Драконья песнь

Семечко Эграсса действительно посадил. Теперь на подоконнике его комнаты стоял небольшой горшочек с кислицей. Мальчику нравилось смотреть, как она прорастает, как меняет цвет листьев на фиолетовый, как в непогоду или сумерки сворачивает листья в коробочки. Правда ли она приносила удачу? Одной Матери ведомо, но Эграсса всё равно заботливо ухаживал за растением. И так: размеренно, тихо — снова потекла их жизнь. Окончательно зажила рана Лололошки, оставив лишь шрам, но дракон не спешил улетать. Эграсса знал, что он проводит ночи напролёт в воздухе, поднимается к самым облакам и иногда поёт на рассвете. Иные назвали бы этот звук рычанием, но мальчик знал: Лололошка так приветствовал рассвет. Это была его песня. Просто по-другому он не умел. Эграсса стал подслушивать разговоры на рынках и у гильдий. Присутствие в лесу дракона, до того остававшееся лишь неподтвёрждёнными слухами, становилось более явным: зверья в округе становилось всё меньше. Маленький эльф был единственным, кто знал настоящую причину. Точнее, причины, ведь их было две: во-первых, Лололошка, как и всё живое, как мог, готовился к зиме. Эграсса знал, что он где-то запасает тушки животных, но где и каким образом, дракон не дал понять. Во-вторых, Ло банально хочется вновь насладиться своим крепким здоровым телом: полетать, поохотиться, наесться. Может быть, слегка больше, чем следовало. Но кто ему запретит? Вместе со здоровьем Лололошки крепла его привязанность к эльфу. Эграсса платил ему той же монетой. Сильнее становилась и их связь. «Закрыть», «выключить» её теперь невозможно было. Тонкая ниточка существовала постоянно. И это было плохо. Чем сильнее привязываешься, тем больнее отпускать. А отпустить нужно было. Лололошке опасно здесь находиться. А он остаётся, потому что не хочет бросать Эграссу. Эльф, зная это, старается отстраниться, насколько это вообще возможно. Он больше не идёт к своему дракону каждую свободную минуту. Он отчаянно цепляется за ту жизнь, что была раньше. Вот только это бесполезно. Ему всё ещё приятно прогуляться с друзьями... Наверное. Голоса их звучат смазанно. Взгляд невольно останавливается в небе. В городе скучно. В городе тесно. В городе душно. Ему здесь не место. С каждой минутой Эграсса осознаёт это всё отчётливее. Он больше не может сосредоточиться на обыденных вещах. Даже на том, что приносит ему радость. То есть приносило раньше. Учебники по медицине, что он многократно читал и перечитывал с невиданным удовольствием, становятся скучны до тошноты. Эграсса и так помнит их наизусть, но понимает это только сейчас. Он берёт в руки спицы и пряжу. Вязать его ещё мама научила. Он всегда путался в узелках, сбивался со счёта строчек, косячил, как только можно и нельзя. Однако когда мыслей нет, а руки делают всё сами, нити ложатся ровно. Ровнее, чем даже у мамы, когда она только-только показывала ему, пятилетнему, как двигать спицами. Эграсса с тоской смотрит на чёрный с тёмным синим узором шарф. Зачем? Ему совершенно не хочется носить это. Со вздохом мальчик убирает вещь в ящик стола. Позже он подарит этот шарф Нардушу. Из всей их компании ему больше всего подходило. Да и лишним не будет. Наёмник должен быть здоров, чтобы качественно выполнять свою работу. Мальчику снова и снова становится неприятно в присутствии кого бы то ни было. И вместе с тем ему невыносимо хочется кого-нибудь рядом. У Лололошки он не был уже три дня. Вальдхар шумный до жути, дико хочется заткнуть уши. Туилин слишком правильная, в ней нет воображения, нет чувства свободы. Фалинда мечется между заботой и отстранённостью, не зная, как помочь другу и чувствуя за него ответственность, ведь она старше. Нардуш сухо благодарит за шарф и крепко обнимает, прежде чем уйти вместе с караваном торговцев. Эграссель снова и снова чувствует себя чужим здесь. Он возвращается к Ло, на их полянку. Не говорит ничего, не чешет драконью шею, только ходит туда-сюда и нервно покусывает губы. Лололошка обеспокоенно уркает — не урчит, а именно коротко уркает, — но чем помочь, не знает. Эграсса чувствует его беспокойство и лишь плотнее закрывается от него. Дракон остаётся в недоумении. Мальчик тщетно пытается убедить сам себя, что это лучший вариант для них обоих. Становится сложно спать по ночам. В комнате жарко, душно, почти физически нечем дышать. Эграсса раз за разом вскакивает с постели и открывает окно. Впускает лунное сияние, промозглый