотрел на дно пустой кружки. — Ничего, — тихо ответил я, скорее самому себе. Саша вопросительно приподнял бровь, не совсем понимая, что значит это «ничего». — Рома вчера… кое-что рассказывал, — я замялся, подбирая слова. — Я тоже сказал что-то типа того. Ну, про своего. Сашка замер, кладя в две кружки пакетики фруктового пакетированного чая. Его брови медленно поползли вверх, а в глазах отразилось искреннее удивление. Он перевел взгляд на спящего Рому, который всё так же мирно сопел, спрятав нос в плед, а потом снова посмотрел на меня — уже совсем другими глазами. В этом взгляде было уважение и какая-то новая доля серьезности. Для Саши, который знал Ромку полгода, было почти немыслимо, что «неприступный» Пятифан решил поделиться такой личной болью с парнем, которого еще недавно они называли «начищенным» и городским. Вишневецкий открыл было рот, чтобы что-то спросить, но передумал. Он просто молча кивнул. Саша не сказал ни слова, понимая, что сейчас тишина — это лучший способ проявить уважение к тому, что произошло между мной и Ромой ночью. Сверху послышались шаги — девчонки окончательно проснулись. Затишье заканчивалось. — Пошли, Тох, пока они зеркало и умывальник не оккупировали. Саша убавил газ на плите и мы пошли в ванную, где было по-утреннему холодно. Вишневецкий открыл бесшумную дверцу шкафчика, висящего рядом с зеркалом. Внутри, на стеклянных полках, в идеальном порядке стояли дорогие баночки кремов и средства для ухода. — Так, где-то здесь был набор... — пробормотал он, переставляя стильные флаконы, и наконец нашёл новую пачку зубных щёток и вскрыл упаковку. Он протянул мне одну из щеток — качественную, с нежно-зеленой ручкой. — Держи, мятная — твоя, — улыбнулся Саша. — Мама на днях покупала, пришлось выкинуть даже новые, так что в этом доме у тебя уже вторая новая щётка... Прохладная вода мигом выгнала остатки сна. Я фыркал, растирая лицо полотенцем, пока Саша, насвистывая под нос какую-то мелодию, плескал себе на лицо воду, даже не морщась от холода. Когда мы вернулись в теплую кухню, навстречу уже вышли девочки. Полина сонно кивнула и юркнула в ванную. Катя же, уже полностью «включив» режим хозяйки, остановилась посреди зала, уперев руки в бока. — Подъём, сони! — она звонко хлопнула в ладоши, отчего Рома вздрогнул. — Исаев, Пятифан! Хватит давить диван! Рома, не открывая глаз, натянул на голову подушку затыкая уши. — Катька... — прохрипел он из глубин подушки. — Если ты сейчас не замолчишь, я тебя этой же подушкой огрею. Дай пять минут... — Вставай, — усмехнулся Саша, подходя и встряхивая Рому за плечо. — Мы с Антоном уже зубы почистили, пора и вам. Я стоял в стороне, несколько минут наблюдая за этой картиной. Полина спокойно вышла из ванной. Её волосы налипли мокрыми прядями к вискам, на щеке застыла капля воды, и в глазах она держала тот самый спокойный, ясный свет, который редко удаётся увидеть с утра. Морозова подошла к плите, выключила газовую конфорку, чайник уже вскипел. Задержав взгляд на спящих мальчишках, она улыбнулась своей нежной, почти заметной улыбкой, не спеша распуская волосы после пучка. В этом простом жесте — в лёгкости движений — было что-то притягательное. Я поймал себя на мысле: вот она — Полина, и мне безразлично, сколько ещё лиц находится рядом; мне просто хочется пропустить этот момент через себя. Моё восхищение не столько её внешностью, сколько той энергией, которая сквозила в ней — спокойствие, лёгкость, ненавязчивость, уверенность в себе. Я едва сдерживал улыбку, чтобы не сломать этот момент лёгкой глупостью, и просто наблюдал. Рома и Юра, наконец, побороли притяжение мягкого дивана и, пошатываясь, как два выживших после кораблекрушения, добрели до кухни. Катя со взглядом победительницы направилась к ванной комнате. Стоило этим двум только сесть и издать первые нечленораздельные звуки, отдалённо напоминающие «доброе утро», как она скептически осмотрела заспанные лица и взъерошенные шевелюры. — Так, — решительно произнесла она, — я не могу на это смотреть! Она скрылась за поворотом в коридор, ведущий к ванной, но вскоре вышла не просто «умытой» — она вышла так, будто за дверью ванной её ждал как минимум стилист. Солнечный луч из окна мгновенно запутался в ее волосах. Прямые, цвета спелой пшеницы, они шелком рассыпались по плечам. На лице — никакой припухлости, только свежесть и лёгкий румянец. — Ну вот, — Катя изящно отодвинула стул, — теперь это утро официально можно считать открытым. Она выглядела безупречно, вызывающе свежо для человека, который проснулся в одной компании с нами. Если Полина была воплощением утреннего тепла и естественности, то Катя — это был утренний шик. Она явно наслаждалась контрастом между своей «готовностью к выходу в свет» и нашими помятыми физиономиями. — Смирнова, ты там че, нашла эликсир молодости в кране? — Зевая спросил Юра. Катя лишь