Некорректные данные

      Сентябрь, 1938 год       Дорогая матушка,       Хогвартс соответствует ожиданиям.             Слизерин обеспечивает должное окружение, хотя общий шум утомляет. Встреча с мистером Краучем состоялась, он корректен и целеустремлен. Производит впечатление человека, для которого приличия стоят выше личных симпатий.       Учеба проходит удовлетворительно. Некоторые дисциплины требуют концентрации, которую я не всегда могу найти, но стараюсь.       Надеюсь, дела в семейном особняке обстоят благополучно.

С должным уважением,

Ваша дочь,

Аверилл Блэк.

      Комната была погружена в приятный синий полумрак, подаренный водами Черного озера за окном. Тусклый свет ламп, заключенных в зеленые стеклянные шары, едва разгонял темноту, отливая приглушенным блеском на резных дубовых стойках кроватей и тяжелых, таких же зеленых покрывалах. Она сидела за небольшим письменным столом в углу, только что закончив выводить последнюю букву в письме матери. Запечатала письмо простой черной сургучной печатью с гербом и отложила, чтобы завтра утром сходить с ним в совятню.       Аверилл тихо дернулась, когда тишину разорвало сдавленное рычание, за которым последовал глухой удар. Присцилла Булстроуд, сидевшая в маленьком и единственном кресле, швырнула на пол увесистый том «Темные силы: руководство для начинающих по самообороне» в сером потрепанном переплете.       — Это невыносимо! — ее писклявый голос звенел от искреннего возмущения. — Пятый урок, а мы до сих пор не взяли в руки палочки! Только «история возникновения» и «теоретическая база»! Я приехала в Хогвартс колдовать, а не сидеть, как клуша, в библиотеке!       Блэк медленно опустила руки на колени, пальцы ее сплелись в замок. Теория по Защите была для неё тихой гаванью, местом, где врожденная магическая тугость не была заметна, где можно было быть просто хорошей ученицей, а не слабой, посредственной волшебницей. Мысль о том, что скоро придётся поднять палочку на практическом занятии, вызывала в груди тихий и несвойственный ей спазм страха. Поэтому нынешний подход профессора Вилкост ее полностью устраивал.       С противоположной стороны комнаты, из-за полузадернутых темно-зеленых портьер, огораживавших самую дальнюю кровать, послышался спокойный, ровный голос, в котором звенела тонкая насмешка.       — Если бы ты уделяла «сидению в библиотеке» хотя бы половину того энтузиазма, что тратишь на нытье, то поняла бы, что методика Вилкост хороша. Она закладывает фундамент. То, что упускают такие бездарности вроде тебя.       — Ох, прошу прощения, мисс Мелфлуа! Но некоторым из нас нужно практиковать, чтобы понимать. Не все рождаются ходячими энциклопедиями. Некоторые из нас — волшебницы.       — Человек, не способный отличить банши от боггарта по теоретическому описанию — не волшебник, Присцилла, — парировала Араминта, не сдавая позиций и продолжая рассеянно разглядывать магический браслет на своем запястье, словно разговор вообще не интересовал ее.       — Ты можешь цитировать мне трактаты хоть до утра, но я не поверю, что можно научиться плавать, только читая о свойствах воды. Рано или поздно нужно нырять! — а вот Присцилла негодующе хмурилась и тщетно пыталась установить с ней зрительный контакт.       — Араминта права, — именно в этот момент, когда напряжение достигло пика, вмешалась Далия, отложившая в сторону вышивку, над которой работала последний час. — Неудача на практике, когда твое заклинание дает обратный эффект или фальшивит на глазах у всего класса, намного болезненнее, чем неторопливое изучение теории.       Аверилл даже не повернулась в сторону девочек, продолжая сидеть к ним спиной, зная, что, если и попробует вставить свои пять копеек, то это будет выглядеть максимально нелепо и глупо. Все здесь в той или иной степени замечали, как она сжимает свою палочку чуть дольше других, как ее простейшие чары иногда дают сбои или требуют нескольких попыток. Но это было то, о чем не говорили вслух из вежливости, из неловкости.       — Что ж, прекрасно, что вы нашли в этом для себя утешение, — Булстроуд закатила глаза с преувеличенным театральным вздохом, но пыл ее чуть угас, сраженный этой случайной жестокостью. Она начала собирать упавшие вместе с книгой листы. — Но мои заклинания не фальшивят, и я хочу действовать. Чувствовать магию, а не читать о ней.       Тогда Далия, словно решив разрядить обстановку чем-то нейтральным, почти светским, произнесла в пространство, обращаясь к потолку с резными балками:       — Я слышала сегодня в коридоре, что профессор Слизнорт организует в эту субботу что-то похоже на неформальный ужин в своем кабинете для особо увлеченных зельеварением. Говорят, он разослал приглашения даже некоторым первокурсникам, проявившим, по его мнению, «неординарные задатки и пытливый ум», — она сделала маленькую, искусную паузу, дав словам просочиться в сознание слушательниц. — Жаль, мне не пришло приглашение. Было бы интересно посмотреть на этот… клуб слизней.       Молчание, последовавшее за ее словами, было нарушено негромким, но отчетливым шелестом пергамента. Араминта, не меняя выражения лица легкой, отстраненной задумчивости, протянула руку к стопке книг на своей прикроватной тумбочке. Она двигаясь неспешно, исполненная сознательного достоинства, будто извлекала не бумажку, а государственную печать. Из-за увесистого фолианта с длинным названием она извлекла небольшое письмо, на лицевой стороне которого каллиграфическим почерком профессора была выведена надпись: «Мисс Араминте Мелфлуа. Приглашается». И подпись.       — О, это? — произнесла она бархатисто, зажав приглашение между средним и указательным пальцами. — Да, профессор Слизнорт очень любезен. Видимо, он оценил мои вопросы на последнем занятии по поводу неточностей в рецепте отвара из пламенного корня.       Араминта ясно давала понять, что ее знания выходят за рамки учебника. Не выказывала прямого превосходства, лишь холодно наблюдала за экземплярами, чьи «интеллектуальные интересы лежат в куда более примитивных плоскостях».       Присцилла отреагировала первой. Она прищурилась, и на ее губах появилась кривая, снисходительная усмешка.       — Значит, будешь субботним вечером жевать печенье и слушать, как Слиззи взахлеб рассказывает о том, как тролливая поганка меняет цвет в зависимости от фазы луны? Звучит захватывающе, — Булстроуд саркастично приподняла брови. В ее тоне не были ни капли зависти, лишь брезгливое равнодушие к такому времяпровождению.       Совершенно иной была реакции Далии. Она слегка сжала складки на юбке, прежде чем снова расслабиться. Она молчала, и ее молчание громче любых слов. Потому что ее не пригласили. Это был факт, который Селвин отказывалась принимать. Не злость, нет — сдержанная, ледяная зависть. Она так же, как и Мелфлуа, ценила тонкости, умела вести правильную игру. Может, отставала в плане учебы, но ведь…       — Мои поздравления, Араминта, — выдавила из себя Далия чересчур вежливо, но в подтексте, в самой идеальности ее интонации, можно было уловить легкую горечь. — Надеюсь, в следующий раз пойдем туда вдвоём.       — Да, поздравляю, — отозвалась молчавшая Аверилл, машинально повторив за Далией. Её слова были плоскими, лишенными какого-либо эмоционального оттенка.       Селвин потянулась обратно к вышивке, но движения стали резче, стежки — мельче и неровнее. Наступила тишина, которую никто не спешил заполнять. Гордыня Мелфлуа висела в воздухе густым, сладковатым дымом, смешанным с легкой горечью отчуждения. Присцилла же лишь фыркнула, но уже без прежнего жара, решительно не желая понимать такого шума вокруг одного ничего не значащего приглашения.

