Ты останешься в расфокусе

К пятнице мерзкий, дерганый мандраж засел под кожей уже окончательно. Это был не нормальный страх перед экзаменом или огромной волной, когда ты хотя бы понимаешь, что именно может пойти не так. Тут всё было хуже. Слишком бытовое, тупое и.… взрослое. Ей нужно было просто взять себя в руки, дожить до вечера, не выглядеть так, будто ее только что вытащили из-под пирса, и как-то смириться с фактом, что Беллатрикс Блэк реально заедет за ней лично. С самого утра день покатился под откос. На океан она всё равно поперлась — чисто по инерции, на злости, почти впотьмах: ледяная вода и жесткая короткая волна вырубили лишние мысли ровно на сорок минут. Потом были лекции, на которых она понимала суть через раз, а к вечеру начался локальный ад. Потому что дома ее ждала Луна. Она сидела на полу посреди комнаты, обложенная одеждой с таким размахом, будто готовила к экстренной эвакуации капризную знаменитость. На кровати валялись джинсы, майки, две толстовки, какая-то черная юбка (Гермиона вообще не помнила, откуда она взялась) и белый льняной комплект, который Луна, очевидно, откопала в самых недрах шкафа. Гермиона зависла в дверях с рюкзаком на одном плече. — Нет. Луна даже не подняла головы. — Ты еще не знаешь, от чего отказываешься. — Уже знаю. От всего. — Отлично. Тогда разувайся и не отсвечивай. Гермиона швырнула рюкзак в угол. — Я сама оденусь. — Вот этого я и боюсь. — С чего вы все взяли, что я не умею нормально одеваться? Луна наконец на нее спокойно и без жалости посмотрела. Просто как человек, который всё давно понял и теперь прикидывает, стоит ли озвучивать диагноз вслух. — Потому что ты сейчас либо напялишь серую майку, которая пережила две доски, три замеса и клиническую смерть, либо выберешь что-то такое, что будет кричать «помогите». Третьего не дано. Гермиона закатила глаза, и висок тут же неприятно потянуло. — Драматизируешь. — Ничуть. Я видела, как ты в среду пыталась выгулять на семинар ту футболку с дырой на шве. — Там крошечная дырочка. — Её со спутника видно. Гермиона молча шагнула к кровати, сгребла с края черную майку и джинсы. — Всё. Вопрос снят. Луна подорвалась так резко, что с колен слетела бежевая рубашка. — Нет. — Да. — Нет, Грейнджер. Сегодня ты не пойдешь в виде человека, который случайно забрел на чужое свидание и мечтает слиться с обоями. — Это не свидание. Луна выдержала паузу. — Да насрать, как ты это называешь. Ты идешь с женщиной, из-за которой неделю не спишь, убиваешься на тренировках как психопатка и кидаешься на всех, кто умеет складывать два и два. Так что давай сегодня без твоего фирменного саботажа. Гермиона уставилась на нее. — Господи, когда ты успела стать такой душной? — Примерно тогда же, когда ты начала строить из себя великомученицу. Луна подняла с пола светлые льняные брюки и кинула их Гермионе в грудь. — Надевай. — Нет. Следом полетел светлый топ. — Надевай. — Нет. Затем полетела рубашка в тон, легкая, с длинными рукавами. — И это тоже. Гермиона поймала рубашку на автомате, посмотрела на одежду в руках и с ужасом уставилась на подругу. — Издеваешься? Я в этом буду похожа на просветленную чувиху, которая продает органические свечи и гоняет на ретриты. Луна сухо выдохнула. — Ничего подобного. Ты будешь выглядеть как ты, только без вайба человека, который только что разгружал вагоны с цементом. Брюки прямые. Топ короткий, но нормальный. Сверху рубашка — накинешь, если замерзнешь или если захочется кого-то задушить. Всё. Гермиона прищурилась. — Ты эту речь заранее подготовила? — Да. — Ты больная. — А ты дерганая. Отличный тандем. Телефон, брошенный на подушку, ожил вибрацией. [рыжая катастрофа, 5:41 PM]: Я ЕДУ Гермиона зажмурилась. — Нет. Нет-нет-нет. Луна уже тянулась за мобильником. — О, супер. — Что супер? — Что через пять минут у нас будет вторая пара рук, и твое право голоса официально аннулируется. — Луна, блядь, только попробуй ее поддержать… Но было поздно. С улицы донесся короткий, наглый гудок клаксона, а потом еще один. [рыжая катастрофа, 5:42 PM]: и не вздумай притворяться мертвой Гермиона возвела руки к небу. — Я вас обеих ненавижу. — Взаимно, — невозмутимо отозвалась Луна и пошла открывать дверь. Джинни влетела в комнату так, словно внизу ее ждал не каршеринг, а спецназ: в руках два пакета, на носу очки, на голове шухер, а в голосе — то самое предвкушение чужого романтического свидания. — Ну всё, — объявила она с порога. — Где пациент? — Иди нахуй, — буркнула Гермиона. — Вон сидит, — показала Луна. — Сопротивляется терапии. Джинни скинула очки, бросила пакеты и уставилась на Гермиону с таким воодушевлением, что захотелось реально выйти в окно. — Боже. Вы уже из-за шмоток сретесь? — Потому что вы обе ебанулись. — Нет, дорогая. Ебанулась тут ты, причем капитально. А мы просто устраняем последствия. Она шагнула к кровати, выдрала из рук Гермионы черную майку с джинсами и швырнула их обратно в недра шкафа. — Вот это — нет. Вот это — прям категорическое нет. И ту серую хтонь — туда же. Где костюм? Луна молча подняла с пола светлые льняные брюки. — Здесь. — О-о-о, — Джинни одобрительно цокнула. — Я же говорила, у тебя есть нормальные шмотки, если копнуть глубже слоя «меня воспитал бетон». Гермиона вскочила. — Я никуда в этом не пойду. — Пойдешь, — отчеканили они хором. — Да это просто кино! Не Оскар, блядь. — Тем более, — парировала Джинни. — Мы не лепим из тебя нарядную куклу. Нам надо, чтобы ты выглядела по-человечески. Живой. Чтобы Блэк не подумала, что ты реально всю неделю мешки таскала, как она сама тебе и написала. Гермиона застыла. — Луна. Ты ей слила переписку? Луна посмотрела на нее как на душевнобольную. — Нет. Ты сама нам это зачитала в среду вечером, пока металась по кухне и шипела как пробитая шина. Джинни заулыбалась до ушей. — И это было восхитительно. Она подняла топ. — Всё. Переодевайся. — Нет. — Гермиона. — Джинни. — Я щас сама с тебя штаны стяну, не беси. — Рискни. Луна устало потерла переносицу. — Так. Тайм-аут. Я выбираю, ты надеваешь и не выпендриваешься. Дискуссия окончена. Гермиона уже набрала в грудь воздуха, чтобы послать их обеих, но телефон снова звякнул. [британский кошмар 👺, 5:48 PM]: Буду у вас в 7:10. [британский кошмар 👺, 5:48 PM]: И давайте без квестов с адресом. Меня и так навигатор ненавидит. Гермиона уставилась в экран. — Сука. Джинни коршуном выхватила телефон. — Показывай. — Верни. — Обойдешься. Она прочитала сообщения и театрально прижала руку к сердцу. — О, Господи. Она реально заедет. Луна, мы не успеваем, врубай турборежим. — Капитан очевидность, — фыркнула