загадочно улыбнулась, всем своим видом показывая, что красота — это работа, и она с ней справилась на «отлично». Глядя на сияющую и безупречную Катю, Рома посмотрел на сонного Юру. — Слышь, Юрец, — Рома подтолкнул друга в плечо, – Пошли, попытаемся хоть немного приблизиться к человеческому облику, пока эта нас окончательно не списала в утиль. Исаев, который всё еще пребывал в полусонном анабиозе, только неопределенно хмыкнул, но покорно поднялся со стула. Рома, по-хозяйски закинув руку ему на плечо и практически конвоируя друга в сторону ванной, бросил: — Саш, если через пять минут не выйдем — вызывай МЧС. Будем отскребать Юрку от раковины! Из-за двери донесся шум воды, бодрое фырканье Ромки и приглушенное ворчание Юры, которого, судя по звукам, нещадно приводили в чувство ледяной водой. Контраст между «глянцевой» Катей и этой шумной мужской «реанимацией» значительно различались. Скоро они явились на кухню — уже более-менее похожие на людей, хотя Юра всё ещё подозрительно щурился на яркий свет, заливавший просторную кухню через панорамные окна. Саша, как идеальный хозяин, уже вовсю заливал кипяток в кружки. Себе и Юре он заварил обычный кофе. Полине и Кате фруктовый чай, когда Роме обычный чёрный, а мне зелёный из мяты и мелиссы. Мы сидели за столом, погруженные в привычную утреннюю суету. Кухня наполнялась звоном ложек о края кружек и негромким гулом голосов. Саша, помешивая сахар, спрашивал, кто во сколько планирует быть в школе, а Полина, пыталась выяснить, действительно ли нам задали столько по русскому или ей это приснилось в кошмаре. Юра что-то бормотал про первый урок, на который он не имеет желания идти. Обычное утро, обычные вопросы. Но я почти не участвовал в этом диалоге. Я чувствовал на себе чей-то взгляд — тяжелый, физически ощутимый. Подняв глаза, я столкнулся с Ромой. Он не просто смотрел, он буквально «пялился», не пытаясь это скрыть. В голове тут же всплыли кадры нашей ночной беседы. Те слова, сказанные в полумраке, когда границы между «просто знакомыми» начали размываться. Ночной разговор крутился в мыслях на повторе: его интонации, странная откровенность, на которую он обычно не щедр. Что это было? Минутная слабость или он всерьез имел в виду то, что сказал? После ночи смотреть на него как ни в чем не бывало было почти невозможно. Внутри всё сжималось от странного предвкушения и одновременно желания сбежать. Обдумывая это, я поймал себя на мысли, что уже сам в упор смотрю на него в ответ. Нагло, не моргая, словно пытаясь найти в его лице ответы на свои вопросы. Осознание ударило током. Я резко, почти дергано, перевел взгляд на свою кружку, уставившись на плавающие в ней листики мяты так, будто это был самый интересный объект во вселенной. Черт. Попался. — Как ты вообще можешь пить эту ересь? — голос Ромы разрезал тишину между нами, в нем слышалась привычная насмешка, но глаза всё еще оставались серьезными. — Летом крапива нарви, то же самое будет. Я почувствовал, как к щекам приливает жар, но сдаваться не собирался. Вместо того чтобы оправдываться, я вскинул подбородок и состроил нарочито высокомерную, карикатурную гримасу, пародируя его манеру критиковать всё вокруг. Я прищурился, как старый ворчливый дед, молчаливо давая понять: «Твое мнение очень важно для нас (нет)». — Для кого как, ваше величество, ценитель кипятка и чёрной бурды, — буркнул я, продолжая кривляться. — Мы, простые смертные, не доросли до вашего изысканного вкуса. Рома хмыкнул, и я заметил, как в углу его губ промелькнула тень настоящей улыбки, которую он тут же спрятал за краем своей чашки. Но Катя, сидевшая рядом, не пропустила ни этих «гляделок», ни моей реакции. Она медленно перевела взгляд с меня на Рому, и в её глазах зажегся тот самый аналитический огонек, который обычно не сулил ничего хорошего. Она молчала, но я был уверен: этот момент она уже занесла в свой список «интересных наблюдений». Саша, наблюдавший за нашей пантомимой, откинулся на спинку стула. Его улыбка в этот момент стала просто невозможной — наглая, понимающая, растянутая чуть ли не до ушей, как у чеширского кота. Он переводил взгляд с моей скорченной рожи на невозмутимое (почти) лицо Ромы, и в его прищуре читалось: «Ну-ну, продолжайте». Казалось, он сейчас либо замурлычет от удовольствия, либо выдаст какую-то шутку, от которой я окончательно провалюсь сквозь землю. Но закончить свой триумфальный осмотр он не успел. Снаружи послышался звук подъехавшей машины, хруст гравия под колесами, а через секунду — тяжелый щелчок замка. Входная дверь дома распахнулась с таким грохотом, что Юра едва не выронил ложку. — Мы дома! — бодрый голос Виктории разрезал утреннюю атмосферу кухни, как скальпель. В прихожей послышался шум пакетов и приглушенный голос отчима Саши, что-то ворчащего про пробки. Атмосфера за столом изменилась мгновенно. Это было похоже на то, как