Mid April

Весна. Ну и мерзость. Все вокруг кружат со своими счастливыми лицами, все розово-зеленое, воняет цветами и насекомые вылезают из своих нор. И, конечно же, каждая парочка ходит под ручку и целуется на фоне цветущих садов. А я вижу не эту приторно-сладкую идиллию, а грязь, отчаяние и безнадежность. Зимой ты хотя бы ходишь в огромной куртке с нелепой шапкой, и выглядишь точно также убого, как и все остальные, а весной женщины расцветают, а мужчины хорошеют. Только вот ты не меняешься. Ни ты, ни твои повадки ненормального человека, которого пора бы закрыть в лечебнице для душевно больных, такие как сексоголизм, мошенничество и работа в парке-музее. Да, да, это я. Виктор Манчини. С наступлением весны я уже смирился. Бывают и плюсы, если честно — больше кабаков и пабов открыто, в ресторанах больше людей, перед которыми можно играть в свой театр одного актера и привлекать внимание второго. Ради этого даже стоит ждать потепления. В моей квартире становится особенно траурно. Точнее, в квартире моей матери. Которая никогда не была моей матерью. Ида Манчини, мошенница похлеще моего, недавно почившая. Вообще-то, это я ее случайно убил. Солнечные лучи прорезаются сквозь порванные шторы и грязное стекло, отсвечивая не только на пыльный пол и старую, дряхлую кровать, на которой я провожу все свои выходные, но и на фотографии на стене. Каждый раз после пробуждения я невольно смотрю на них, прежде чем выключить будильник. Вот тут я еще ребенок, до странного довольный. Вот тут мы с мамой в фотобудке, я хорошо помню этот день. Вот тут бабушка и дедушка по маминой стороне, я их никогда не знал — она говорила, что они погибли до моего рождения, но, зная ее страсть ко лжи, я не особенно ей верю. Сейчас я замечаю то, чего не замечал в детстве. Вечно расширенный зрачок, который она прятала за солнцезащитными очками. Покрасневший нос из-за постоянного кровотечения. Секущиеся волосы от нескончаемого перекрашивания. Наркоманка, отпетая наркоманка. Обычно я стараюсь не задумываться об этом, хотя бы не в выходные. Встаю с кровати, она жалобно скрипит подо мной. Не знаю, есть ли смысл идти в душ, если через пару часов мы с Дэнни пойдем по кабакам. Вообще-то, сначала на собрание анонимных сексоголиков, но мы оба знаем, что уйдем оттуда раньше, чем оно закончится. Дэнни — мой лучший друг. Мы с ним в одной лодке. Не самые привлекательные, не самые умные, но самые похотливые парни во всем городе. Он тоже работает в парке-музее и тоже ненавидит это место. «Однажды мы выберемся отсюда», постоянно говорит он мне. «Отсюда — это откуда? Из наших жизней? Это называется смертью, друг мой», отвечаю ему я. Но меланхолия тебя не прокормит, поэтому нужно готовиться к тому, чтобы задыхаться в случайном кабаке сразу после разговоров о том, как сильно я не хочу меняться. Все собрания анонимных сексоголиков проходят одинаково. Комната в подсобке церкви для благотворительности, в которой невесомо пахнет ладаном и красками из воскресной школы для иконописцев напротив. Теплые воспоминания о религиозном бреде — когда-то я считал, что я сын Иисуса. Тут тепло. Мягкий ковер, прочные стены с отличной шумоизоляцией, всюду стоят иконы. Это место могло бы быть практически уютным, если бы не сброд людей, сидящих здесь. Мы — эдакая группа поддержки друг друга. Не знаю, помогает ли кому-то, но мне, Дэнни и Нико — точно нет. Зачем-то все равно ходим. Наверное, все мы одинаковое. Кидаю короткий взгляд на Дэнни. Он увлеченно слушает о том, как случайная женщина справилась с желанием помастурбировать в общественном месте. Жестом