Луна. Следующие двадцать минут были чистым адом. Гермиона стояла посреди комнаты в одном белье, злая как черт, пока две самые беспардонные женщины в ее жизни командовали процессом, как прорабы на стройке. — Брюки, — скомандовала Луна. — Нет. — Брюки, — с нажимом повторила она. Гермиона натянула брюки. — Топ, — сказала Джинни. — Нет. — Топ, — Джинни прищурилась. — Или я щас пишу Дину, что ты слилась. — Мразь. — Согласна. Гермиона натянула топ. Лен сел по фигуре непривычно мягко: брюки с высокой посадкой, без дешевого офисного вайба; топ оголял живот и косые мышцы, но не смотрелся пошло. Просто чистые линии, ключицы, плечи и кожа, потемневшая от солнца. Распахнутая рубашка в тон легла сверху, и внезапно весь этот комплект перестал казаться чужеродным. Он был правильным. И от этого бесил еще сильнее. Гермиона глянула в зеркало и нахмурилась. — Нет. — Да, — отрезала Джинни. — Я выгляжу так, будто очень сильно старалась. Луна поправила ей воротник сзади. — Ты выглядишь так, будто не достала первую попавшуюся тряпку из корзины с грязным бельем. Почувствуй разницу. — Живот торчит. — У тебя там пресс, а не пивной мамон, — отмахнулась Джинни. — Пусть люди завидуют. Гермиона зыркнула на нее. — Мы закончили? — Не-а, еще голова. — Голову я сама! — О боже, только не это, — Джинни уже полезла в пакет. — Ты сейчас опять скрутишь этот свой унылый пучок, в котором ходишь на воду или на расстрел. Не трогай. — Я вас ненавижу. — Это мы уже слышали, — хмыкнула Луна. С волосами перебарщивать не стали. Луна быстро прошлась щеткой, сбила пушистость после бассейна и оставила их распущенными. Джинни просто подхватила две передние пряди и заколола назад. — Вот. Идеально. Ты похожа на живого человека. Гермиона скептически покосилась в зеркало. — Вы лепите из меня какую-то фифу. — Мы лепим из тебя человека, который хотя бы один вечер не саботирует сам себя, — поправила Луна. — Так, теперь обувь, — скомандовала Джинни. — Только не те убитые кеды. Гермиона уже потянулась к своим черно-белым вансам, но получила по рукам. — Сказала же, нет. — Да что не так-то? — Вот эти надевай. Она вытащила светлые кеды — чистые, без въевшегося воска и рваных шнурков. — Ты их откуда вообще выкопала? — Из шкафа. Прикинь, там есть жизнь. Гермиона всунула ноги в обувь и выпрямилась. Комната вдруг показалась тесной и слишком яркой. На стуле висело полотенце, воняющее морем, у окна — лонгборд, а на тумбочке — засохший пластырь. А она стояла посреди всего этого хаоса и выглядела так, словно собиралась прожить вечер чьей-то чужой, нормальной жизни. Джинни отступила на шаг, склонила голову набок и довольно сощурилась. — Ну всё. Грейнджер, ты пиздец какая красивая. — Завязывай. — Я серьезно. Даже бесит немного. Луна невозмутимо кивнула. — Да. Годится. — «Годится»? — переспросила Гермиона. — Это предел твоей эмоциональности? — Это высший балл, если ты не знала. Телефон на кровати снова зажужжал. Ожил чат. [киношная чума, 6:12 PM]: ну че там [киношная чума, 6:12 PM]: пациент жив? [киношная чума, 6:12 PM]: или вы уже поубивали друг друга из-за серой футболки Джинни моментально сгребла телефон и сфоткала Гермиону без предупреждения. — Не смей. — Поздно. Щелк. — Джинни, блядь! — Да расслабься, кадр огонь. Она уже строчила в чат. [рыжая катастрофа, 6:13 PM]: живее всех живых [рыжая катастрофа, 6:13 PM]: и выкусите [рыжая катастрофа, 6:13 PM]: мы слепили из нее человека [киношная чума, 6:13 PM]: СКИНЬ ФОТКУ — Не смей, — угрожающе повторила Гермиона, но было уже поздно. Фотка улетела, а ответ прилетел через три секунды. [киношная чума, 6:14 PM]: ТВОЮ Ж МАТЬ [киношная чума, 6:14 PM]: я щас сам в нее влюблюсь [гермиона, 6:14 PM]: дин, заткнись [тихий лунатик, 6:14 PM]: очень даже неплохо [тихий лунатик, 6:14 PM]: главное, не испорть всё лицом великомученицы Гермиона уставилась в чат. — Вы все просто охуели. — Мы команда, — отозвалась Джинни, не отрываясь от экрана. Луна присела на край кровати. — Так, слушай сюда. Хватит метаться по комнате как тигр по вольеру. Сядь. Выпей воды. Съешь что-нибудь. И не вздумай в последний момент переодеться обратно в свой бомж-стайл. — Я не метаюсь. — Мечешься, — хором отрезали Джинни и Луна. Гермиона со вздохом опустилась на край стула. Льняная рубашка приятно холодила кожу, и это тоже почему-то бесило. Луна всучила ей стакан с водой. — Пей. — Я не маленькая. — Пей, я сказала. Гермиона выпила половину стакана залпом и уставилась в пол. — А если это будет лютый кринж? Джинни вскинула голову. — В смысле? — В прямом. Вдруг это окажется максимально тупой затеей? Я сажусь к ней в тачку, мы премся на показ, потом она везет меня обратно… Звучит как завязка для очень неловкой истории. Луна философски пожала плечами. — Затея стопудово плохая. Но заднюю давать поздно. — Охренеть поддержка, спасибо. — Я тут не для моральной поддержки. Я тут для того, чтобы ты не свалила в застиранной тряпке с немытой башкой. Джинни сунула телефон в задний карман и запрыгнула на подоконник. — Слушай, даже если будет кринж, переживешь. Ты пережила тот блэкаут на диване, ее пальцы на своем виске, и то, как она рассекала на пене. На фоне этого какой-то там киновечер — вообще херня. — Не напоминай про пену. — А я как раз хочу напомнить, — Джинни расплылась в ехидной улыбочке. — И про закрытый черный купальник. И про то, как ты изо всех сил делала вид, что не пялишься. — Еще одно слово, и ты выйдешь в окно. Луна поднялась на ноги. — Отлично. Агрессия пошла. Это хороший знак. Гермиона глянула на часы. Без пяти семь. Время вдруг ускорилось в три раза, она подскочила, снова подошла к зеркалу, одернула рубашку, поправила топ, пригладила волосы руками — и тут же мысленно дала себе подзатыльник за то, что делает это уже в шестой раз. — Хорош, — сухо бросила Луна ей в спину. — Нормально всё. — Откуда ты знаешь? — Оттуда, что меня уже тошнит на тебя смотреть. Джинни прыснула. — Блин, я бы сейчас почку отдала, чтобы увидеть лицо Блэк, когда она тебя такой увидит. — Джинни. — Молчу-молчу. С улицы донесся ровный звук мотора, а затем короткий, деликатный гудок: не истеричное бибиканье Джинни, не предсмертный хрип старой «Хонды», а сдержанный звук человека, который приехал ровно к назначенному времени и не намерен ждать вечность. У Гермионы внутри всё оборвалось. Луна шагнула к окну, отодвинула край шторы и выглянула наружу. — Приехала. Джинни тут же соскочила с подоконника. — Где? Дай гляну. — Осторожно, сейчас носом стекло продавишь. — Похер вообще. Они обе прилипли к щели между шторами, а Гермиона так и осталась стоять