в кино резко обрывают музыку на самом интересном месте. Мы все — я, Рома, Полина, Юра и даже застывшая в своём анализе Катя — разом подобрались. Саша тут же перестал быть «чеширским котом». Его наглая улыбка не то чтобы исчезла, но трансформировалась в обычную, сыновнюю. Он быстро поднялся, отодвигая стул со скрежетом. — Доброе утро! — крикнул он, бросив на нас короткий, предупреждающий взгляд, который означал: «Ведите себя нормально». Я судорожно вцепился в свою кружку с чаем, чувствуя, как внутри всё похолодело. Рома, наши утренние переглядки, подозрительная Катя — всё это внезапно отошло на второй план перед лицом взрослых. Рома, в отличие от меня, даже не шелохнулся. Он лишь медленно поставил кружку на стол и выпрямил спину, в один миг превратившись в того самого холодного и закрытого парня, которого все знали. Но я-то знал, что под этой маской скрывается человек, который пару часов назад смотрел на меня совсем иначе. В кухню вошла Виктория Владимировна, сияя энергией, которая для пол одиннадцатого утра казалась просто преступной. Мама Саши держала шикарный букет красных роз, которые еле помещался в руках. Красивые цветы были обвёрнуты в чёрную крафт-бумагу. — Ого! Какой красивый букет! — Загоготали девчонки, разглядывая розы, вставая из-за стола, подходя поближе к Виктории Владимировне. — Скоро и вам такие ухажёры дарить начнут, — женщина улыбнулась и перевела взгляд. Её глаза на секунду задержались на мне и Роме — мы сидели друг напротив друга, а в воздухе всё ещё витал запах чая и крепкого кофе. Но потом взгляд Виктории упал на Исаева, и она округлила глаза. – Юрочка, ну жених! Как изменился, а как повзрослел! – Она подошла к раковине и включила холодную воду. Параллельно попросив девочек набрать в вазу, стоящую в нижнем шкафчике. Юра, который до этого момента пытался казаться невозмутимым «взрослым» парнем, мгновенно залился густой краской. Он завертел головой, не зная, куда деть руки, и в итоге вцепился в край столешницы. — Да ладно вам, обычный я, — пробормотал он, окончательно растеряв всю свою напускную суровость. — Какое там «обычный»! — Виктория всплеснула руками, передавая охапку роз девчонкам, которые принялись устанавливать их в вазу. — Смотрите, девчата, какой кавалер растёт! Плечи-то, плечи! Настоящий защитник. Скоро от невест отбоя не будет, помяните моё слово. Полина прикрыла рот ладошкой, скрывая ехидную улыбку, а Катя и вовсе не сдерживалась — её глаза так и сверкали интересом, она переводила взгляд с пунцового Юры на Рому, словно сравнивая их «рыночную стоимость». — А Рома-то! — Виктория обернулась к Пятифану, который всё так же неподвижно сидел со своей кружкой, напоминая изваяние из тёмного гранита. — Всё такая же скала. Ром, ты хоть улыбнись, а то смотришь, будто я тебе прогулы в журнале ставлю. — Всё хорошо, теть Вик. Просто чай крепкий, бодрит, — его голос прозвучал ровно. Виктория Владимировна с мягкой улыбкой посмотрела на нас всех и перевела взгляд на меня. Она смотрела с той особенной материнской теплотой, которая всегда заставляла меня чувствовать себя немного неловко, но в то же время защищённо. — Антон, ну расскажи хоть, как тебе на новом месте? — спросила она. — После города ведь, наверное, совсем непривычно? Тишина эта, сугробы по пояс... Не скучаешь? Сашка вон переживал, что тебе тут совсем тоскливо. Я открыл было рот, чтобы ответить, но не успел произнести ни слова. На кухню ввалился Саша. Его лицо, обычно выражающее либо скуку, либо улыбку, сейчас было практически неузнаваемым. Красный, как спелый помидор, с раздувшимися ноздрями, он буквально втащил два огромных, до отказа набитых пакета. Его пальцы, побелевшие от натяжения пластиковых ручек, казалось, вот-вот оторвутся. — А-а-а-а-а... — простонал он, со свистом выдыхая воздух. Лицо его исказилось в такой невероятной, мученической гримасе, что брови ушли куда-то к переносице, а рот перекосило. — Всё... Я сейчас ежа рожу! Он с тяжелым глухим стуком опустил пакеты на пол и лёг с ними рядом, продолжая строить страдальческие мины. Я склонился над столешницей, внимательно глядя на Сашу. Катя, стоявшая возле раковины, начала шептать что-то на ухо Полине, которая присела на корточки, внимательно вглядываясь в лицо Вишневецкого. Следом за ним, совершенно спокойной и размеренной походкой, зашел Дмитрий Дмитриевич. В его руках были точно такие же два тяжеленных пакета, но нес он их так легко, будто в них лежала вата. Услышав Сашино заявление про «ежа», он лишь добродушно улыбнулся, глядя на то, как пасынок пытается изобразить из себя жертву непосильного труда. Я не выдержал. Глядя на эту скорченную, несчастную физиономию Саши, который еще пять минут назад строил из себя «хозяина дома», я прыснул. Улыбка сама собой расползлась по лицу, превращаясь в тихий смех. — Что, Саш, — выдавил я, стараясь не смеяться в голос, — тяжела доля