приглашаю Нико в туалет, она коротко кивает. Сбрасываем напряжение и возвращаемся, как ни в чем ни бывало. Настроение не то улучшилось, не то наоборот, стало еще более горестно-трагичным. Примерно через двадцать минут мы с Дэнни выныриваем из этой обреченной комнатушки. — Я слышал, что тут недалеко будут выступать стриптизерши, — воодушевленно сказал Дэнни, пока мы шли вдоль улицы. Снова эта чертова весна въедается в подкорку. Перепрыгиваю через глубокие лужи и молюсь не упасть в одну из них, вспоминая иконы с подсобки. Отворачиваюсь от людей, которые жалостливо смотрят на меня, думая, что я бездомный. Не смотрю на целующиеся парочки. — Веди, — отвечаю я Дэнни. Мы зашли в какой-то паб. Навряд-ли тут подают что-то приличное, чтобы сымитировать удушье, но я все равно постараюсь. Даже не потому, что у меня кончаются деньги, а потому, что меня давно никто не обнимал. Абсурд, я знаю. И я в этом абсурде живу уже невесть сколько лет. На деле, в этом пабе даже неплохо. Играет негромкая музыка, какое-то техно, приглушенное неоновое освещение и не слишком много людей. Ненавязчиво несет ликером с бара. Мы с Дэнни на автопилоте двигаемся к бармену. Виски с колой, пожалуйста. Есть что из закусок? Да, давайте что-нибудь покрупнее. Денег у меня нет, но мне и не надо. За меня заплатит тот, кто сегодня спасет мне жизнь. Я слышу, как музыка сменяется, но не оборачиваюсь. Только после того, как до меня доносится хриплый кашель Дэнни, подавившегося виски, поворачиваю голову. На небольшую, явно импровизированную сцену вышла стриптизерша, крашенная блондинка с неаккуратно отросшими корнями и симпатичной фигурой. Я лишь хмыкаю, окидывая взглядом ее по-кошачьи грациозные движения и красный лифчик, но, оборачиваясь на Дэнни, вижу, что у него отвисла челюсть и расширились зрачки. Выглядит так, будто у него инсульт. См. также: внутричерепное давление. См. также: кровоизлияние в мозг. — Романтика витает в воздухе, — фыркаю я, но Дэнни, завороженный мягкими движениями стриптизерши и ее нежными чертами лица, меня уже не слышит. По моему, это смешно, но я уважаю своего друга, так что ничего не говорю, даже если Дэнни из тех, кто искренне верит в то, что ночная бабочка была искренней с ним. Отрезаю кусок пережаренного, дешевого стейка. Слишком большой кусок, чтобы я мог проглотить его и не подавиться. Искусство лжи это тоже искусство. Прошла пара секунд, и вот, я уже лежу на полу, хватаясь руками за горло, и отчаянно пытаюсь откашляться. Дэнни смотрит на меня с опаской, явно считая, что я переигрываю, но все таки кричит короткое «Помогите, человеку плохо!». В глазах уже темнеет, но меня внезапно кто-то подхватывает. Это не сильные мужские руки — ладони нежные, но уверенные. Она точно знает, что делает. Наверное, врач — коллега по цеху. Один толчок, второй, и я уже откашливаюсь, инстинктивно прижимаясь к своей спасительнице. Господи, как же мне хорошо. У нее теплые руки и пахнет от нее совсем не алкоголем, а чем-то невесомо пряным, коричным. — Спасибо, спасибо… — всхлипывая, шепчу я. — Не благодарите, — ласково прозвучал бархатный голос над самым ухом, и я наконец-то поднял свои заплаканные глаза, чтобы увидеть святую сегодняшнего вечера, которая спасла меня от смерти, а сейчас гладит по спине, как ребенка. Аккуратный хвост, брюнетка, зеленые глаза. Белый костюм и мягкая улыбка на лице. Глаза большие и блестящие — мечта любой женщины. Смотрит и улыбается так, что хочется переписать на нее квартиру. Врач, точно врач. И, наверное, детский. Я чувствую, что таю прямо в ее руках. Романтика витает в воздухе.