посреди комнаты. Внезапно обострился слух: загудел старый холодильник на кухне, за стенкой кто-то включил душ, а собственное дыхание казалось слишком громким. — Ну? — не выдержала она. Джинни ответила, не оборачиваясь: — О-о-о. — Что еще за «о-о-о»? Луна отпустила штору и повернулась. — Всё. На выход. — Это не ответ. Джинни наконец отлипла от стекла и улыбнулась так паскудно, что Гермиона прокляла всё на свете. — Она тоже красивая. И стервозная. И тотал блэк. И у нее прям на лице написано: «я знаю, что выгляжу охуенно, но делаю вид, что мне плевать». — Твою мать, — выдохнула Гермиона. Луна сняла с крючка небольшую сумку и всучила ей в руки. — Телефон, ключи, бальзам для губ. Пластырь не ковырять. Приедешь, отчитаешься. — Ничего я не буду рассказывать. — Будешь, — отрезала Джинни. — Либо мне, либо Луне, либо в чат голосовухой. Но будешь. — Никому и ничего. — Базар вокзал, — пожала плечами Джинни. — Тогда я додумаю сама, и моя версия тебе точно не зайдет. Гермиона перевела взгляд с одной на другую. — Вы — худшее, что случалось в моей жизни. — Не-а, — парировала Луна. — Худшее сейчас ждет тебя внизу. — Утешила, спасибо. Гермиона пошла к двери, но Джинни окликнула ее в спину: — Эй. Гермиона притормозила. — Не строй из себя ледяную глыбу, если тебе не похер. Это всегда палится. Луна кивнула. — И постарайся не начать огрызаться в первые же тридцать секунд. Сдержи порывы. — Да пошли вы обе. — Уже идем, — хмыкнула Джинни. — А теперь дуй вниз. Лестница казалась бесконечной. На втором этаже несло жареной картошкой, на первом кто-то громко рубился в приставку, у входной двери валялся чей-то пакет из прачечной. Максимально бытовая обстановка, от которой происходящее казалось еще более сюрреалистичным. Гермиона толкнула дверь и шагнула в вечер. Машина стояла прямо под фонарем: дорогая, строгая машина. Беллатрикс уже вышла и ждала, опершись бедром о крыло. На ней было черное платье до колена, и виднелся холодный блеск крошечных сережек. Волосы собраны не так жестко, как на парах, да и выглядела она так, словно заехала за студенткой чисто по пути с какого-то светского приема. Блэк подняла глаза и увидела Гермиону. И в этот раз замолчала именно она. Пауза длилась секунду. Может, полторы. Но этого хватило. Гермиона замерла на нижней ступеньке, внезапно возненавидев всё вокруг: свои руки, которые некуда было деть, слишком легкую рубашку, этот дурацкий фонарь и особенно — чужой цепкий взгляд. Беллатрикс медленно окинула ее с ног до головы и обратно без сальных ухмылок и дешевой наглости, но с таким откровенным вниманием, что Гермиона непроизвольно выпрямила спину. Блэк отмерла первой. — Надо же. Гермиона слегка прищурилась. — Что? — Выглядите так, словно приложили усилия, чтобы не спровоцировать у меня мигрень. — Это был вооруженный переворот в исполнении моих подруг, к слову. Уголок губы Беллатрикс едва заметно дрогнул. — Охотно верю. Она распахнула пассажирскую дверь. — Садитесь, мисс Грейнджер. Пока ваша группа поддержки не вывалилась из окна от усердия. Гермиона резко вскинула голову. И точно — между шторами на втором этаже отчетливо маячил чей-то силуэт. — Вот же сучки. — Угу, — ровно подтвердила Блэк. — Со стороны выглядит именно так. Гермиона юркнула на сиденье. В салоне пахло дорогой кожей, прохладой и каким-то тонким, едва уловимым парфюмом, въедающимся в подкорку. Беллатрикс обошла капот, села за руль и, прежде чем завести двигатель, бросила еще один короткий взгляд на живот Гермионы, светлый топ и накинутую рубашку. — Лён. — Что-то не так? — Отнюдь. Я приятно удивлена. — И чем же? Беллатрикс повернула ключ зажигания. — Тем, что вы всё-таки способны выглядеть как живой человек, а не как жертва кораблекрушения. Гермиона отвернулась к окну. Внутри боролись желание послать ее к черту и дурацкая улыбка. — А вы, я погляжу, физически не способны сделать комплимент, не вшив в него оскорбление. — Это был комплимент высшей пробы. Не обесценивайте мой труд. Машина плавно вырулила со двора, и Гермиона вцепилась побелевшими пальцами в ремешок сумки, отчаянно пытаясь понять, как, мать твою, пережить этот вечер. Первые полминуты в салоне висела такая звенящая тишина, что у Гермионы свело плечи. За окном промелькнули мусорные баки, чей-то припаркованный велик, обшарпанная вывеска прачечной, и улица разом распахнулась, залитая теплым оранжевым светом фонарей. Беллатрикс вела машину на удивление спокойно: без этих дерганых студенческих перестроений наудачу и мата на каждом светофоре. Одна рука расслабленно лежит на руле, вторая — на коробке передач: короткие ногти без лака, тонкий ремешок часов на запястье. Гермиона поймала себя на том, что слишком пристально пялится на эту руку. Мысленно дала себе подзатыльник и отвернулась к окну. — Если вам холодно, скажите, — произнесла Блэк таким тоном, словно они ехали не на закрытый показ, а на плановый осмотр к стоматологу. — Я убавлю кондиционер. — Мне нормально. — Это то самое «нормально», которое на самом деле означает «хуже некуда»? Гермиона повернула голову. — Вы с самого начала поездки решили включить режим максимальной духоты? — Я просто пытаюсь нащупать момент, когда вы перестанете отвечать мне интонациями заложника, которого везут на расстрел. Гермиона непроизвольно фыркнула, и это вырвалось само собой, вообще не к месту. — Мерзкая формулировка. — Зато рабочая. Они выскочили на трассу. Огни Санта-Барбары потянулись по обочинам и начали редеть. Сначала Гермиона не придала этому значения. Мало ли, нормальный кинотеатр не у самого кампуса, а где-нибудь на выезде. Но они проскочили один знакомый поворот, потом второй, потом на панели мигнул навигатор, и у Гермионы внутри что-то оборвалось. Она подалась вперед, вглядываясь в экран. — Секунду. Беллатрикс даже не отвела взгляд от дороги. — Слушаю. — Это же не Санта-Барбара. — Блестящие дедуктивные способности. — Это, блядь, Лос-Анджелес! — В лучшем случае. Если трасса не встанет в глухую пробку. Гермиона откинулась на спинку сиденья и уставилась на профиль Блэк. — Вы меня куда вообще везете? — На показ, мисс Грейнджер. Я, кажется, именно это вам и озвучила. — Я думала, это где-то здесь! Ну… в черте города. В рамках адекватного маршрута. Беллатрикс бросила на нее короткий взгляд. — Мы в Калифорнии. Здесь понятие «адекватный маршрут» крайне условно. — Это два часа езды только в одну сторону! — Если повезет с трафиком. — Вы в своем уме? — Временами. Гермиона снова уставилась на навигатор. Чуть больше двух часов. До начала сеанса времени, видимо, хватало с головой, но сам факт бил по нервам