Некорректные данные

      Сентябрь, 1938 год       Хогвартс не вызвал у Аверилл Блэк тех бурных эмоций, заложниками которых стали все первокурсники. Он был столь же реален и мало волнующ, как особняк в Норт-Йоркшире или летняя резиденция в Бургундии — просто старее, массивнее и хуже проветриваем. В ее понимании Хогвартс являлся красивым, не самым удобным, но обязательным образовательным учреждением.       Шепоты, восторженные вздохи и возгласы рядом стоящих на распределении детей прокатывались мимо, как радиопомехи. От скуки время тянулось медленнее, и она подавляла зевки от слабой усталости, отдававшейся спазмом в мышцах. Большой Зал казался ей переполненной и душной приемной. Когда профессор Дамблдор огласил ее имя, Аверилл встала с ощущением человека, которого вызывают для очередной формальной проверки. Шаги ее были бесшумны и лишены как робости, так и бравады.       Контакт со Шляпой был коротким и неприятным, вердикт — ожидаемым.       На их факультет попало не так много девушек, и все они поместились в две комнаты. Аверилл досталось делить небольшое помещение ещё с тремя будущими однокурсницами, с которыми она знакома на протяжении всей своей жизни и видит их каждые три месяца на каком-нибудь мероприятии.       Огромное окно-иллюминатор открывало вид в толщу черной воды озера, изредка пропускающей мимо тени таинственных существ. Возле него и уместилась девочка, зашедшая в комнату второй по счету. Всё здесь подчинялось принципу мрачной минималистичности, а потому и казалось таким привычным и почти домашним. Кровать с высоким изголовьем из темного дерева, письменный стол у стены, полки, встроенные в ниши. Воздух был прохладен, пахло воском, старым деревом и легкой озонной свежестью, будто после грозы.       Учеба же стала рутиной, выверенной до автоматизма. Занятия шли одно за другим, лица сменяли друг друга. Преподаватели не вызывали у неё эмоций: их личные харизма и эксцентричность считались производственными издержками, отвлекающими от сути. Шутливые диалоги с учениками, какие-то свои непонятные вставки и болтовня — всё это лишнее. Слишком яркие эмоции одноклассников только мешали, создавали ненужный шум. Она здесь не для того, чтобы удивляться или, что еще смешнее, соревноваться.       — Аверилл, дорогая, ешь побольше белков, они хорошо действуют на кожу лица, — из раздумий ее вывел мелодичный, словно созданный для пения, голос Далии Селвин, аккуратно положившей в тарелку подруги одно яйцо с общей чаши.       В глазах Далии она была вечным интеллектуальным инвалидом и несамостоятельной личностью, нуждающейся в постоянной опеке и поддержке. Поэтому Селвин стала для неё кем то вроде личного смотрителя или старшей сестры. В Аверилл она видела не союзницу и не подругу, а ребенка, за которым необходим уход. Далия искренне верила, что без неё оторванный от земли разум Блэк либо просто перегорит в собственном высокомерии, либо станет жертвой кого-то менее порядочного.       Аверилл воспринимала это как фоновый процесс, не вызывающий в ней ни раздражения, ни благодарности. Поправленная складка, отодвинутая книга, решенный мелкий вопрос — все это были операции, которые Далия выполняла эффективнее, а Блэк считала низкоприоритетными. Она не чувствовала себя обязанной или контролируемой. Все действий Селвин были равноценны работе тихого, неназойливого слуги.       — Так, — Далия достала из сумки бумагу с расписанием на эту неделю, которое им выдала староста сегодня утром. — Первым уроком Зельеварение, как и ожидалось. Нужно будет сбегать в спальню и приготовить все необходимое.       Она поясняла это так, словно сама Блэк бы в жизни не догадалась о том, что теперь после завтрака им нужно готовиться к урокам.       — Невкусно? — недоуменно посмотрела на нее Селвин, когда заметила, что положенное яйцо так и осталось нетронутым. Она на автомате потянулась к апельсинам, быстро почистила один и поставила перед Аверилл. — Цитрусы полезные. Съешь хотя бы это. И поспеши — нам уже скоро идти.       