//

      Они стояли возле одного из стрельчатых окон, выходивших не на озеро, а на внутренний двор. За свинцовыми стеклами бушевал ветер, трепал верхушки тёмных елей. Далия прислонилась к холодному каменному откосу, скрестив руки на груди. Она смотрела не на пейзаж, а на свое отражение в стекле, искаженное неровной поверхностью и полумраком.       — Интересно, — тихо, задумчиво начала девочка без прежней медовой вежливости. — На каком основании он выбирал? Настойчивость? Я подавала ему работу на два пергамента сверх нормы. Любопытство? Я задавала вопросы на каждом уроке. Правильные вопросы.       Она повернулась к Аверилл, и в её глазах, обычно таких ясных и уверенных, плескалось что-то чуждое. Растерянная, уязвленная злость.       — Так что же это было? Чего ей хватило, а мне нет?       — Возможно, профессор ценит необычный угол зрения, — произнесла наконец Блэк, её слова прозвучали в безлюдном коридоре чуть громче, чем она планировала. — Араминта оспорила учебник. Ты же дополняла его. Это разные вещи.       — Это наглость, — безапелляционно отозвалась Далия. — Учебник пишут умные люди, а она, получается, умнее всех или как?       Аверилл не хотела ничего отвечать.       — Не понимаю, — выдохнула Селвин. — Совсем не понимаю. В ней нет ни капли изящества. Ни в мыслях, ни в жестах. Она даже двигается, как манекен на шарнирах. А этот её вопрос… про «неточность»! Это же детский лепет. Любой, кто открывал «Основы зельеварения», знает об этом. Она не открыла Америку, просто громко прочитала сноску. Это же смешно. По-настоящему смешно.       Далия фыркнула, и ее плечи слегка вздрогнули. Взгляд, обиженный и острый, устремился куда то в тёмный угол.       — Это несправедливо, — продолжила, и голос прозвучал по другому, с металлической ноткой. Она говорила, казалось, с самой собой. — Это, блядь, чертовски несправедливо, Аверилл. Я лучше во всем. Она самовлюбленная дура с глазами рыбины. И именно она получила приглашение.       — Это просто ужин, — Аверилл уже минут пять пыталась изобразить участие. — В следующий раз пригласят.       — Наверное, я слишком много жду, — устало пробормотала Далия, в упор не слышавшая слов соседки. Она помолчала минуты две, разглядывая потолок. — Значит, пора перестать ждать. Пора действовать. Если Слизнорт ценит громкие жесты и показной ум… что ж. Я научусь. Выучу наизусть весь его дурацкий альманах «Юный алхимик» и задам такой вопрос на уроке, что его жирный подбородок отвиснет до пола, — ее пухлые губы презрительно скривились. — А Мелфлуа пусть наслаждается своим печеньем и бессмысленными разговорами в эту субботу. Пусть ее распирает от самодовольства. Пусть это будет пиком её достижений. Потому что всё, что последует дальше, будет моим.       Зависть казалась Аверилл самой бесполезной из эмоций. Колоссальная трата внутренних ресурсов. Энергия, которая могла бы быть направлена на приобретение навыка, изучение предмета, вместо этого растрачивалась на мучительное созерцание чужого обладания. Зависть — это не огонь, это обратная тяга. Когда пламя чужого успеха засасывает весь твой воздух, и ты задыхаешься в собственном, пустом пространстве. Когда ты складываешь все свои усилия, достижения и получаешь ноль. А кто-то рядом вписывает в ту же формулу одно легкое движение и получает всё.       О, Аверилл, вероятно, была самым завистливым существом в мире. Не так, как Далия — целеустремленно и жарко. Ее зависть была бездонной, безликой и тихой, как ил на дне озера.       Селвин затачивала обиду как кинжал, чтобы сделать следующий шаг выше и тверже. Блэк констатировала факты. Она завидовала Далии — за её способность хотеть. Араминте — за её бесспорную уверенность. Барти — за его скучную, но незыблемую определенность. Даже Риддлу, этому странному мальчишке со сверкающими глазами, — за его жгучую ярость, которая хоть что-то сжигала, меняла.       