ветер, плотный туман или струи дождя. Дожди ещё только начинаются, но скоро пойдут плотными стенами. Они — предвестники скорого холода, а за ним и снега. Этот холод ненадолго даёт ощущение покоя. Но увы и ах, лишь ненадолго. Когда отец впервые находит его стоящим перед открытым окном, с подставленным ветру и моросящему дождю лицом, он ругается, отправляет Эграссу выпить горячего чая, а сам принимается вытирать образовавшуюся на подоконнике и полу лужу. Впрочем, по приходу на кухню видит, что мальчик снова в прострации, хоть теперь и смотрит на пустую чашку перед собой. На следующее утро история повторяется. И на следующее тоже. И потом снова, раз за разом. Дожди усиливаются. Эграсса всё так же стоит перед окном, промокший насквозь. Отец всё так же отправляет его пить чай, чтобы не заболеть, но теперь идёт за ним почти сразу, как закроет окно. Сам заваривает чай, даёт в руки мальчику. Приносит махровое полотенце и сухую одежду. Молча. Впервые за долгое время Эграсса чувствовал, что они с отцом — семья. Да, маленькая и странная, но семья. Это было похоже на часовой механизм с треснутым корпусом и разъехавшимися в разные стороны шестерёнками. С виду лишь бесполезная груда мусора, но работает. Можно выкинуть, можно починить. Что ты выберешь, зависит только от тебя. Но только Эграсса не делает ни того, ни другого. Он допивает заваренный отцом чай — свой любимый, облепиховый — но не чувствует вкуса. Тихо благодарит, делает на скорую руку завтрак, игнорируя слова отца «Иди лучше поспи, я сам». И уходит. Угрюмо тащится по тёмным от воды тротуарам, проходит мимо любимых ранее лавочек и сворачивает к лесу. Лололошка ждёт его. Лежит на земле, нетерпеливо бьёт хвостом, порыкивает, подвывает, скучает по своему маленькому другу. Но Эграсса не идёт к нему. Мальчик гуляет в одиночестве по лесу. Бо́льшая часть листьев уже опала, земля под ногами превратилась в грязевое месиво, где иногда встречаются корни, камни и мусор. Дождь иногда утихает, иногда слабо моросит, а иногда становится непроглядной стеной. От холода Эграсса не чувствует пальцев, ушей, носа... Но так хотя бы не болят разум и сердце. Обстановка для Лололошки становится всё опаснее. Без листвы на кустах ему негде прятаться, яркая голубая чешуя слишком заметна на общем грязно-буром фоне. Дракон знает это, волнуется, но не улетает. Даже не уходит вглубь чащи. Потому что всё ещё ждёт своего маленького друга. Эграсса чувствует себя запертым в клетке, выстроенной из его собственных страхов и ошибок. Он одинок. Не может поделиться с друзьями, чтобы не навлечь беды на их головы. Недостаточно близок с отцом — хотя уже и не просто терпит его — чтобы спросить совета, хотя тот, без сомнений, что-нибудь бы придумал. Ну а единственный, кто знает о ситуации, как раз и нуждается в помощи. Кошмар! Он пытается найти спокойствие в молитве, но храм кажется лишь тёмной пустой громадиной. Эграсса смотрел на алтарь из скинта и бормотал молитвы, кажется, в никуда. Нет ответа. Нет никакого значения свыше, божественного света, чего-то хоть каплю похожего на помощь сверхъестественного существа. Кажется, неудача с «родителями» висит над Эграссой проклятьем. И если с родным отцом дело начало немного налаживаться, то вот на Первую Мать хочется гневно кричать, пока воздух в лёгких не закончится. Переживая сложное время практически в одиночку, тяжело сохранять веру в доброе, наставляющее божество. Куда больше ему помогает Лукий: чуть не силой уводит от алтаря и кормит ароматным наваристым супом. Не напирает с расспросами, вообще ничего не спрашивает. Минуты в его келье кажутся блаженным отдыхом. Но даже это лишь короткий перерыв. Город всё ещё душен, от земли хочется оттолкнуться, чтобы взмыть в небеса, голова болит, а душу рвёт на части страх. Эграсса всё ещё в одиночестве и смятении, когда очередным вечером после очередной прогулки в лесу и очередного ужина у Лукия, проходит в комнату и заваливается на кровать. Снова жарко и душно. Но сил снова встать у окна нет. Может, он действительно заболевает, а может быть, просто переутомился от жизни в таком ритме. Это особо и не важно. В любом случае, он просто смотрит своими блекло-зелёными от бессилия глазами в потолок и пытается хоть немного передремать. «ЭГРАССЕЛЬ!» Мальчик резко подскочил. Голос, зовущий его по имени, набатом прокатился от ушей в самую глубину черепной коробки. Или наоборот?.. «Эграссель!» — голос