Тяжкая Доля

Нет. Это не сон. Не галлюцинации, не бред и не что-то похожее. Они снова вместе... Спустя больше чем два года с момента падения Зимнего Дворца в Петрограде, они снова видят друг друга. Встретившись на вокзале, они стояли, как будто бы всё время Вселенной было в их распоряжении. Лололошка был так же молод — на свои примерные восемнадцать лет. Елизару же больше: двадцать семь лет. В росте он не прибавил, та же маховая сажень! А мироходец был всегда выше на полпяди. Злобин лицо бреет — борода ему не идёт, так же и с Ло. Оба выглядели очень уставшими от войны, и вот — долгожданный отпуск! — Ты так хорошо выглядишь в своём худи с шарфиком... — первое, что произнёс Злобин. — И ты для меня, в чём бы ни был, прекрасен... — эти слова заставили бледное лицо его визави стать пунцовым. — П-правда? — его зрачки расширились, а голова немного склонилась набок. — Настолько, насколько возможно, — и в мгновение тот оказался в сладком плену объятий, что согреет и в это, прохладное московское декабрьское утро.

***

Они решили прогуляться по нынешней столице. Древней столице. На этот день ей было целых 772 года! Первым делом — Кремль! — Еля, — решил спросить Лололошка, — а почему площадь называется Красной, но стены белые? — Ну, в древнерусском языке, красный означал красивый. Если бы мы могли туда пройти, то было бы красиво... — Храмы там красивые, уж точно... Потом Старый Арбат, Патриаршие пруды и много ещё других мест, где они делились своими похождениями за эти два года. Но всё никак не могли подойти к теме, из-за которой и приехали в белокаменную. Проходя по Тверской и рассуждая об их последних командирах, они встретили того, кого определённо уже не надеялись увидеть. — Елизар? Лололошка? — произнёс высокий щуплый мужчина с сильным немецким акцентом, что шёл навстречу парням. — Дядя Эндрю?! — почти одновременно воскликнули они. — Я-я, уш не думал вас снофа уфидеть, — тут получилось рассмотреть его знакомое, но уже постаревшее лицо. Видно, что умственной работы очень много — лоб достаточно заморщинился. — Und Sie auch, und wie sind Sie hier gelandet? — Елизар решил перейти на немецкий, но дядя всё равно продолжил по-русски. — Русский язык я выучил, потому что на нём Волкин гофорит! — с гордостью проговорил он. — У вас очень хорошо выходит! — это было правдой, но смущало одно. Всё-таки настолько Эндрю продолжает верить во всё это, что даже язык выучил. Настораживает. — Да? Danke. Я сюда приехал после рефолюции в нояпре восемнатцатого. Было в Германии очень опасно, мне даше плечо прострелили... — и продемонстрировал, что левую руку он не может поднять выше уровня груди... — А сами чем занимаетесь? — говорить ли правду? Хотя, чего скрывать? — Мы служим в Красной армии, комвзодами, — услышав это, Эндрю был правда восхищён. — Прафда?! А Зимний брали? — Брали, вернее... Лололошка брал... И так ещё добрых полчаса дядя расспрашивал племянника и его друга. Было видно невооружённым глазом: он фанатично предан тому, что вещает партия. Слово Волгина для него — божественная заповедь. Как же такого интеллигента можно заставить верить в то, что всех людей можно сделать равными без крови? А если и с кровью, то только несомненно предателей и буржуев? Хотя... Кто бы говорил? — Вы — герои! Строители будущего! Вам памятники стафить надо! — Ну что Вы? Полно уже, удачи вам, дядя Эндрю! — Пролетарии всех стран соединяйтесь! — иронично, насколько вдохновляюще эта фраза звучала из его уст пять лет назад, и теперь уже, насколько она... Даже не получается подобрать слов. Отойдя на некоторое расстояние, они решились обсудить по пути в квартиру, что они поняли за последний месяц...