Забота напоминала громоздкие костыли, которые люди изобрели, чтобы компенсировать чью-то неполноценность или собственную эмоциональную нестабильность. Странную привычку, как если бы все вокруг договорились совершать лишние движения. Любое проявление заботы в своей адрес она считала ошибкой индентификации. Ну, или частным хобби другого человека, к которому можно относиться со снисходительным безразличием, если оно не мешает.       Взгляд Аверилл, скользивший по столу, наткнулся на слишком резкое движение. Мальчик напротив, чьего имени она точно не знала, держал нож и вилку не так. Он сидел не с прямой, расслабленной спиной, как все, а сильно ссутулившись, словно защищая еду корпусом. В его осанке не было и намека на врожденную принадлежность к этому пространству.       Мальчик не казался дикарем, но разительно отличался от рядом сидящих холеных аристократов. В каждом их жесте была привычная грация, о которой не нужно постоянно вспоминать — она была в крови. На их фоне он казался живой неловкостью, совсем не вписывающейся в эту картину изящества, выглядел в ней случайным, грубым пятном. Человеком, которого привели в бальный зал прямо с поля. Ел быстро, почти жадно, глотая большие куски и не обращая внимания на крошки, падающие на красивую скатерть.       Взгляды слизеринцев презрительно скользят по его неестественной позе, прижатым к бокам локтям и опущенной голове. Смотрят не с насмешкой, а с глубоким отторжением иного биологического вида. Само его присутствие за этим столом было для них оскорблением, которое следует игнорировать, пока оно само не исчезнет.       Но, конечно, не все готовы так поступить.       — Полагаю, это блюдо перепутало адресата, — равнодушно произнес Элвин Флинт, сидящий не так далеко от незнакомого Аверилл мальчика. Его тон был ровным, как если бы он вел светскую беседу о погоде. — Ингредиенты такого качества не должны растрачиваться на мусор.       Мусор.       Риддл. Аверилл наконец-то вспомнила.       Элвин достал из под рукава дорогой мантии палочку, собираясь отработать заклинание полета, которое они изучали на прошлом уроке, прямо на тарелке неугодного. Фарфор с остатками еды на нем оторвался от стола, завис в воздухе и уже собрался поплыть к заклинателю, как вдруг худая рука другого мальчика схватилась за край. Пальцы побелели от напряжения. Риддл не пытался левитировать или использовать любое другое заклинание, он просто тянул. Его ледяные глаза впились в ленивое лицо Флинта.       — Какое трогательное упрямство, — уголки губ Элвина растянулись в подобии улыбки, когда он отпустил палочку и отменил заклинание.       Тарелка, все ещё сжатая в руке Риддла, с силой рванула вниз, со звонким хрустом ударилась о каменный пол и рассыпалась на острые осколки. Остатки яичницы, хлеба и бекона разлетелись по камням, оставив жирные пятна. На его и так потрепанную мантию попало немного соуса, названия которого он не знал: никогда раньше не пробовал.       Совсем короткое представление. Ничего интересного.       Риддл застыл. Все его тело окаменело, только тонкие ноздри раздувались от коротких, шумных вздохов. Стыд, жгучий и едкий, как кислота, поднимался по горлу, но был тут же сжат в тиски леденящей, абсолютной ненависти. Пальцы все ещё сжимали пустоту, помня форму края, которого больше не существовало.       Он чувствовал себя обнаженным и вымазанным в грязи на виду у всех, и эта грязь была такой же липкой и реальной, как и горький привкус разочарования на языке. Он был объектом, жалким экспонатом в коллекции их насмешек. Ярость поразила его тело молнией; она лилась в его груди, требуя насилия, крика, крови. Ему хотелось наброситься на Флинта, вцепиться в его горло и не отпускать, пока не почувствует под пальцами хруст.       