наотмашь. Она готовилась к чему угодно: к дурацким паузам, заумному кино, к тому, что Блэк окажется невыносимым снобом вне стен универа. Но не к такому марш-броску. — Вы могли бы предупредить. — Могла. — И? Беллатрикс пожала плечами. — И тогда вы бы накручивали себя лишние сутки. — А сейчас, по-вашему, я спокойна как удав? — А сейчас уже поздно метаться. Мы на трассе. Гермиона снова отвернулась к стеклу: мимо проносились темные силуэты деревьев и редкие неоновые вывески придорожных забегаловок. Льняная рубашка соскользнула с плеча, а ремешок сумки врезался в ладонь. Вся ситуация вдруг обрела пугающую плотность: она сидит в чужой дорогой машине, в одежде, которую на нее напялили две сумасшедшие подруги, рядом с профессором, от которой у нее вторую неделю искрят предохранители, а впереди — хер пойми что в Лос-Анджелесе. Беллатрикс прибавила газу, перестроилась в левый ряд и ровным голосом добавила: — Если вам от этого станет легче, то одна я бы сегодня туда-обратно не поехала. Гермиона резко повернулась. — В смысле? — В прямом. Обычно после таких мероприятий я снимаю номер где-нибудь поблизости и ночую в отеле. Ехать обратно в ночи после показа и обсуждения — сомнительное удовольствие. — А сейчас вы, получается, передумали? — Сейчас мне нужно вернуть вас в целости и сохранности. Гермиона уставилась на нее во все глаза. — Вы собираетесь мотаться туда-сюда пять часов чисто из-за меня? — Сбавьте градус драмы. Во-первых, не пять, если дорога будет пустой. Во-вторых, я и так планировала посетить этот показ. Просто при других вводных я бы осталась там. Сегодня, не останусь. — Вы могли просто меня не звать. Беллатрикс выдержала короткую паузу. — Могла. И снова повисла густая, липкая и раздражающая тишина. Гермиона терпеть не могла такие паузы, потому что в них всё начинало звучать оглушительно громко: шуршание шин, собственное сбитое дыхание, шелест льна и мысли, которые лучше бы вообще не рождались в голове. Телефон в сумке коротко завибрировал. Гермиона не выдержала, вытащила его и увидела на заблокированном экране пулеметную очередь уведомлений. [рыжая катастрофа, 7:16 PM]: НУ ЧЕ ТАМ [киношная чума, 7:16 PM]: она уже заценила лук? [тихий лунатик, 7:17 PM]: если ты не отвечаешь, значит тебя либо расчленили, либо тебе резко стало не до нас Гермиона рефлекторно перевернула телефон экраном вниз, но Блэк это заметила. — Группа поддержки волнуется? — Кучка дегенератов. — Значит, да. — Они просто делают вид, что переживают. На самом деле им нужен контент. — Звучит в их стиле. — Откуда вам знать? Уголок губ Беллатрикс едва заметно дрогнул. — Мне хватило одного утра в вашей компании, чтобы составить психологический портрет. Мистер Томас существует так, словно родился в секции комментариев. Мисс Уизли производит впечатление человека, который до глубокой старости будет питаться чужими катастрофами. А ваша тихая соседка, с которой лично мне не довелось познакомиться, самая опасная из всей троицы. Просто потому, что умеет вовремя замолчать. По крайней мере, такое мнение сложилось из того, что рассказывал Томас. Гермиона не сдержала смешка. — Бесит, насколько точно вы их описали. — Вас тоже. — Серьезно? И что же вы успели про меня понять за эти жалкие пару недель? Беллатрикс ответила не сразу, обошла фуру, плавно вернулась в свою полосу и убрала выбившуюся прядь за ухо. — Что вы терпеть не можете, когда вас читают быстрее, чем вы успеваете выстроить оборону. Что в моменты страха или дискомфорта вы становитесь еще более колючей. И что в океане вы куда искреннее, чем на суше. Гермиона медленно повернула к ней голову. — Вы за мной наружное наблюдение ведете? — Это называется «смотреть на людей», мисс Грейнджер. — Очень удобная формулировка. — Весьма. Да и к тому же, я много работаю с людьми, включая студентов, так что в общей массе ваши паттерны поведения весьма схожи. Она произнесла это настолько спокойно, что у Гермионы даже не получилось нормально огрызнуться и пришлось просто сильнее вцепиться в сумку. — А вы? — спросила она после долгой паузы. — Вы всегда такая? — Какая именно? — Такая, словно всё просчитали на три шага вперед и теперь просто сидите и смотрите, как до остальных доходит суть происходящего. Беллатрикс слегка прищурилась, но беззлобно. — Обычно я всё же стараюсь быть чуть более сносной в общении. — Что-то не особо помогает. — В вашем случае — видимо, нет. Трасса выровнялась: машин прибавилось, впереди замелькали красные цепочки стоп-сигналов. Беллатрикс сбросила скорость и ткнула кнопку на медиапанели. Салон наполнился тихой музыкой — без вокала и попсовых битов: какой-то нервный, сухой саундтрек на струнных. — Это что? — нахмурилась Гермиона. — Музыка. — Искрометный юмор. — Саундтрек к одному британскому триллеру из семидесятых. Вы не обязаны это знать. — Вы всегда общаетесь так, словно сдаете экзамен, вопросы к которому сами же и составили? Беллатрикс выдержала идеальную паузу. — Нет. Бывает и хуже. Гермиона снова усмехнулась. Это начинало злить отдельным фоном. Любой нормальный человек на ее месте должен был либо зажаться в угол, либо нескончаемо истерить. А она сидела рядом с этой невыносимой женщиной, которую одновременно хотелось придушить и разглядывать под лупой, и ловила себя на мысли, что каждая ее колкость ощущается физически, как прикосновение. Телефон снова взвизгнул вибромотором. На этот раз — отдельное сообщение от Джинни: [рыжая катастрофа, 7:24 PM]: если вы уже сосались, просто скинь геолокацию Гермиона судорожно втянула воздух и мгновенно заблокировала экран. — Всё в порядке? — сухо, не отрывая взгляда от дороги, поинтересовалась Блэк. — Да. — Значит, точно нет. — Да блин. Это просто Джинни. — Исчерпывающее объяснение. — Вам вообще знакомо понятие личных границ? — Мне? — Беллатрикс на долю секунды повернула к ней голову. — Мисс Грейнджер, это вы сидите в моей машине и пялитесь в телефон с таким видом, словно он сейчас поведает мне главную тайну мироздания. Гермиона стиснула челюсти. — Ничего он вам не поведает. — Какая жалость. Дальше ехали молча, а за окном сменились декорации: огни стали гуще, ярче, агрессивнее. Поползли многоуровневые эстакады, бесконечные светящиеся заправки, вывески фастфуда, пустые офисные парковки и стеклянные высотки, в которых до сих пор горел свет. Чем глубже они заныривали в Лос-Анджелес, тем сильнее у Гермионы скручивало желудок. Блэк, естественно, это видела. — Если у вас возникло желание дать заднюю, озвучьте это сейчас. Я сверну на ближайшей развязке, и мы поедем обратно. Гермиона дернула головой так резко, что хрустнули