***

Они зашли в свою общую двухкомнатную квартиру. Лололошка перебирал пальцами, думая о своём всю дорогу к комнате: он молчал, смотрел на Елизара. Тот тоже смотрел, янтарные глаза, как тогда, в их первую встречу много лет назад ещё в молодости, внимательно изучали. В этих глазах был счастливый встрече блеск, который говорил всё и без слов. Это заставляло сердце странно трепетать в груди. Так, как никогда прежде. Они в гостиной. Небольшая привычная зала, неплохо обставленная мебелью. Лололошка остановился у стены, прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди, в раздумии отведя взгляд в сторону, к новёхоньким половицам. Елизар подошёл к нему, остановился в дистанции не больше двух метров. Он рассматривает пару секунд, пристально, словно тоже думает о чём-то этаком, совершенно родном мыслями милого сердцу товарища. Наконец, Злобин прерывает эту странную, но в то же время приятную в кои-то веки тишину: — Ло, ты в порядке? Что тебя гложит? — спросил он пусть и скорее серьёзным тоном, но в нём сквозила очевидная ласка. Елизар положил Лололошке ладонь на плечо, и тот, вновь переводя взгляд иссиня-чёрных глаз на друга, отозвался: — Ты говоришь, Волгина... Но это же опасно, на грани с самоубийством, понимаешь? — Лололошка ни в коем случае не отказывался от уже предложенного плана. Наоборот — он был рьяно согласен, но его беспокоила жизнь. Жизнь близкого душе человека — Елизара Злобина, парня, с которым они познакомились на прииске по воле случая, а всё обернулось так спонтанно; можно сказать, словно и за все те годы прошедшие, он не смог осознать, что всё происходящее — не странный сон. И он волновался за Елизара. Не за себя, а за него. — Мы его... — он сделал поперечное движение ладонью около своей глотки, подмечая, как внимательно товарищ следит за его движением. — а потом что? Нас ведь тоже... Тебя!.. — Но это ради общего блага, Ло, — серьёз разрушается нежностью в голосе Ели, он слабо поглаживает плечо названного, но тот не обращает должного внимания на этот жест, сосредоточившись на своём. — Если суждено быть расстрелянным — я не прочь. Мне... приятно, что ты беспокоишься. Просто... «Просто я во всём виноват... Ты всегда имел голову на плечах, ты всегда сомневался! Это я наивный дурак, что купился на эти сладкие речи о всеобщем счастье и равенстве! Я должен искупить...» Елизар не договорил, его прервали. Лололошка приставил палец к его губам на мгновение, немного нахмурившись, а после, завидев молчание, в глубине довольный хотя бы этим, дополнил: — Я не отказываюсь от нашего плана!.. — возразил Лололошка и плотнее прильнул к стене позади себя, рвано выдыхая. Он понимал, к чему клонит Елизар. И этим он недовольствовал. То, что он сказал далее, погубило всю характеристику его немногословности. Лололошка начал вести откровенный монолог, сминая краешек своего клетчатого шарфа: — Это лишь признание перед... возможной смертью, моей или твоей — неважно. Ты мне безумно дорог, Еля, понимаешь? За все те годы я много чего понял. Точнее, за время, как был не с тобой... В твоём лице я нашёл действительно близкого человека. Как тебе объяснить? Я вечно думаю о тебе, переживаю, потому что ты единственный, при ком действительно я чувствую себя лучше. Мне просто больно от одной только мысли, что ты можешь погибнуть... Знаешь, за все года нашего знакомства я никем не дорожил так, как тобой. Сейчас сердце Злобина глупо учащённо забилось в груди. На моменте в горле словно образовался ком. Он слушал, вникал в каждое произнесённое Лололошкой слово. Голос того сейчас стал немного ниже от заметного беспокойства, и Елизар не знал, наслаждается ли он сейчас этими словами, или принимает во внимание, и на этом всё. По правде говоря, слова Ло воспринялись совершенно иначе, чем имелось ввиду. Те чувства, что теплелись столько времени, от чего-то ожили. Лололошка никогда так откровенно не говорил — вся привязанность, уж больно очевидная на протяжении всего того времени, обычно выражалась короткими словами или сильными действиями. И может Лололошка не сказал ничего из хотя бы близко похожего, но Елизар услышал лишь «Я тебя люблю». И он даже... Не в обиде за его, в прошлом, неспособность мыслить? За его наивность, что сделала их ...? И стоило Лололошке закончить, как губы Елизара расплылись в, приятной на взгляд первого, нежной улыбке, пусть и лишь на мгновение. Он слабо склонил голову вбок, любуясь, взор его задержался на губах товарища. А товарища ли вообще? Наконец, Еля ответил спустя время молчания, когда Ло напряжённо смотрел на него, в ожидании сам не зная чего: — Это взаимно, Ло. В плане... — голос звучал почти что уверенно, лишь с каплей сомнения. Не оттолкнёт ли его Лололошка, не отвергнет ли? Но разве теряет ли он что-то, если просто попробует? Он вздохнул, приблизился так, что та “нормальная” дистанция в итоге сократилась до жалкого полметра, и теперь они были очень близко. Лололошка с искреннем непониманием в глазах рассматривал каждую эмоцию товарища, а в ещё большее недоумение и смятение пришёл, когда вдруг руки того оказались по обе стороны от головы, и он оказался прижатым к стене. — Я... тоже... люблю тебя... — с каждой секундой дыхание сбивалось, а эти интервалы между словами лишь больше придавали этому моменту особенности. И Лололошка, услышав это, замер. Он молчал, лишь после выронил, ощущая нечто странное в теле от такой близости: — Л-любишь? — тихо, словно не верил. А как люди любят? Что это такое — любовь? И как его на самом деле любит Елизар? Как товарища, друга и близкого человека, а может... совсем не так. Может что-то большее. Но точно ли? А вдруг он ослышался? В голове метался рой мыслей и вопросов; в то же время Лололошка словно обмякал в тесноте близости своего человека. Особенно — когда к телу уже точно прильнули, а губы того, о ком и так часто думал Лололошка, оказались больно близко. — Люблю, — коротко подтвердил Елизар, коснулся носом щеки Лололошки, вдыхая его запах, словно хотел запомнить, как на какое-нибудь прощание. Лололошка же застыл, но почти сразу же опешил: — Погоди-погоди, Еля, мы же..! — затараторил Лололошка, постепенно понимая суть происходящего, но его прервали — чужие губы примкнули к его, плотно, но нежно, так, что на секунды он и слово не проронил, лишь отвечал на аккуратные движения. И они молчали, но уже более тихо и не так эмоционально, Лололошка вновь заговорил: — Еля... М-мх... Погоди, ты уверен? — попытка просто заткнуть мироходца поцелуем провалилась. Вся эта ситуация была до жути смущающей, пунцовое лицо Лололошки не даст соврать. Это всё вроде бы неправильно, но он в глубине души хотел продолжить. Его уста такие мягкие... — Да, мой милый Ло, уверен, — и притянул в новый страстный поцелуй, сильнее вжимая в стену с новенькими, рельефными обоями, будто стараясь выразить всю ту привязанность и все чувства, что поселились ещё одиннадцать лет назад. Таились внутри, и только сейчас, спустя такую долгую разлуку, нашли свой выход... Продолжение следует.