Риддл ненавидел каждый презрительный взгляд, брошенный в его сторону, напоминающий ему о том, что он здесь чужой. Ненавидел их безупречность, их покой, их право отнимать. Каждая частичка его души кричала от обиды, но тело оставалась парализованным этим всепоглощающим чувством унижения, которое было отвратительнее любых кровавых драк в приюте с такими же простаками из низшего слоя общества.       Никто ничего не сказал. Все продолжали вести себя так, будто ничего не произошло. Риддл сорвался с места так быстро, точно за ним кто-то гнался. Минута — и его нет.       Реакция Аверилл была… нулевой. Просто очередной акт социальной иерархии в экосистеме Слизерина, не более значимый, чем перепалка из-за места у камина. Здесь это не жестокость. Слабое звено отсекают не со зла, а по закону природы, который здесь возведен в абсолют. Флинт не мучил Риддла, просто провел диагностику. И результат был неутешительным: неприспособлен.       Ему пора привыкнуть. Или, что вернее, перестать быть тем, кого можно унизить. Разбитая тарелка — не трагедия, а первый урок. И если он его не усвоит, последующее обучение будет гораздо болезненнее. Тут либо учишься плавать в ледяной воде, либо тонешь. И никто не бросится спасать.       Она не проследила за его побегом, не изменилась в лице. Не чувствовала ни удовольствия, ни отвращения. Скорее, легкую усталость от наблюдаемой неэффективности: весь этот шум, вся эта драма казались ей колоссальной тратой энергии, которую можно было бы направить на что-то полезное — например, Флинт мог бы заняться совершенствованием магической теории, которую никак не мог заучить, по его словам.

//

      Профессор Слизнорт вел урок в своей фирменной манере: непрерывным, медовым ручьем многословного восторга. Он мог потратить пять минут на поэтическое описание пузырьков на поверхности зелья бодрости, сравнивая их то с жемчужинами, то с крыльями фей. Для большинства это было испытанием на терпение, но Аверилл по каким-то причинам это ни капли не раздражало. Может, даже успокаивало.       Зелье же у нее получилось среднее, на грани приемлемого. Всё, что можно купить за деньги, не стоит усилий по приготовлению, так считала Аверилл. Ее ценность определяется не умением варить зелья, а фамилиями и связями. Именно поэтому она механически повторила движения, которые подглядела у Матиаса Принца. Без интереса, без вложений. Результат был соответствующим: не провал, но и не успех. Просто ещё один выполненный пункт в бессмысленном для неё расписании.       Она поставила склянку на проверку с тем же безразличием, с каким и взяла. Ее мир лежал за пределами этих котлов и учебников, в сфере договоров, браков и наследств. Аверилл не сдержалась и едва заметно вздрогнула, когда рядом с ней материализовался тот мальчик из столовой… Риддл. Он почти грубо поставил готовое зелье, в упор смотря на Слизнорта, пока не дошедшего до них. Блэк, не стесняясь, разглядывала его, только сейчас отметив его симпатичность.       Контраст с дешевой формой и некрасивой позой был ошеломляющим. Черты его лица казались изысканно-четкими, будто высеченными резцом: высокие скулы, прямой нос без горбинки, определенная линия тонких бровей. Глаза цвета зимнего неба приковывали к себе особое внимание, и в них горел совсем не детский блеск. Эта красота была странной и пугающей, но от того не менее завораживающей. Аверилл словно смотрела в лицо аристократа, по ошибке выброшенного на улицу.       Она без стыда встретилась с чужим недоумением, когда Риддл заметил, что его рассматривают. Отвернулась только через добрых три минуты, утолив любопытство.       Профессор заметно оживился при виде зелье Матиаса и надолго остановился возле него, о чем-то болтая и бесконечно разглагольствуя о его безмерно одаренных родителях. Он явно уже хотел огласить зелье слизеринца лучшим в классе, но невольно зацепился за флакон Риддла. Его брови поползи вверх. Он молча взял склянку, поднес к тусклому свету, покрутил, затем поставил и, наконец, посмотрел на самого ученика. В его маленьких, влажных глазах боролись искреннее изумление и глубоко укоренившаяся предвзятость.       — Потрясающе, мистер Риддл. Действительно потрясающе, — выдавил он, и в его обычно слащавом тоне послышались новые ноты. — Цвет, консистенция… все указывает на безупречное соблюдение процедуры, это можно назвать талантом! Я, признаться… — он выдержал ещё одну длинную паузу, его взгляд метнулся к склянке Матиаса, во многом уступающей риддловской. — Я был уверен, что лучший результат сегодня покажет мистер Принц. У него, знаете ли, врожденная… склонность.       Пауза повисла тяжелой, неловкой пленкой в воздухе. Фраза «врожденная склонность» прозвучала, как ясное напоминание о том, чего у Риддла никогда не будет — правильной крови.       — Очевидно, я ошибся. Пять очков Слизерину за безупречную работу, — он кивнул, уже более собранно, стараясь вернуть профессорскую важность.       Похвала была вырвана у него силой качества. В ней не было тепла, только холодное, удивленное признание. Слизнорт как бы говорил: «Ты не должен был этого достичь. Но раз уж получилось… что ж, придется констатировать неудобный факт». Безродный сиротка сделал то, что, по мнению профессора, должно было быть прерогативой избранных по крови.       Риддл принял похвалу с лёгким наклоном головы, точно увидел, как это делают однокурсники. Ни тени торжества на его лице. Только в глубине ледяных глаз мелькнуло что-то острое и торжествующее — не от похвалы, а от того, что он заставил этого ничем не отличающегося от детей сноба признать его неоспоримое превосходство. Это была первая маленькая победа в только начинающейся войне за то, чтобы его перестали судить по происхождению и начали бояться за способности.       Аверилл наблюдала за небольшой сценкой бесстрастно. В ее груди шевельнулся и сразу же умер интерес к этой ситуации. Она отдаленно понимала, что Риддл и правда одарен, но такой уровень она наблюдала обычно у тех, кто имел доступ к многочисленным гувернанткам и семейным библиотекам. Блэк отнесла его к категории «аномалии, требующие дальнейшего наблюдения», но не более того.       Далия, упаковывающая вещи рядом, тихо фыркнула.       — Наверное, повезло с ингредиентами, — проговорила она с лёгким скепсисом, не глядя в сторону Риддла. Когда все вещи были сложены, она кивнула уже собравшейся Аверилл в сторону двери, и они двинулись на выход из душного кабинета. — Или списал. Без разницы. Меня не интересует поверхностные, единичные случаи удачи.       Аверилл не стала спорить или соглашаться. Комментарий Далии отражал общее настроение тех, кто верил в примат происхождения. Она сама не разделяла этот скепсис полностью, но и не считала нужным его оспаривать. Ее интерес к Риддлу оставался сугубо аналитическим: он стал переменной с непредсказуемым значением, и за такими переменными имело смысл следить.       Эмоции быстро потухли. Чужой успех, как и провал, не имел к ней прямого отношения. Ее мир вращался вокруг других осей.       — Принц, кажется, недоволен, — Далия, идущая впритык к Аверилл, мельком глянула на идущего сбоку Матиаса. — Выглядит так, словно проглотил лимон. Ну, это неудивительно, после того как этот грязнокровка его обошел. У Принца родовая одаренность и вся их библиотека в распоряжении, а у этого что? Может, он просто натренировал руки, копаясь в грязи, и только за счет этого зелье получилось лучше.       — Библиотека не гарантирует безупречности исполнения, только доступ к информации, — покачала головой Блэк. Она не могла точно утверждать, что Матиас Принц — гений в области зельеварения, но его предки славились огромной предрасположенностью к этой науке. Эти гены обязаны были передаться.       — Сиротка, вероятно, неделю не спал, чтобы заучить этот рецепт. Слиззи сделал ему одолжение, но это ничего не изменит. Такие просто быстро находят себе славу и бесследно исчезают.       