позвонки. — С чего вы взяли, что я хочу слиться? — С того, что вы последние десять минут сверлите стекло таким взглядом, словно вас везут на каторгу. — А может, я просто пытаюсь не поехать кукухой. — Судя по моим наблюдениям, это ваше перманентное состояние. — Спасибо на добром слове. — Не за что. Гермиона шумно выдохнула, провела влажной ладонью по колену и уставилась прямо перед собой, в мешанину автомобильных фар. — Я не собираюсь сливаться. — Хорошо. — Но вы могли бы хотя бы сказать, куда конкретно мы едем. — Могла. Но вы бы тут же пробили локацию в гугле, театрально ужаснулись масштабам и сгенерировали три железобетонных повода отказаться. — У вас обо мне слишком высокое мнение. — Отнюдь. Я оцениваю вас предельно трезво. Блэк включила поворотник и плавно ушла с трассы. На обочине промелькнул указатель с названием района, который Гермиона знала только по светским хроникам, фоткам из инсты и байкам Дина про кинофестивали. Улицы стали шире, чище, дороже, и даже воздух за приоткрытым окном поменялся — стал сухим, горячим, с примесью выхлопных газов и цветущего жасмина вместо привычного океанского йода. — Это закрытое… мероприятие? — спросила Гермиона, изо всех сил стараясь звучать ровно. — Для критиков, кураторов, людей из индустрии, пары преподавателей и тех, кого они зачем-то решили притащить с собой прицепом, — отозвалась Беллатрикс. — Сегодня вы в последней категории. — Как мило. — Оставьте свою оскорбленную невинность дома. Вы прекрасно понимали, что мы едем не в молл есть попкорн на заднем ряду. — Я вообще ни хрена не понимала. — Но всё равно поехали. Крыть снова было нечем, и Гермиона отвернулась к боковому стеклу, только сейчас осознав, насколько сильно ее бесит этот железобетонный факт. Они припарковались у невысокого здания с тонированными стеклами и крошечной, еле заметной с улицы вывеской: никаких кричащих афиш, никаких очередей на вход, никаких подростков с ведрами колы. Просто тихие двери, двое охранников, приглушенный свет и парковка, забитая машинами примерно одного — очень небюджетного — класса. Беллатрикс заглушила двигатель, стянула с заднего сиденья тонкое пальто и кивнула Гермионе: — Приехали. — Я заметила. — Сделайте одолжение. Постарайтесь хотя бы первые десять минут не смотреть на окружающих так, словно прикидываете, как сподручнее их расчленить. — Я так не смотрю. — Смотрите. И конкретно здесь это будет неуместно. Гермиона подхватила сумку. — А вы, надо полагать, будете сама уместность? Беллатрикс открыла дверь и бросила через плечо: — Я хотя бы понимаю, куда пришла. На улице было ощутимо теплее, чем в Санта-Барбаре. Город давил иначе: не плотностью толпы, а концентрацией всего сразу — света, стекла, дорогого парфюма, стука каблуков по камню. Гермиона инстинктивно шагнула ближе к Блэк просто потому, что та двигалась так, словно это пространство принадлежало ей по праву. У входа их перехватил мужчина лет сорока в строгом костюме и с бейджем на лацкане. — Профессор Блэк. — Добрый вечер, — отозвалась Беллатрикс тем самым тоном, который Гермиона еще ни разу от нее не слышала: без жесткости, без привычной академической брони, но с холодной, уверенной собранностью человека, который здесь на своей территории. — Мы уже думали, вы не доедете из Санта-Барбары. — Я и сама так думала. Мужчина улыбнулся, скользнул взглядом по Гермионе и вежливо выдержал паузу. — Вы сегодня с сопровождением. Беллатрикс даже глазом не моргнула. — Гермиона Грейнджер. У нее отличный нюх на триллеры. Гермиона едва не поперхнулась от такой формулировки, но вовремя взяла себя в руки и коротко кивнула. — Добрый вечер. — Взаимно, — ответил мужчина. — Проходите, в зал уже пускают. Они шагнули внутрь, и Гермиону тут же накрыло прохладой кондиционера и тем самым специфическим запахом дорогих старых кинотеатров: ковролин, дерево, кофе и въевшаяся пыль. Холл был небольшим, но статусным — без цыганщины. На стенах висели черно-белые кадры из фильмов, которые Гермиона знала в лучшем случае по названиям, а люди общались вполголоса, тихо смеялись, никто никуда не ломился. На секунду ей дико захотелось развернуться и выйти. Блэк, видимо, считала это по изменению ее шага. — Не дергайтесь. — Я не дергаюсь. — Вот и славно. Тогда прекратите дышать как загнанная лошадь. — Вы невыносимы. — Угу. Они остановились у стойки с напитками, и Беллатрикс взяла два стакана с водой, один всучив Гермионе. — Пейте. У вас вид человека, который сейчас либо упадет в обморок, либо полезет в драку с организаторами. — Вы прям мастер поддержки. — Зато я бью в цель. Гермиона сделала пару глотков чисто чтобы занять руки. По залу курсировали люди в черном, сером и темно-синем: кто-то узнавал Блэк, кивал, здоровался, а один мужик с седой щетиной притормозил прямо перед ними. — Блэк. Рад, что вырвались. После вашей разгромной статьи о последнем Финчере я начал по вам скучать. Беллатрикс едва заметно склонила голову. — Звучит как обвинение. — Звучит как факт. — Он усмехнулся и перевел взгляд на Гермиону. — Тоже киновед? — В процессе, — сухо ответила Беллатрикс за нее. — Но у нее есть все шансы. Мужчина хохотнул и пошел дальше, явно довольный собой. Гермиона медленно повернулась к Блэк. — Вы всегда представляете людей так, словно их только что допустили к пульту управления ядерным реактором? — Только тех, кто от нервов может начать нести чушь. — Я не нервничаю. — Ну да, конечно. Но в ее голосе проскользнуло что-то еще. Не издевка, нет, скорее… удовлетворение. И это было хуже всего. — Часто по таким мероприятиям ходите? — спросила Гермиона, лишь бы не молчать. — Достаточно часто, чтобы знать, с кем не стоит стоять у бара и кому нельзя давать микрофон после второго бокала. — У вас и на этот счет есть теория? — На всё есть теория, если достаточно долго наблюдать за людьми. — Вы прям с пеленок такая? Беллатрикс сделала глоток воды. — Нет. До такого состояния меня довел Лондон. — А до Лондона? Она посмотрела на Гермиону чуть внимательнее. — Это вопрос из другой категории. — Из какой? — Из той, ответы на которую я пока не планирую озвучивать. Гермиона коротко кивнула. — Справедливо. Это её «пока» повисло в воздухе так плотно, что Гермионе пришлось сделать еще глоток, хотя в горле и так пересохло. В этот момент свет в холле мигнул, организаторы пригласили всех в зал, толпа плавно потекла к дверям, и Блэк кивнула в сторону входа. — Идемте. Зал оказался камерным, всего мест на двести: темные кресла, низкий потолок, идеальная акустика. Перед экраном была небольшая сцена, а на первых рядах таблички «Зарезервировано». Гермиона