помощника? — Смейся, смейся, — пропыхтел он, не меняя выражения лица. — Глядишь, скоро сам эти пакеты потащишь, узнаешь, каково оно — ежей рожать! Дмитрий Дмитриевич поставил пакеты на стол и посмотрел на Сашу. — Ну-ну, герой, не прибедняйся. Тебе эти пакеты разбирать ещё, так что роды придется ненадолго отложить. Рома, сидевший напротив, коротко хохотнул, глядя на помятого Сашу. — Слышь, Санек, — подал голос Пятифан, — ты если рожать надумаешь, зови, запечатлим этот момент. Саша, издав еще один протяжный и картинный вздох, неуклюже перевернулся с боку на живот, напоминая выброшенную на берег крупную рыбу. Бормоча что-то нечленораздельное про «эксплуатацию детского труда», он упёрся локтями в пол и, поднатужившись, наконец принял вертикальное положение. Встав на ноги, он первым же делом принялся отряхивать футболку, словно на чистом кухонном полу он успел собрать всю пыль мира. Его лицо всё еще сохраняло остатки того пунцового оттенка, но взгляд уже снова стал бодрым. — Очень смешно, — огрызнулся Саша. — Мам, ты слышала? Они издеваются над пострадавшим, — он перевел взгляд на Викторию Владимировну, надеясь на сочувствие, но та лишь покачала головой, сдерживая смешинку в углах губ. — Пострадавший, бери пакет и ставь на стол, — скомандовала она, указывая на покупки. — А вы, ребятки, помогите разобрать продукты. Дим, задвинь диван, а мы сортировать начнём! Саша нехотя потянулся к одному из своих «мучителей», косясь на нас с Ромой. Было видно, что роль «рожающего ежа» ему самому уже кажется перебором, но признать, что он просто немного переоценил свои силы, мешала гордость. Я заметил, как Полина, поднимаясь с корточек, тихонько улыбнулась, поравнявшись с Катей. В кухне снова воцарилась суета, но теперь она была какой-то спокойной. Даже ворчание Саши теперь казалось просто частью этого странного, но уютного утра. Я допил остатки чая одним коротким глотком. Теплая жидкость приятно согрела горло, окончательно прогоняя остатки расслабленности. Поставив пустую кружку в раковину, я услышал, как за моей спиной зазвенела посуда — Рома, Юра, Саша и девчонки последовали моему примеру, быстро освобождая стол для предстоящей «сортировки». Дмитрий Дмитриевич тем временем уже вовсю хозяйничал в зале. Он действовал быстро и уверенно: широкие шерстяные пледы, как и подушки, один за другим полетели на массивный подлокотник и спинку дивана, обнажая обивку. Механизм тяжело и надежно лязгнул, когда мужчина начал складывать его, превращая просторное спальное место обратно в аккуратный предмет интерьера. Первый этаж сразу стал казаться просторнее. — Так, молодежь, — бодро произнесла Виктория, засучивая рукава своего элегантного платья. — Катя, Полина, вы займитесь холодильником. Всё, что требует холода — сразу туда. Антон, Рома, Юра помогите Саше разложить овощи и фрукты в корзины на подоконнике. Саша, стоявший у стола и всё еще демонстративно потиравший «пострадавшую» поясницу, покосился на один из пакетов, из которого торчал батон и пачка макарон. — А мне, как главному грузчику, полагается вредность за тяжелые условия? — с надеждой в голосе спросил он, глядя на мать. — Тебе, главный грузчик, полагается почётная обязанность выносить пустые пакеты и не путаться под ногами, когда начнем готовить обед, — парировал Дмитрий Дмитриевич, приближаясь к столу. Я кивнул, принимаясь за работу. В воздухе стоял шум шуршащего пластика, смех девчонок и негромкие указания Виктории Владимировны. Несмотря на суету, было очень спокойно. Мой взгляд то и дело возвращался к Роме, а потом перескакивал на Юру. В голове крутился один и тот же вопрос: верит ли мне Юра? Понял ли он, что у меня нет и в мыслях «отбивать» у него Сашу? Хотелось верить, что мы сможем сосуществовать в одной компании без этой вечной наэлектризованности. Пока руки автоматически перекладывали продукты, мысли мои были далеко от этой кухни. Я всё возвращался к нашему ночному разговору с Ромой в ванной. Тот момент, когда он вдруг заговорил о своём отце, до сих пор стоял у меня перед глазами — его тон, взгляд. Я пытался понять: к чему это вообще было? Неужели это была своего рода «плата за правду»? Я выложил ему всё о ситуации в моей семье, оголил свои проблемы, и он, будто чувствуя необходимость уравновесить чаши весов, решил отплатить мне тем же — своей собственной болью. Это выглядело как негласный договор: «Теперь ты знаешь моё дерьмо, а я — твоё». С одной стороны, от этой мысли становилось не по себе — неужели искренность здесь работает только по принципу обмена? А с другой — в этом был какой-то суровый кодекс чести. Он не просто выслушал меня из жалости, он показал, что он тоже не «с картинки», что у него тоже есть скелеты в шкафу, которые весят не меньше моих. Может, для него это был единственный способ сблизиться по-настоящему? Или он просто хотел, чтобы я перестал чувствовать