Далия немного помолчала и, поняв, что Аверилл не собирается ничего говорить, продолжила:       — Как ты думаешь, почему Риддл не добавил щепотку соли для стабилизации, хотя это указано в стандартном пособии?       — Только не говори, что ты следила за ним весь урок, — моргнула Блэк, посмотрев на подругу в ответ с непонятной эмоцией.       — Он так увлеченно строгал ингредиенты в свой котел, — пожала плечами не смущенная этим Селвин. — И не отвечай на прошлый вопрос. Я уверена, что в его дешевом учебнике просто не было этого совета. Или он просто забыл про него. Говорю же: слепая удача, дурацкое везение.       Уроки текли густой, бесцветной лентой. Голоса преподавателей превращались в монотонный гул, белый шум, под который удобно думать о чем-то совершенно другом. Или не думать ни о чем. Потом — резкий, оглушительный звонок, разрывающий полудрему.       За столом Слизерина каждому было отведено место. И Аверилл знала, что у Риддла точно его нет по всем понятным причинам: таким образом слизеринцы демонстрировали свое нежелание принимать его в свой круг. Но он все равно каким-то чудом оказывался сидящим прямо напротив неё каждый раз. Глаза сами по себе цеплялись за чужую неправильную хватку на столовых приборах. На миг Блэк почувствовала себя одной из учительниц, учивших ее хорошим манерам.       Его поза была одним сплошным вызовом и страданием. Он вонзил вилку в картофель с такой силой, что фарфор жалобно запищал, а нож держал в руке, как дубину. Взгляды слизеринцев обжигали его немым отвращением, холодным, как скала. И ни у кого даже мысли не возникло, чтобы его поправить. Зачем? Он был не их породы, и обучать его было бы так же бесполезно и унизительно, как учить дворнягу ходить на задних лапах.       Его поведение — не моральный провал, а системный сбой, вызванный отсутствием воспитания. Он создавал ненужный шум и напряженность в ее непосредственной среде.       — Мистер Риддл, — позвала Аверилл.       Его голова дернулась вверх, как у змеи, готовой к укусу. Глаза, прекрасные озера, вспыхнули мгновенной злостью и подозрительностью. Каждый мускул напрягся в ожидании насмешки от низкорослой девчонки, даже не сумевшей сварить нормальное зелье. Его пальцы так сжали инструменты, что на бледной коже выступили вены. Будто готовился к атаке.       — Нож, — она продолжила, не обращая внимания на его реакцию и демонстрируя на собственном примере, — не следует сжимать как кинжал. Его держат, обхватив рукоять сверху тремя пальцами, а указательный палец лежит вдоль тупой стороны лезвия.       Риддл замер, зрачки расширились. Он видел собственную ущербность, отраженную в ее неспешных движениях. Гнев кипел, требуя мести за это новое, изощренное унижение. На лице Блэк он не нашел ничего, лишь пустоту. Мальчик ничего не говорил, лишь отрывисто дышал, пока ярость медленно оседала, оставляя после себя странный осадок.       Могло ли это быть не попыткой завуалированно унизить, а обычной технической правкой? Он медленно, не веря собственным пальцам, скопировал ее захват. Получилось коряво, неуверенно, но лезвие легло иначе.       Риддл не сказал спасибо, даже не взглянул на неё больше. Он просто сидел, сжимая нож уже по новому, чувствуя, как старая ненависть к этому миру сливается с первым, крошечным осколком полезного знания, подаренного тем, от кого он не ждал помощи в первую очередь. И, может быть, ему было приятно. Совсем немного.       — Блэк опускается до уровня прислуги? Или это новый вид благотворительности для жалких и обездоленных? — брезгливо осведомился Флинт, косо глянув на Аверилл, которую считал предметом, напоминающим больше амебу, чем человека.       Но вместо Аверилл ожидаемо взорвалась Далия, только что собравшаяся отчитать Блэк за неразумные действия. Но вопреки этому она все равно встает на сторону соратницы при виде словесной атаки постороннего, словно так и нужно. Словно сама не задается тем же вопросом.       — Благотворительность, Элвин? — ее голос звенит, как отточенный стальной клинок, тихо, но так, чтобы слышали и дружки Флинта тоже. — Это называется соблюдением минимальных стандартов дома, который ты, как я погляжу, представляешь только в плане мантии. Если в Слизерине появился кто-то, кто своим видом заставляет нас всех выглядеть как стая неотесанных гоблинов на пикнике, то кто-то должен устранить эту проблему.       Театральная пауза.       — Если тебе не нравится, как в нашем доме поддерживают репутацию, твой путь лежит прямо в Гриффиндор. Там твое остроумие оценят. Там любят, когда все едят как свиньи и гордятся этим.       — Поддерживать репутацию? — Флинт, конечно, тоже за словом в карман не полезет. — Интересная трактовка, Селвин. Я вот всегда считал, что «стандарты Слизерина» держатся на самообеспечении. Слабого либо бросают, либо он сам становится сильнее. А то, что я только вынужден был наблюдать… это не поддержка стандартов. Неужто мисс Блэк думает, что даже самая отвратительная грязь может рассчитывать на снисхождение? Позвольте спросить: мисс Блэк, вы просто поставили под сомнение способность каждого из нас самостоятельно соответствовать своему уровню?       Детская перепалка первокурсников не вызывает никакого интереса у старших курсов, а потому они могут свободно располагаться в своем мирке и рассуждать на самые спорные темы. Элвин обращался напрямую к Аверилл, и Далия невольно скривила аккуратный носик, понимая, что, если она опять ответит вместо подруги, то это будет считаться не только невежеством, но и слабостью самой Блэк, прячущейся под юбку Селвин.       Она не отвечает сразу: на самом деле Аверилл личность не конфликтная, и ей всегда тяжело даются подобные словесные перепалки, требующие ее непосредственного присутствия.       — Ваш уровень — ваш личный параметр. Если вы видите в моем стремлении к порядку проблему для себя, значит, вас отвлекает что-то другое. Возможно, вам стоит разобраться, что именно, — ее ответ прозвучал достаточно скромно. Он не защищал Риддла, не оправдывал себя и не атаковал Элвина. Просто перекладывает проблему обратно на того, кто ее поднял.       Вот и всё. Конфликт исчерпал себя, не оставив ни победителей, ни проигравших. Продолжать его просто глупо, и все участвовавшие это понимают.

//

      Бартемиус Крауч — третьекурсник Рейвенкло, блестящий ученик, наследник благородного чистокровного рода и по совместительству ее жених, будущий супруг. Немного занудный, холодноватый, относится к ней с тем же лёгким пренебрежением, с каким смотрит на неудачно написанное эссе. Они ничего к друг другу не чувствовали, не должны были: это не входило в договор, который уже подписали их отцы. Она и не мечтала о страсти или великой любви. Такие вещи ей казались неэффективными, разрушительными и утомительными.        Крауч был, по ее мнению, оптимальным вариантом. Да, суховат и поглощен учебой. Но он неглуп, красив и, что важнее, порядочен до мозга костей. Его амбиции были ясны и лежали в сфере закона и власти — области почтенной и уважаемой. Брак с ним был разумным, логичным союзом: он давал ей статус, защиту и четко очерченную роль жены видного чиновника, хозяйки респектабельного дома.        Она видела в этом не тюрьму, а достойную рамку для своей жизни. Учеба в Хогвартсе казалась ей непонятной частью биографии. Ей не придется сражаться, варить зелья или махать палочкой хотя бы дома. Ей придется носить пышные платья, произносить определенные слова и рожать детей. Ум, сила были инструментами не для применения, а декоративными элементами репутации вроде фамильных драгоценностей.        Они встретились на тропинке у озера, где ветер дул чуть слабее, но все еще норовил сорвать капюшоны. Бартемиус ждал, вглядываясь в воду с видом инструктора, высчитывающего его химический состав. Стоило Аверилл появиться в поле его зрения, как он тут же перевел на нее быстрый и слегка раздраженный взгляд. Его губы плотно сжались, когда он закончил всестороннюю проверку.       