на автомате пошла к задним рядам, туда, где можно забиться в темноту и ни отсвечивать, но Беллатрикс уже уверенно спускалась вниз по проходу. — Только не говорите, что мы сядем в первых рядах. — Именно это мы и сделаем. — За что вы так со мной? — За то, что вы согласились поехать. Они остановились где-то в центре: не первый ряд, но и не галерка. Блэк пропустила Гермиону вперед, и на долю секунды ее ладонь оказалась у нее за спиной, направляя, но дистанция была настолько смешной, что по коже пробежали мурашки. Гермиона плюхнулась в кресло слишком резко, задев коленями спинку переднего сиденья, и мысленно обматерила себя за неуклюжесть. Беллатрикс спокойно устроилась рядом, задвинула сумку под кресло и откинулась на спинку. — Вы всегда так громко нервничаете? — А вы всегда так бесите? — Сегодня у меня особое вдохновение. Свет в зале начал медленно гаснуть, а на экране появилась заставка: кто-то на сцене постучал по микрофону, вокруг шуршали программками и переговаривались вполголоса. Гермиона сидела, вцепившись в подлокотники, и чувствовала каждую мелочь с пугающей остротой: прохладную ткань льняных брюк, жесткость кресла, тонкий шлейф чужого парфюма и собственный пульс, долбящий в горле. Беллатрикс, не поворачивая головы, вдруг тихо произнесла: — Вы можете просто расслабиться и смотреть кино. Вам не нужно каждые десять минут пытаться мне что-то доказать. Гермиона повернулась к ней. — Я и не пыталась. — Отлично. — Но? Теперь Беллатрикс посмотрела ей прямо в глаза. — Но, если после сеанса вам захочется поспорить, не держите это в себе до конца поездки. Я терпеть не могу, когда хорошие мысли маринуют слишком долго. Гермиона медленно кивнула. — Это уже похоже на приглашение к диалогу. — Это оно и было. Просто вы упорно пытаетесь превратить его в допрос с пристрастием. На сцену вышел куратор и завел нудную шарманку про режиссера, фестивальный контекст и смелые эксперименты с точкой зрения. Гермиона пропускала половину слов мимо ушей, потому что рядом сидела женщина, которая за какую-то неделю умудрилась влезть не только ей в голову, но и сбить весь ритм жизни. «Закоротило», — как сказала Луна. Да уж. Точнее не опишешь. Свет выключили окончательно, экран вспыхнул, и в первую же секунду темноты Беллатрикс чуть наклонилась к ней. Настолько близко, что ее голос прозвучал у самого уха: — Не фокусируйтесь на источнике угрозы, — шепнула Беллатрикс у самого уха. — Смотрите на тех, кто еще не понял, что оказался в ловушке. У Гермионы на секунду свело шею, ибо голос прозвучал слишком тихо, слишком сухо и слишком близко. Она даже не сразу осознала, что на экране уже пошли первые кадры. Фильм стартовал без музыкального вступления: глухая темнота, затем резкий щелчок магнитного замка, узкий коридор, залитый мертвенным желтым светом аварийных ламп. В кадре была женщина лет тридцати с пластиковым бейджем на груди и рюкзаком через плечо. Никаких дизайнерских титров, никакого заигрывания со зрителем. Камера висела чуть ниже уровня глаз и жалась к героине вплотную. Из-за этого Гермиона почти физически ощутила клаустрофобию пространства: давящая стена справа, глухие стеклянные двери слева, рябящие полосы линолеума и шаги, гудящие в тишине слишком громко. Блэк оказалась права. Главным триггером был не потенциальный маньяк и не само здание. Главным было время до. До того момента, как героиня осознает, что топография места изменилась, до того, как поймет, что свернула не туда и до того, как ее тело начнет выдавать панику. Гермиона втянулась мгновенно, почти со злостью. Ей не пришлось заставлять себя анализировать, экран затянул ее целиком. Женщина на экране работала ночным координатором в частной клинике, где внезапно лег кусок системы безопасности. Она приехала закрыть сбой после звонка охранника, а обнаружила пустые коридоры, заблокированные двери, свет, загорающийся секциями, и силуэт мальчишки, мелькающий на камерах там, где никого быть не должно. Саспенс строился не на дешевых скримерах, а на том, что реальность постоянно давала микросбои, сдвигаясь на полтакта от привычного ритма: дверь поддавалась на секунду позже, чем ожидаешь; человек в рации отвечал невпопад; темная фигура в глубине коридора замирала не в тот момент, когда на нее падал взгляд. Беллатрикс сидела рядом абсолютно неподвижно, лишь изредка перебирая пальцами по бумажному стаканчику. Гермиона пару раз ловила боковым зрением холодный белый отблеск экрана на ее скуле и тут же заставляла себя смотреть прямо. Минуте на двадцатой она поймала себя на том, что зал для нее перестал существовать. Остался только экран, гул вентиляции, дешевый ковролин клиники и нарастающая, липкая уверенность: режиссер чертовски хорошо понимает механику тела в тот момент, когда мозг еще отчаянно врет себе, что всё под контролем. Героиня шла быстрым, деловым шагом, раздраженная чужой некомпетентностью. И вдруг заметила на полу детский браслет из приемного. Притормозила. И в этот момент весь фильм словно сбросил обороты. Шаг стал короче, обрывистее, плечи напряглись, а папка, которую она расслабленно несла, вдруг стала мешаться в руках. Дверные ручки в кадре стали казаться острыми, коридор визуально вытянулся, а отражение в стекле стало чужим. Гермиона поймала себя на том, что рефлекторно кивает. Да. Именно так это и работает. Рядом едва заметно шевельнулась Беллатрикс. — Считали? — шепнула она, не отрывая взгляда от экрана. — Угу, — так же тихо отозвалась Гермиона. — Хорошо. Этого хватило, чтобы дыхание снова сбилось. Дальше фильм начал давить жестче, без пошлости, но предельно точно. Координатор продолжала находить рациональные объяснения любой дичи: свет коротит, пацан — чей-то потерявшийся родственник, охранник просто вышел покурить, а замок заклинило. Но ее тело в это уже не верило, и фильм питался именно этим рассинхроном: той фазой, когда опасность уже дышит в затылок, а человек продолжает общаться с ней на языке бытовой рутины. На самом мерзком моменте Гермиона вообще потеряла контроль над собой. Героиня замерла у двери архива. Минуту назад камеры зафиксировали, как туда забежал ребенок. Она стояла, прижимая пропуск к считывателю, слушала металлический скрежет по ту сторону и всё еще пыталась дозвониться диспетчеру ровным, протокольным тоном. Камера висела у нее за плечом, а в отражении стекла, в самом конце коридора, уже вырисовалась вторая фигура — абсолютно беззвучная и неподвижная. Героиня ее не видела, а вот зал видел, и эта гребаная пауза тянулась ровно столько, сколько нужно, чтобы свести челюсти до хруста. Гермиона вцепилась