себя чужаком со своими проблемами? Глядя сейчас на то, как Рома беззаботно подкалывает Сашу или Юру, я ловил себя на мысли, что за этим фасадом скрывается гораздо больше, чем он готов показать остальным. И эта его «плата» сделала нас теперь чем-то большим, чем просто случайными знакомыми на одной ночёвке. Теперь мы были повязаны этой общей, неудобной правдой. Но Юра слишком активно зашуршал пакетом, что выбило меня из мыслей. Он с победным видом выудил оттуда прозрачный пластиковый контейнер с крупной темно-красной вишней. — Санек, — Исаев ехидно усмехнулся, поднося коробку почти к самому носу Саши. — Вишню будешь? Свежая, прямо как ты любишь. Саша мгновенно изменился в лице. Он скорчил такую гримасу, будто ему предложили съесть лимон целиком, и демонстративно отодвинул руку Юры. — Остроумно, Юр. Просто вершина комедии, — буркнул он, отворачиваясь к шкафу. — Ешь сам, может, хоть сахар в крови твою вредность перекроет. Рома, наблюдавший за этой сценой, не выдержал и вставил свои пять копеек: — Сашка, ну чего ты их так не любишь? Очень вкусные ягоды. По-моему, это судьба — они за тобой всю жизнь гоняются, даже после смены фамилии. От себя не убежишь. — В смысле, даже после смены фамилии? — переспросил я, глядя на Сашу, который стоял совсем рядом. Вишневецкий тяжело вздохнул, потирая переносицу, и нехотя посмотрел на меня. Было видно, что эта тема — еще один повод для подколок в их компании. — Да это старая херня, — ответил он, стараясь звучать безразлично и тихо. — Я был Вишняковым. А когда мать за Дмитрия Дмитриевича вышла, я решил его фамилию взять и его имя за отчество. Вишневецкий звучит как-то... солиднее, что ли. Тем более за полгода, после того как он сюда переехал, он на меня больше внимания, чем отец, обращал. А эти до пенсии будут мне вишню в лицо тыкать при каждом удобном случае — Вишняков... — невольно повторил я про себя. Теперь стало понятно, почему Юра так светился от собственной шутки. Для них это была часть их общего прошлого, в которое я только-только начинал погружаться. Саша выглядел слегка смущенным, но в то же время в его взгляде проскользнуло что-то вроде привычного смирения перед выходками друзей.

***

Мы наконец-то закончили с пакетами, освободив стол от нагромождения пластика и коробок. Мама Саши, переодевшись уже в домашний халат, попутно расставляя тарелки. Полина и Катя, которые всё это время крутились рядом, помогая раскладывать мелочевку по полкам, теперь притихли. Виктория обернулась к нам, поправив выбившуюся прядь волос, и строго, но по-доброму сказала: — Так, мальчишки, Полина, Катюша — скоро за стол. Кто из вас остаётся на обед? Отправлять гостей голодными я не собираюсь, это просто неприлично после такой помощи. Рома и Юра закивали, явно оценив запахи, доносившиеся из кастрюль, но я почувствовал укол совести. Дома меня наверняка уже потеряли, да и после тяжелой ночи хотелось оказаться в своей комнате. — Спасибо большое, тёть Виктория, но мне правда скоро нужно быть дома, — виновато улыбнулся я. — Мама, наверное, уже ждёт. Я перевёл взгляд на Дмитрия, который сидел на диване смотря телевизор. — Дмитрий Дмитриевич, а можно от вас позвонить домой? С домашнего? — Конечно, без проблем, — кивнул он. — телефон в коридоре. Я вышел из шумной кухни, где девчонки о чём-то заспорили с Сашей. В коридоре было тихо. Я снял тяжёлую трубку, чувствуя её холод, и по памяти набрал номер. Каждый гудок отдавался в висках. Наконец, на том конце щелкнуло, и я услышал мамин голос: — Алло? В этот момент я почему-то почувствовал огромное облегчение. Несмотря на все сложности, которые были между нами, этот голос означал, что я возвращаюсь в свою привычную жизнь. — Мам, это я, — негромко сказал я, глядя куда-то в стену. — Спали до обеда что ли? — в голосе мамы смешались облегчение и легкое ворчание. — Я уже хотела обзванивать всех... Ну, и как прошла ночёвка? Чем вы там занимались вообще? Я замялся, подбирая слова. Рассказывать о том, что произошло на самом деле, не было никакого желания, да и по её тону было понятно, что подробности ей не особо интересны. — Да так, нормально всё, — ответил я, стараясь подстроиться под её тон. — в настолки играли, общались... — Тебя отец на машине заберёт или сам дойдёшь? Он как раз собирался в район за продуктами съездить. Я на секунду замялся. Ехать сейчас в замкнутом пространстве машины и выслушивать отцовские морали хотелось меньше всего. Хотелось просто пройтись, подышать. — Да нет, мам... я сам дойду. Тут идти-то всего ничего. — Ну, сам так сам. Давай, не задерживайся, — она бросила трубку первой, даже не попрощавшись. Я вернул холодный пластик на рычаг и выдохнул. Поправив одежду, я вернулся в шумную кухню. Там обстановка накалилась: к спору Кати, Полины и Саши уже вовсю подключился Юра. Он что-то доказывал, активно жестикулируя, а Рома сидел чуть в стороне и