стал тише, окрасился ноткой вины, но всё ещё был требовательным и зовущим. И звучал он напрямую в голове мальчика! А так его звать мог лишь Лололошка. Но он же не говорил... Хотя... Сосредоточившись на решимости примчаться к нему прямо сейчас, Эграсса немедленно приступил к выполнению. Наспех натянул чистую уличную одежду из шкафа поверх пижамы и, не долго думая, выскочил через окно. Да, со второго этажа, но он уже достаточно в этом натренирован. Улица встречает его ветром, промозглым холодом и лёгким туманом. Неприятно. Но грязь под ногами куда неприятнее, ведь он всё ещё в домашних тапочках! Он не обращает на это внимания. Сердце в груди отчаянно бьётся, когда ноги сами несут его мимо домов и магазинчиков, мимо полей. Вот уже приближается лес, где его будет верно ждать Лололошка. Ведь будет же? Мир содрогается от звука. Рёв, вой, клёкот — тяжело выразить это одним словом. Он раздаётся сверху и тяжёлый силуэт — о Великая Мать, какой же он громадный! — пикирует и приземляется. Его вопль умолкает, и только где-то вдалеке заходятся лаем и скулежом собаки. Дракон не обращает на них внимания: вытягивает шею, наклоняется к мальчику и коротко лижет в лоб своим горячим шершавым немного влажным языком. «Эграссель» — Ло... — мальчик так невероятно рад видеть своего друга, у которого не был больше недели. Ещё больше он рад тому, что дракон даже смог сформировать свои мысли в конкретное слово, чтобы позвать его. Он так важен для Лололошки! — Можно просто Эграсса, — это вырывается на автомате, хотя он и не думает, что вообще услышит другие слова. «Эграсса» — Ло тихо урчит. Урчал бы громче, но всё ещё слишком волнуется за маленького друга. Его беспокойство волной выливается на мальчика, пока руки того мерно гладят драконью морду. У того не остаётся места на удивление. — Прости, что долго не приходил, — голос Эграссы дрожит. — Я думал... Так будет лучше. — Не в силах сказать словами, он вновь переходит на ощущения. Страх за своего друга и собственное одиночество, тоска. Лололошка принимает его мгновенно. Дракон припадает к земле так, что шея и спина его оказываются на уровне пояса мальчика. «Влезай». Эграсса теряется на пару секунд. Что значит — влезай? Ло его собрался взять полетать? Но это опасно и просто глупо! Ему нужно вернуться домой до того, как его отсутствие заметят! Дракон оскалился и зарычал на его мысли. Сказано лезть — значит лезь. В этот раз отказы не принимаются. Потому что Эграсса сам показал ему проблему, которую не знает как решить. У Лололошки есть решение. В конечном итоге, эльф не сопротивляется. Шея у дракона, в самом широком месте — у основания — не сильно превосходит в диаметре талию Эграссы. Вот только она до жути подвижная. Поднимается, опускается, изгибается, вибрирует. Мальчик никогда раньше не сидел верхом на животном. Даже на обычной лошади. Что уж говорить о драконе?! То ли инстинкт, то ли интуиция, то ли сам Лололошка подсказывает, что делать: сесть у самого основания, где шея переходит в плечи, скрестить ноги, обхватив ими шею, руками обнять. Лечь, насколько это получится, чтобы не передавить гребни дракона. И держаться настолько крепко, насколько сможет. Эграссель делает всё выше перечисленное с ювелирной точностью. Мальчик чувствует, как напрягаются мышцы драконьих плеч, и догадывается, что тоже самое происходит с ногами и хвостом. Тело Лололошки напрягается, как тетива лука. Отпусти — выстрелит. И он выстреливает. Резко выбрасывает вверх своё туловище вместе с шеей и головой, встаёт на дыбы. Эграсса непременно упал бы, если б не был заранее предупреждён. Затем — пауза была лишь в сотые доли секунды, но когда ощущаешь в своём теле любую вибрацию, исходящую от драконьих мышц, замечаешь и такой жаркий разрыв, — вскинутые вверх крылья поднимают ураган. Лапы и хвост, свёрнутый пружиной, последними отталкиваются от земли, приподнимая всё тело в воздух. В ту же секунду крылья делают взмах. И тут же заходятся в серии таких же. Ощущение мира меняется. Сложно понять, где теперь «верх» и «низ». Зато есть чёткое понимание, где «вперёд». Оттуда ветер бьёт в лицо, норовит скинуть и расшибить о землю. Единственная точка опоры — драконья шея. Такая реальная, знакомая, но теперь вытянутая, подобно стреле, и напряжённая, подобно леске. Эграсса находит в себе силы обернуться. И сразу же осознаёт, что от земли его отделяют уже метров пятьдесят чистого туманного воздуха.