в чужую руку раньше, чем осознала, что вообще делает. Просто схватила. Намертво. Всей ладонью. Беллатрикс не дернулась и не вырвала руку. Она лишь слегка развернула кисть, и их ладони сомкнулись плотнее, словно так и задумывалось с самого начала. На экране координатор наконец обернулась — слишком поздно. Коридор взорвался хаосом: грохот дверей, крик, сорвавшаяся с тормозов металлическая каталка. Гермиона пришла в себя только через пару секунд после окончания сцены. Осознала, что всё еще сжимает руку Блэк, и ее тут же обдало жаром. Она как ошпаренная отдернула ладонь. — Бля… — Тихо, — шепнула Беллатрикс, даже не взглянув на нее. — Самый подлый кусок уже прошел. Ее тон был ровным, без привычного льда, и от этого стало только хуже. Гермиона вперилась в экран, и весь оставшийся час фильма досматривала с пульсирующим осознанием: она сама за нее схватилась. Не промахнулась мимо подлокотника, не задела случайно. Вцепилась. А Блэк не отстранилась. Фильм, надо признать, оказался хорош. Не идеален — в третьем акте режиссера ощутимо потянуло в сторону разжевывания сюжета, и Гермиона восприняла это почти как личное оскорбление. До этого момента всё работало настолько безупречно, что хотелось одновременно выдать Оскар оператору и отругать сценариста. Но середина была собрана феноменально: пространство реально диктовало физику тел, герои еще ничего не осознавали, а их суставы, пластика и траектории уже сдавали их страх с потрохами. Когда пошли финальные титры, зал не взорвался гулом, и это был хороший знак. Никто не выдыхал с театральным облегчением, не лез в телефоны, не начинал травить шутки. Люди сидели и переваривали. Гермиона наконец позволила себе повернуть голову. Беллатрикс смотрела на титры с тем самым выражением лица, которое Гермиона видела только на семинарах в редкие моменты проблесков чужого интеллекта. Уголки губ чуть поджаты, пальцы сцеплены в замок, взгляд тяжелый, цепкий и абсолютно живой. Блэк перевела взгляд на нее. — Ну? — Первые две трети — отвал башки, — негромко ответила Гермиона. — В финале сдали назад. Беллатрикс моргнула и коротко кивнула. — Аргументируйте. — Слишком рано вывалили объяснение на блюдечке. Пока фильм строился на геометрии пространства, на сбоях маршрутов, на этой криповой игре с датчиками и стеклами, он был на голову выше. А потом сценаристу вдруг приспичило разжевать зрителю, что он только что посмотрел, и весь саспенс слили в унитаз семейной травмы. — В точку. Что еще? — Архивная запись в третьем акте — вообще мусор. Она в лоб проговаривает то, что до этого уже было отыграно телами. Блэк медленно, с расстановкой кивнула. — Годится. Идемте. Сейчас начнется сессия вопросов-ответов, мне нужно занять удобную позицию для нападения. — Для нападения? — Для вопросов. Но суть вы уловили. На сцену уже поднимались режиссер, продюсер и модератор — типичная арт-дама с лицом человека, влюбленного в слово «дискурс». Свет в зале оставили приглушенным, а часть зрителей перебралась поближе, кто-то достал блокноты. Гермиона до сих пор не до конца осознавала реальность происходящего. Лос-Анджелес, закрытый показ, Беллатрикс Блэк в элегантном черном рядом, фильм, который реально хочется препарировать, и эта чертова сцена в коридоре, после которой ладонь всё еще помнила чужое прикосновение. Модератор завела дежурную шарманку про «уникальный визуальный язык» и «новую искренность хоррора». Молодой, до нелепости ухоженный режиссер благодарно кивал. Беллатрикс застыла, и Гермиона уже знала этот симптом: Блэк начинает беситься. Первый вопрос из зала был банальным — про источники вдохновения. Второй еще хуже — про «тонкую передачу женской уязвимости». Режиссер отвечал заученными, гладкими и абсолютно стерильными фразами. Гермиона уже начала закипать. Беллатрикс подняла руку только на шестом вопросе, и модератор тут же оживилась. — Да, прошу вас. Блэк поднялась без лишней суеты. — Буду кратка. Первые две трети вашей картины держатся на блестяще выстроенной архитектуре дезориентации. Вы скармливаете зрителю больше телесной информации, чем получает героиня, и именно это генерирует саспенс. Почему в финальной трети вы предпочли отказаться от этой стратегии и скатились в буквализм? Архивная запись, флешбэки с матерью, проговаривание мотивов в лоб… Вы же сами кастрировали самый мощный механизм собственного фильма. В зале повисла оглушающая тишина: кто-то перестал шуршать программкой, кто-то замер со стаканом воды, а сосед Гермионы перестал строчить в блокнот. Режиссер натянул ту самую дежурную улыбку, которую используют люди, когда им уже прилетело по лицу, но они пытаются сохранить приличный вид. — Спасибо, отличный вопрос. Для нас было принципиально важно не бросать зрителя в абсолютном вакууме неопределенности… Беллатрикс не перебивала, просто смотрела, и это молчание давило сильнее любых слов. — …поскольку картина всё же опирается на тему поколенческой травмы, на то, как само пространство капсулирует память… Блэк слегка склонила голову. — Прошу прощения. Но ваша поколенческая травма и так прекрасно читалась через пространство. Через то, как героиня слепо копирует маршрут матери. Как она берется за дверные ручки, как входит в слепые зоны, как физически не способна дать заднюю. На фоне этого включение прямой аудиозаписи выглядит как расписка в недоверии к собственному материалу. Вы испугались, что без бегущей строки зритель ничего не поймет? С передних рядов кто-то явственно выдохнул: «Черт». Гермионе стоило огромных усилий не расплыться в улыбке и не потому, что ей было жаль режиссера. А потому, что Блэк сейчас демонстрировала мастер-класс: она не самоутверждалась за чужой счет, она била точно в разошедшийся шов сценария. Режиссер выдержал паузу. — Мы, скорее, опасались уйти в излишнюю абстракцию. — И в результате упростили фильм больше, чем он того заслуживал, — холодно резюмировала Беллатрикс. — Благодарю. У меня всё. Она опустилась в кресло так же спокойно, как и встала. Модератор нервно заулыбалась и торопливо передала микрофон кому-то на галерке. Гермиона смотрела на профиль Блэк с четким осознанием того, что ни хрена о ней не знает. Знает, что она препод из Лондона, автор статей, что у нее сканер вместо глаз на чужие страхи и панику. И что она может вот так просто встать посреди зала, набитого киношниками, и одним вопросом развернуть дискуссию из стерильного болота в реальное русло. И всё. Дальше — слепое пятно. После вопросов народ потянулся в холл: кто-то к режиссеру, кто-то к бару, кто-то на выход. Беллатрикс притормозила у стены с постерами, пропуская