с какой-то странной, понимающей усмешкой наблюдал за всем этим балаганом. — Народ, я пойду, — сказал я, стараясь перекричать их голоса. — Мама ждёт, пора домой. Спор на мгновение притих. Тётя Вика, не отрываясь от плиты, тепло улыбнулась мне: — Ну, беги, раз ждут. Было очень приятно познакомиться! Заходи к Саше почаще, не пропадай. — До свидания, — кивнул Дмитрий Дмитриевич. Рома вдруг резко подал голос: — Погоди. Мы тебя проводим. Я удивлённо замер в проходе и обернулся. Рома уже встал со стула. — В смысле? Да я сам дойду, тут близко... — Мы с Юрой и Сашей тебя хотя бы на полпути проводим, — безапелляционно вставил он, выразительно глядя на парней. — Нам тоже надо... проветриться. Мысли в кучу собрать. Юра тут же перестал спорить и как-то слишком согласно кивнул, а Саша, замявшись на секунду, тоже вскочил со своего места. Я покосился на них, чувствуя, что за этим предложением кроется что-то другое, чем просто вежливость. К чему такая внезапная свита? Полина и Катя даже бровью не повели. Они продолжали о чём-то негромко переговариваться, полностью игнорируя парней, будто всё понимали без лишних слов. Эта их отстранённость только добавила мне подозрительности. — Пошлите, переоденемся, — бросил Саша парням, и мы направились на второй этаж. Едва мы скрылись у саши в комнате, я развернулся к ним и в упор спросил: — Что это за внезапный порыв вежливости? Что происходит? Юра и Рома тут же принялись стягивать с себя Сашкину домашнюю одежду. Саша, быстро отыскивая их вещи в шкафу, сразу вставил: — Да курить мы хотим, понимаешь? А если мы сейчас всей свитой резко свалим, это будет выглядеть максимально палево. Мамка точно что-то заподозрит. Он вытащил джинсы Ромы и бросил их на кровать. — Смотри, — продолжил Сашка, надевая кофту на замке поверх домашней футболки, — мать, скорее всего, догадывается, что Ромка с Юрой дымят. Ну, или хотя бы не удивится. А вот обо мне она ни сном ни духом. И я, честно говоря, рассказывать ей вообще не намерен. Для неё я «золотой ребёнок», и пусть так и остаётся. Рома в это время молча и быстро переодевался в своё, застёгивая молнию на олимпийки. — Короче, ты наш «легальный» повод выйти на улицу, — сказал Юра, натягивая свою футболку. — Мы просто идём провожать гостя. Всё чинно и благородно. Постоим за калиткой, перекурим, и Саня вернётся домой «святым». Я покачал головой, глядя на этот оперативный переодевочный процесс. — Конспираторы хреновы. — Жить захочешь — не так раскорячишься, — хмыкнул Саша, проверяя в зеркале, не слишком ли у него виноватый вид. Юра и Рома ждали меня возле двери, пока я переодевался, Саша подошёл к кровати, где рядом с изножьем сидел плюшевый мишка. У игрушки был довольно старый и потрёпанный вид. Вишневецкий ловко расстегнул молнию на спине медведя и с торжествующим видом извлек оттуда пачку сигарет и недорогую зажигалку. — Во, видели? — он усмехнулся, подбросив пачку на ладони. — Подарок от крёстной на пятилетие наконец-то пригодился. Спустя пару лет дождался своего часа. — Она тебе сигареты подарила? — прыснул я, застёгивая штаны. — Да нет, медведя! — хохотнул Саша. — Но Медведюрил оказался идеальным хранителем общака. Ладно, шутки в сторону, валим, пока меня не запрягли посуду мыть, или ещё что. Мы почти на цыпочках вышли из комнаты и максимально быстро, стараясь не производить лишнего шума, спустились на первый этаж. В прихожей всё происходило в режиме спецоперации: я запрыгнул в свои ботинки, парни молниеносно накинули поверх плеч куртки. — Мы пошли! — крикнул Саша в сторону кухни, уже приоткрывая входную дверь. — Проводим до пол пути хотя бы! Не дожидаясь ответа, мы выскочили на крыльцо, и прохладный дневной воздух тут же ударил в лицо. Ребята синхронно выдохнули, предвкушая долгожданный перекур. — Слушайте, — негромко сказал Саша, когда мы отошли от его дома, — давайте не будем просто у забора топтаться. Пройдемся немного вглубь улицы, хотя бы для вида. А то вдруг кто в окно глянет, а мы всё еще на месте стоим — возникнут вопросы. — Да без проблем, — согласился Юра. — Главное — поскорее к делу перейти. Мы двинулись вдоль улицы. День был тихий, на дороге — ни души. Саша уверенно вел нас мимо ровных заборов, пока мы не добрались до кирпичного белого дома. — Во, здесь, — Саша кивнул на угол. — В этом доме сто лет никто не живет, хозяева в город уехали. Тут нас точно никто не увидит. Саша с почти ритуальным видом достал ту самую пачку, извлеченную из недр Медведюрила, и щелкнул зажигалкой. Он затянулся, выпустив густое облако дыма, которое тут же растворилось в ночном воздухе. — Хорошо пошла... — выдохнул он, передавая зажигалку парням. Рома и Юра тоже закурили, расслабленно привалившись к кованому забору. Тишина улицы нарушалась только редким потрескиванием сигарет и нашими негромкими голосами. Для них это был момент долгожданной свободы, а для всей этой