Порыв ветра выхватил из ее прически несколько светлых прядей, беспорядочно разметав их по лицу. Застежка на ее мантии, ослабленная после спешки с урока Заклинаний, съехала с плеча.       — Вы опоздали на три минуты, мисс Блэк, — произнес он больше пренебрежительно, чем недовольно.       — Профессор Олдридж задержал класс, чтобы повторить принципы левитации Хопкинса, — ответила она ровно, без извинений. Ей приходилось несильно задирать голову, чтобы увидеть его лицо.       — Необходимо следить за внешним видом. Выглядите так, словно прошли через ураган, чтобы дойти, — заметил Бартемиус. Он сделал шаг вперед и аккуратно убрал непослушную прядь за ухо. Его рука поправила застежку, затянув ее слишком туго, но девочка никак это не прокомментировала.       — Ветер, — только и сказала она, позволяя ему поправить мантию, как позволила бы горничной.       — Это не оправдание для неряшливости, — парировал Крауч, отступая и выдерживая небольшую паузу. — Мой отец считает, что нам стоит обмениваться информацией о наших успехах. Это положительно повлияет на наш брак.       — Да, — Аверилл помнила, что матушка тоже что-то об этом говорила, но, честно признаться, тогда она совершенно не обратила на это внимания.       — Я в настоящий момент завершаю анализ судебных решений Визенгамота касательно злоупотреблений при применении статьи 14 «О магических артефактах ограниченного оборота» в период с 1800 по 1850 год. Обнаружена любопытная тенденция…       Он говорил ужасно много, сыпал датами, названиями статей, сложными терминами; ссылался на дела, параграфы, цитаты классиков. Для неё его слова были не информацией, а потоком абстракций. Она слушала невнимательно и все глядела куда-то за его плечо, где над водой летела одинокая птица. Прогулка вдоль озера казалась освежающей, и чужой словесный поток никак не мешал ей наслаждаться свежим воздухом.       — Это звучит… масштабно, — сказала Аверилл, выбрав самое нейтральное слово, которое только смогла найти в своем лексиконе. Сказала только потому, что возникшая тишина требовала заполнения.       Он что-то ответил. Ей было плевать.       Перевела взгляд на воду. Там, в метре от берега, плыл лист, какой то тёмный, почти чёрный. Он кружился на месте, подхваченный маленьким водоворотом. Потом зацепилась за камень, покрытый бархатистым зеленым мхом, похожим на тот, что рос у фонтана в саду Блэков до того, как его убрал домовой эльф. Она подумала о том, почему у воды всегда холоднее, даже если солнце ещё не село. И о том, что тень фигуры Крауча сейчас похожа на длинный, тонкий меч, пронзающий землю. Дурацкая мысль.       — … что доказывает необходимость реформирования всей процедуры апелляции, — резюмировал он, и теперь ей опять нужно было как-то заполнить возникшую паузу.       — Конечно, — ответила Аверилл автоматически, поднимая ничего не выражающие светлые глаза с воды.       Крауч говорил не с ней, а для себя. Его монологи были не попыткой общения. Он словно сверялся с невидимым списком, отмечая пункты: продемонстрировал эрудицию, обозначил сферу влияния, зафиксировал статус, удалился. Его слова не несут для неё никакой практической нагрузки. Всё, что он говорил о законах и архивах, было для неё информационным балластом. Эти знания не помогали ей сейчас решить ни одну из ее задач: не улучшали успеваемость, не укрепляли положение в обществе, не готовили к роли будущей жены. Они просто существовали где то на периферии, как тяжелые, ненужные книги на верхней полке.       В чем то он напоминал ей Далию. Оба считали своим долгом поправлять ее. Мантию, осанку, фокус внимания. Действовали с той же практичной уверенностью, будто наводили порядок временно расстроенной собственности. Создавали вокруг неё поле постоянных микро-коррекций, в котором ей не нужно думать о таких мелочах, как съехавшая застежка или выбившаяся прядь. Ей оставалось лишь позволять делать всё за неё. В этом и заключалось своего рода удобство.       — А вы, мисс Блэк? — обратился к ней внезапно Крауч. Его шаги глухо отдавались по утоптанной земле. — Отец пишет, вы хорошо справляетесь с теорией.       — Если знать правила, нетрудно им следовать, — ответила Аверилл чуть смягченным голосом, чопорно склонив голову, как учила гувернантка.       Ощущения от прогулки были смутными и рассредоточенными. Ни скуки, ни интереса. Скорее чувство выполненного долга, как после сдачи неинтересного и ненужного, но обязательного зачета. Присутствие Крауча не требовало от неё энергии на поддержание светской беседы или проявление эмоций — он не ждал ничего, кроме тупых кивков и кратких подтверждений.       Тропинка кончилась у старой каменной лестницы, ведущей к боковой двери в замок. Здесь их путь естественным образом подошел к концу. Крауч остановился, и Аверилл замерла в шаге позади, словно тень, не смеющая его обогнать. Он обернулся к ней не всем телом, а лишь скользнул взглядом.       — До следующих выходных, мисс Блэк. Следуйте расписанию и не забывайте о хорошей успеваемости, — развернулся и зашагал прочь так стремительно, будто разговор с невестой выжал из него все соки.       Его силуэт быстро терял четкость в сгущающихся сумерках, растворяясь в глубокой тени стены, пока не слился с ней окончательно, оставив после себя эхо стучащих туфлей, которое вскоре поглотил ветер. Ее глаза рассеянно провожали его удаляющуюся фигуру. Она не знала, зачем, но Аверилл стояла неподвижно и лишь пялилась на его спину, точно один из каменных столбов, обрамлявших вход. Пока наконец не исчезла даже легкая вибрация от его шагов в воздухе. Осталась лишь тишина, густая и влажная, да тусклый свет одинокого фонаря, в котором кружилась мелкая мошкара.       Где-то высоко над головой, на башне, сорвался с цепи и завыл ветер — долгий, тоскливый звук, похожий на стон огромного раненного зверя. Аверилл посмотрела на свои дрожащие от холода руки. Внешне она оставалась безразлична, но внутри что-то сдвинулось с места. Это началось не как мысль, а как физическое ощущение где-то в районе солнечного сплетения. Тяжелый ком в горле, появившийся и не оставляющий ее уже давно.       Сначала она приняла его за апатию, ее старого, знакомого спутника. Чувство, когда мир становится плоским и бесцветным, а собственное существование — серией механических движений. Но апатия была пустой. А тяжесть в груди стала чем-то новым. Меланхолия разливалась по ней, как тень от высокой башни, накрывая все с головой.       Тоска не по утраченному, ведь она никогда ничего не теряла по-настоящему. Эта тоска была по чему-то несуществующему. По версии себя, которой никогда не было: девочке, которая могла бы побежать по этой тропинке не потому, что ее ведут, а потому, что ей захотелось посмотреть, что там, за поворотом. По смеху, который вырвался бы из груди не из вежливости, а от щекотки в животе. По разговору, где слова рождались бы не из необходимости соответствовать, а из желания поделиться чем-то. Эта тоска не имела образа. Она была как запах дождя за закрытым окном. Ты знаешь, что он есть, чувствуешь его легкий привкус на языке, но не можешь выйти, чтобы ощутить его в реальности.       Но в Аверилл на самом деле не было желания бороться. Было лишь ясное, леденящее видение всей своей жизни как длинного, безупречно ухоженного коридора с множеством дверей, но все они вели в одни и те же, слегка отличающиеся друг от друга, безупречно ухоженные комнаты.       Она вошла в замок, и волна теплого, насыщенного запахами воздуха обволокла ее, но не проникла внутрь. Переступила порог, оставив холодный ветер снаружи, но понимая, что главный холод несет с собой и всегда будет нести.       Аверилл Блэк — существо, чья естественная среда обитания и есть эта тихая, беспричинная тоска.