А самое чудовищное было в её абсолютной парализованности. Она ощущала, как удар оставляет в её груди новую тяжелую глыбу, ещё один камень в растущей внутри бесформенной горе. Но могла лишь признать: «Да, я завидую. Чувствую зависть. Вот её вес. Вот её вкус. Крайне неприятный». И продолжать жить с этой тяжестью, неся её как неотъемлемую часть скелета. Аверилл не боролась, не превращала зависть в амбицию. Просто позволяла ей оседать на дно своей души, слой за слоем, пока оно не стало таким вязким и неподвижным, что уже ни одно искреннее желание не могло пробиться наверх. Ее зависть была не топливом, а балластом. И она выбирала тонуть с ним молча, даже не пытаясь сбросить груз.       Тишина, оставшаяся после ухода Далии, была густой и влажной, как воздух в оранжерее после полива. Аверилл осталась стоять у окна, и каждая капля проливного дождя, сползающая по стеклу, казалось, тянула за собой нить её усталости. Ее почти костлявые пальцы слегка подрагивали от остаточного напряжения из-за долгого, насыщенного чужими амбициями монолога. На балах, под сводами высоких потолков, залитых светом люстр, поддерживать беседу было иным. Там слова были декоративными гирляндами, набором заученных фраз, которые следовало произносить с правильной интонацией, а в нужный момент кивнуть, улыбнуться кончиками губ. Это была механическая работа. Здесь же, в этом сыром полумраке, после исповеди Далии, полной живых, обнаженных нервов, любое дальнейшее взаимодействие казалось невыносимой тратой и без того скудных внутренних ресурсов. Она была пропитана чужим разочарованием до предела.       Шаги, приближающиеся с другой стороны, были легкими, но намеренно отчетливыми, чтобы не застать врасплох. Аверилл понадеялась, что их обладатель пройдет мимо. Но он остановился в двух шагах позади слева от нее, и она лишь боковым зрением увидела край чужой мантии — бедной ткани, но безупречно чистой, и бледные руки с небольшими ранками, сложенные перед собой в подобии спокойной, вежливой позы.       — Мисс Блэк.       Тихо, отшлифовано до неестественной гладкости. Голос, который усердно тренировался перед зеркалом: ровный, без резких интонаций, каждая буква выговаривалась с преувеличенной четкостью, словно он боялся, что его не поймут. И все же, под этой гладью чувствовалось напряжение тетивы, готовой сорваться. Аверилл медленно, с ощущением, будто её шею залили тяжелым свинцом, оторвалась от стекла и повернулась к нему. Ее движение было лишено даже тени любопытства. Лишь автоматическое, тягучее подчинение необходимости.       Том Риддл стоял, и при тусклом свете его красота казалась не просто необычной — неестественной, почти дьявольской. Глаза цвета зимнего рассвета над ледяным полем. Светлые, прозрачные и абсолютно пустые от какого-либо человеческого тепла. Он стоял весь собранный, как пружина. Его поза была тщательно выверена: прямая спина, плечи отведены назад, подбородок приподнят.       — Мистер Риддл, — отозвалась Блэк вяло. Она чувствовала, как веки наливаются бешеной усталостью. Поддержать ещё один диалог, расшифровать ещё один набор скрытых мотивов… это казалось задачей титанической сложности.       — Надеюсь, не помешал вашим размышлениям, — продолжил мальчик, и его бледные губы растянулись в улыбку. Уголки губ приподнялись ровно настолько, насколько, вероятно, он считал уместным, но мускулы вокруг его глаз не дрогнули. — Я лишь хотел воспользоваться возможностью выразить вам свою признательность. За ваше вмешательство в столовой. Это был урок, который я оценил.       Плевать.       Аверилл почувствовала, как где-то глубоко внутри, под толщей безразличия, шевельнулось слабое, похожее на судорогу, раздражение. Она устала и хотела, чтобы этот разговор, это попытка социального взаимодействия, прекратилась.       — Не за что, — сказала и отвела взгляд обратно к окну. Ее жест был ясен: разговор окончен.       