вылазки — идеальное завершение «секретной операции». Вишневецкий затянулся по-взрослому, глубоко, на секунду задержав дым в легких и прикрыв глаза от удовольствия. Но стоило ему начать выдыхать, как коварный порыв ветра подхватил густое сизое облако и направил его прямо мне в лицо. Я не успел вовремя отвернуться и невольно вдохнул эту едкую смесь. Горло тут же перехватило, и я зашелся в надрывном кашле, пытаясь прочистить легкие. Рома, заметив мою реакцию, коротко усмехнулся и, стряхнув пепел, смерил меня ироничным взглядом. — Ты че, сигареты вообще никогда в жизни не пробовал, что ли? — спросил он, явно забавляясь ситуацией. Я, всё еще слегка откашливаясь, отрицательно покачал головой. У меня действительно никогда не было к этому интереса. — Не-а, — выдавил я, когда дыхание наконец пришло в норму. — Вообще не тянуло. Я и алкоголь-то только по праздникам видел: на Новый год и на выпускном. А курение — как-то мимо. Саша, выпустив очередную струю дыма, на этот раз в сторону, понимающе, но с некоторой долей гордости кивнул. — Ну ты даешь, святой человек, — усмехнулся он. — А мы тут все в этом плане «ранние». Лет в десять баловаться начали, а через года два само пошло. Юра молча подтвердил его слова, выпустив аккуратное колечко дыма, которое медленно таяло в воздухе. Я стоял рядом, чувствуя себя немного лишним в этом их «ритуале», но в то же время мне было по непонятным причинам уютно от этой простой атмосферы и того, что они не пытались меня насильно приобщить к своему делу. Парни докурили и почти синхронно отщелкнули окурки в ближайший глубокий сугроб — те с легким шипением исчезли в снежной толще, не оставив и следа. Саша, будучи самым осторожным, зачерпнул горсть чистого снега и принялся тщательно вытирать пальцы, чтобы избавиться от характерного запаха. Но стоило ему сосредоточиться на этом занятии, как из-за спины прилетел увесистый и колючий снежок, угодив ему точно за воротник, прямо в незащищенную шею. Он вмиг изменился в лице. Он замер, его передернуло от ледяного холода, и в следующую секунду он уже извивался всем телом, пытаясь пальцами выковырять проклятый кусок снега, который начал таять и стекать вниз по спине. Виновником оказался Юра. Он уже стоял наготове со вторым снежком, и на его лице сияла хищная, наглая, но по-своему очень теплая улыбка. Он явно наслаждался моментом. — Исаев, ты вообще ахринел там в край?! — взвизгнул Саша, пытаясь пальцами выковырять тающий снег из-под куртки. — Ты сейчас этот снег вместе с бычками жрать будешь, клянусь! Юра в ответ лишь зашелся в лающем, хриплом смехе. На его лице расплылась улыбка — наглая, но при этом странно теплая, какая бывает только у своих. Он чуть пригнулся, готовый в любой момент сорваться с места. — Потявкай мне еще, потявкай! — подзадорил он, издевательски наклонив голову. — Смотри, какой злой. Прямо страшно, аж коленки дрожат! Саша, не теряя времени, зачерпнул обеими руками снег и, почти не лепя нормальных снарядов, начал закидывать ими Исаева. Юра со смехом уворачивался, то и дело подзадоривая Сашу новыми выпадами. Наблюдая за ними, я почувствовал легкий укол зависти. В их перепалке, в этих дурацких снежках и грубых подколах чувствовалась такая крепкая, проверенная годами дружба, какой у меня никогда не было. Они понимали друг друга с полуслова, даже когда «собачились». Мой взгляд невольно перешёл на Рому. Тот стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы, и с усмешкой наблюдал за этим побоищем. На очередную особенно громкую угрозу Саши он не выдержал и вставил свои пять копеек: — Сань, да не ори ты так, на другом конце деревни слышно! Ты его не запугивай, ты делом докажи, а то пока только воздух сотрясаешь. Рома улыбнулся во все тридцать два зуба, явно забавляясь бесплатным цирком, который устроили эти двое. В этом переулке, среди кованых заборов и летящего снега, вся их суровость куда-то испарилась, оставив только бесшабашность. Яркий январский свет, отражаясь от девственно-белых сугробов, нещадно резал глаза. Час дня — самое время для прогулок, а не для ночных посиделок, о которых я почему-то на мгновение задумался. Саша всё-таки изловчился и повалил Юру на лопатки. Оба с глухим звуком и тучей снежных брызг рухнули в сугроб, продолжая бороться и хохотать где-то там, в белом месиве. Я сразу отвел взгляд от этого барахтанья и снова повернулся к Роме. Он стоял неподвижно, щурясь от дневного света, и в его облике было что-то такое, что резко контрастировало с весельем парней. — К чему были те откровения? — прямо спросил я. В этот момент перед моими глазами, словно кадр из старого кино, всплыла совсем другая картинка: ночь, мы вдвоем, как два полных придурка, сидим в тесной ванной и обсуждаем личные проблемы. Те самые вещи, которые, по идее, нас вообще касаться не должны были, но почему-то именно тогда казались самыми важными в мире. Рома медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах читалась скука. — Тебе что, так невтерпёж получить ответ? — спросил он, лениво выдыхая морозный воздух. Я лишь неопределенно пожал плечами, стараясь не выдать своего замешательства. Рома помолчал секунду, а потом произнес вкрадчиво: — Считай, это было... правда на правду. Эти слова подействовали на меня как внезапная пощёчина. Кожа на лице загорелась, а в груди что-то неприятно екнуло. Это был честный, но пугающий обмен, к которому я, возможно, не был готов. Я замер, но Рома не дал мне времени на раздумья. Он уже отвернулся, глядя в сторону вылезающих из снега Саши и Юры, и бросил через плечо, как бы между прочим: — Я сам не знаю. И в этой его фразе было столько же холода, сколько в снегу под нашими ногами, и в то же время — какая-то странная, дразнящая свобода. Ты сам выбираешь, что это значило. И от этого становилось еще неуютнее. Я так и остался стоять на месте, переваривая его слова, пока Рома неспешным шагом направлялся к Вишневецкому и Исаеву. Те уже вовсю отряхивались от снега, громко переругиваясь в шутку. Рома, даже не оборачиваясь, бросил мне: — Так и будешь тут стоять? Голос его звучал обыденно, но я встрепенулся и поспешил за ними. Мы двинулись дальше по протоптанной тропинке, которая вела в сторону густого, заснеженного леса. Снег под ногами скрипел особенно звонко в полуденной тишине. Мы дошли примерно до середины пути, когда Саша вдруг резко затормозил. — Слушайте, — он похлопал себя по карманам. — По ходу, пора домой сворачивать. Я даже телефон с собой не взял, родители с девчонками потеряют. Нормально будет, если мы тут разойдемся? — Да, конечно, — ответил я, оглядываясь. — Мне отсюда до дома минут десять-пятнадцать от силы, так что дойду сам без проблем. Саша понимающе кивнул и первым протянул мне руку. Рукопожатие было обычным, крепким и дружеским. Но стоило мне отпустить его ладонь, как руку внезапно протянул Юра. Я замер, буквально впав в ступор. Стоял столбом и смотрел на его ладонь, не понимая, к чему этот жест — Исаев никогда не был сторонником таких официозов, обычно мы просто кивали друг другу или обменивались парой колких фраз. Юра, заметив моё замешательство, как-то странно дернул бровью. Я всё же протянул руку в ответ. Рукопожатие вышло каким-то смазанным, непонятным: ни силы, ничего. Исаев почти сразу одернул руку и тут же засунул её глубоко в карман, демонстративно отвернувшись. Он принялся с каким-то запредельным интересом изучать ветви старого кедра, растущего неподалеку, будто там решалась судьба человечества. Но настоящий шок ждал меня дальше. Следующим руку мне подал Рома. И вот тут я окончательно выпал из реальности. Это было настолько неожиданно, что я на секунду забыл, как дышать. Я медленно протянул ладонь. Это рукопожатие не было похоже на предыдущие. Оно затянулось. Рома не спешил отпускать мою руку, и я, словно завороженный, тоже не разжимал пальцев. Мы просто стояли посреди тропинки и молча пялились друг на друга. В его глазах не было той насмешки, что пару минут назад, только какая-то нечитаемая, густая глубина. Время будто остановилось: крики птиц, холодный ветер — всё исчезло. Оставив только это странное, затянувшееся касание и взгляд, от которого внутри всё натянулось, как струна. В один момент мы оба, словно от удара током, резко дёрнули руки в разные стороны. Тишина вокруг стала почти оглушительной, и только наши взгляды всё ещё были прикованы друг к другу, как будто между нами снова натянулась невидимая нить. Я чувствовал, как ладонь до сих пор покалывает от этого долгого контакта. Эту странную паузу прервал Саша. Он, кажется, ничего не заметил или просто сделал вид, что всё в порядке. — Ну, давай, созвонимся! — крикнул он, широко улыбаясь и махнув мне на прощание. Они развернулись и зашагали в сторону жилых улиц. Я стоял на месте, провожая их глазами. Саша шёл впереди, Юра по-прежнему держал руки в карманах, чуть ссутулившись, а Рома... Рома шёл последним. Он ни разу не обернулся. Снег под их ногами скрипел всё тише и тише, пока голоса окончательно не растворились в морозном воздухе. Я остался один посреди протоптанной тропинки. Ветер качнул ветви того самого кедра, который так внимательно изучал Юра, и на землю посыпалась снежная пыль. Я посмотрел на свою ладонь, которую только что сжимал Рома, и невольно сжал её в кулак. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Почему Юра вдруг решил попрощаться рукопожатием? И что это было за соревнование взглядов с Ромой? В лесу стало совсем тихо. Я развернулся и пошёл в противоположную сторону, к дому, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит та самая невидимая нить, натянутая этим странным рукопожатием. Пятнадцать минут пути теперь казались мне вечностью, в которой нужно было как-то уложить в голове всё, что произошло за это время.