Но Риддл не двигался, не понял намека или отказывался его понимать. Он уловил в ней того, кто разговаривал. Не смеялся, не оскорблял, не отворачивался в брезгливой гримасой и не спасался тупым игнорированием. И для него, мальчика, который каждый свой шаг, каждый свой вздох был вынужден просчитывать как ход в смертельной игре, это было сокровищем. Единственным проблеском нормальности в море презрения. И он не собирался отпускать его так легко. И теперь, когда она стояла здесь одна, уязвимая в своей задумчивости, Том был полон решимости превратить её в свой инструмент, хоть какую то точку опору в этом враждебном мире змей.       Он сделал крошечный шаг вперёд, сокращая дистанцию, чтобы его присутствие стало ощутимее.       — Напротив, — настаивал, пытаясь окрасить свой плоский тон в теплый цвет, но получилась лишь попытка имитировать легкую, интеллигентную заинтересованность. — Ваше замечание позволило избежать дальнейших неловкостей с моей стороны. Я ценю практичность.       — Да, — снова выдавила Аверилл, чувствуя, как начинает пульсировать в висках. Она хотела, чтобы он исчез.       Но он, ободренный тем, что она все ещё не ушла и даже что-то сказала, продолжил. Его маска оживилась, в глазах вспыхнул голодный, расчетливый огонек. Решил, что нашел тему.       — Этот вид лишен помпезности, но в нём есть своя прелесть, не находите? — Риддл кивнул в сторону залитого дождем двора, пытаясь говорить о «высоком», как, возможно, говорили между собой взрослые волшебники на тех вечерах, о которых он только слышал. — Располагает к сосредоточенности. К размышлениям о будущем. Вы часто думаете о будущем, мисс Блэк?       Он пытался заглянуть за её каменную стену, найти общую почву, щель, куда можно было вставить клин. Его поза была неестественно прямой. Том Риддл был воплощением старательного, отчаянного притворства, и это притворство казалось настолько плохим, настолько лишенным внимания внутреннего стержня, что от него веяло чем то омерзительным — как если бы змея пыталась изобразить из себя учтивого кота.       — Мистер Риддл, — её безжизненные глаза встретились с его жаждущим взором. — Вы очень любезны. Но сейчас я желаю остаться одна.       Маска на его лице разлетелась в клочья.       Идеальное выстроенное выражение — смесь учтивого интереса и почтительной серьезности — исказилось судорогой, тонкие ноздри раздулись, а губы стали едва видимой, бескровной линией. Лед в глазах не растаял, он треснул: из трещин хлынула такая первобытная, ужасная ярость, что на мгновение его завораживающая, резкая красота исказилась, превратившись в нечто пугающее и жуткое. Зрачки сузились до булавочных головок. В них вспыхнул огонь оскорбленного, непомерного тщеславия, смешанного с животным страхом потерять единственную нить.       Он думал, что она положительно к нему настроена. Интерпретировал её поправку за столом как акт странного, но ценного снисхождения, как знак того, что она, в отличие от других, видит в нём потенциал. Риддл попытался что-то сказать, сформулировать новую, более изощренную атаку, но из груди вырвался лишь короткий, сдавленный звук, похожий на шипение. Вежливость, этот хлипкий каркас, который он строил вокруг себя, рухнул, обнажив голую, обжигающую сталь ненависти — к ней за её пренебрежение, к себе за свою неудачу, ко всему этому миру, который раз за разом ставил его на место.       — Прошу прощения, — вырвалось из него наконец-то. Он почти дергано кивнул, и его шея при этом движении оставалась слишком напряженной, как трос.       Он развернулся на каблуках так резко, что полы его мантии взметнулись, и зашагал прочь. Его плечи теперь были подняты к ушам, кулаки сжаты так, что костяшки побелели, выпирая под кожей. Риддл ушел быстрыми, отрывистыми шагами, не оглядываясь, но вся его осанка кричала о буре, о смертельном оскорблении, о ярости, которая требовала выхода, но не находила его.       Аверилл позволила себе глубокий, долгий выдох. В груди вместо раздражения теперь лежал тяжелый и неприятный ком.