толпу. — Итак? — поинтересовалась она, глядя не на Гермиону, а на черно-белую афишу какого-то артхауса. — До сих пор считаете, что финал всё испортил? — Да, — Гермиона встала рядом. — Он не слил фильм в ноль, но сделал его беззубым. Слишком много разжевываний. — Верно. — Но середина — чистый восторг. — Да. — Особенно кусок с грузовым лифтом. И тут Беллатрикс впервые за весь вечер повернула к ней голову и вопросительно приподняла бровь. — А не архив? — Архив тоже, но лифт чище. Там до нее уже почти всё дошло, а тело всё еще живет по старой схеме. Вот этот ее шаг назад, когда створки разъезжаются, и она вроде хочет сбежать, но остается… Это бьет сильнее, чем весь последующий монолог. Беллатрикс посмотрела на нее чуть дольше обычного. — Хорошо. Очень хорошо. Гермиона дернула плечом, стараясь не выдать, как сильно ее зацепила эта похвала. — Ну, вы сами меня сюда притащили. — И пока об этом не пожалела. К ним подошла коротко стриженная женщина лет пятидесяти в безупречном сером костюме. — Беллатрикс. Вы, как всегда, восхитительно безжалостны. Блэк едва заметно кивнула. — Благодарю, Марианна. Я старалась. Женщина усмехнулась и перевела взгляд на Гермиону. — Ваша студентка? — Да, — ровно ответила Беллатрикс. — И одна из немногих, кто на этой неделе не довел меня до мигрени своим выбором фильма. — Серьезная рекомендация, — хмыкнула Марианна. — Я читала монографию Беллатрикс про телесную статику в кадре. Так что, если вы хотя бы наполовину так же въедливы, как ваш профессор, вам крупно повезло. Гермиона замерла. — Простите… монографию? Марианна удивленно приподняла брови. — Ну да. О механике триллера. Вы не читали? Беллатрикс прикрыла глаза. — Марианна. — Всё-всё, молчу, — женщина примирительно подняла руки и улыбнулась. — Приятного вечера. Она ушла, а Гермиона проводила ее взглядом и медленно повернулась к Блэк. — У вас реально есть изданная книга про механику триллера? — Не одна. — И вы молчали? — Вы не интересовались. — Я вообще о вас практически ничего не знаю. Беллатрикс посмотрела на нее абсолютно спокойно. — Это взаимно. Крыть было нечем. Когда они наконец выбрались на улицу, город уже выдохнул. Было глубоко за полночь, у входа рассосалась толпа, большинство машин разъехалось, а остывающий асфальт пах пылью и каким-то сладким цветением. Гермиона машинально глянула на экран телефона: почти час ночи. Беллатрикс стянула туфли-лодочки, подхватила их за ремешки и совершенно буднично зашагала к парковке босиком по нагретому камню. — Вы сейчас серьезно? — вырвалось у Гермионы. — Вполне. Я не намерена калечить ноги ради соблюдения светских приличий на пустой улице. Они спустились на полупустой подземный паркинг. Под гудящими лампами дневного света шаги эхом отлетали от бетонных стен, делая происходящее еще более нереальным. Беллатрикс подошла к своей машине, откинула крышку багажника, бросила туда туфли и только после этого выпрямилась, поворачиваясь к Гермионе. Гермиона поймала себя на абсолютно идиотской мысли: ей не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Не ехать обратно по ночной трассе, рассыпаться на дежурные подколки, а потом уткнуться в дверь своей квартиры. Не хотелось возвращаться в ту нормальность, где всему этому придется давать какое-то определение. Беллатрикс сходу что-то считала по ее лицу. — Вы устали. — Да. — Но домой всё равно не хотите. Гермиона замерла. — С чего вы взяли? — С того, что вы уже минуты две стоите с таким лицом, словно мучительно ищете повод не садиться в машину. Гермиона выдохнула, свет от ламп играл на крошечной серьге Беллатрикс, и картинка вдруг стала слишком резкой. — А если и так? Беллатрикс едва заметно приподняла бровь. — Пожалуй, это первая по-настоящему осмысленная фраза за весь вечер. Гермиона шумно выдохнула: сейчас нужно было либо заткнуться, либо рубить правду-матку. Она, как обычно, выбрала второе — с опозданием и без плана отступления. — Просто… уже поздно. Нам ехать обратно в Санта-Барбару по ночи. Это глупо. И если вы обычно снимаете тут номер, то… — она запнулась, осознав, насколько жалко это звучит, и зло закончила: — Короче, можно просто остаться. Завтра суббота, спешить некуда. Беллатрикс смотрела на нее подозрительно спокойно. — То есть вы предлагаете нам заночевать здесь? — Я предлагаю вам не строить из себя героя трассы в час ночи только из-за того, что вы притащили меня на показ за хренову тучу миль от дома. — «Миль»? Очаровательно. Вы начинаете адаптироваться к системе мер. — Не съезжайте с темы. Беллатрикс аккуратно облокотилась на багажник машины. — Я и не съезжаю. Мне просто интересно: вы реально печетесь о моей безопасности за рулем, или вам просто не хочется сворачивать этот вечер? Гермиона залилась краской так стремительно, что самой стало тошно. — Боже. Вы хоть иногда можете не превращать диалог в допрос с пристрастием? — Могу. Но тогда я лишу себя львиной доли удовольствия. Гермиона открыла рот, закрыла и процедила сквозь зубы: — Ладно. Второе тоже. Беллатрикс молчала, а затем очень медленно, почти неуловимо кивнула. — Хорошо. — «Хорошо» — в смысле?.. — В смысле, мы остаемся. Раз уж вы так категоричны. — Я не настаивала. — Ну разумеется. Они вышли с парковки в теплую, наэлектризованную духоту ночного Лос-Анджелеса, и Беллатрикс всё также оставалась босиком, только из багажника захватила туфли. Прямо через дорогу светился отель: не кричаще-пафосная стекляшка, а тихое, статусное место, по одним окнам которого было ясно, что внутри идеальный сервис и постельное белье из египетского хлопка. Сначала Гермиона даже не въехала, что Блэк направляется именно туда. — Вы серьезно? — спросила она, когда они уже поднимались по ступеням к вращающимся дверям. — Вы бы предпочли придорожный мотель с клопами? — Я бы предпочла, чтобы вы перестали вести себя так, будто сценарий этого вечера был написан вами заранее. — Не обольщайтесь. Я просто умею оперативно реагировать на смену вводных. Холл отеля дышал прохладой, идеальной чистотой и дорогим минимализмом. Никакого заляпанного ковролина или безвкусных люстр. За стойкой дежурил молодой админ с безупречной улыбкой и сонным взглядом. Блэк подошла первой. — Доброй ночи. Нам нужно два номера до завтра. Гермиона моргнула. — Два? Беллатрикс даже не повернула голову. — А вы рассчитывали, что я начну склонять вас к сожительству прямо у стойки ресепшена? Гермиона чуть не подавилась воздухом. — Я вообще не об этом. — Какая жалость. Это сильно бы упростило мои расходы. Админ, к его чести, профессионально проигнорировал этот обмен репликами и застучал по клавиатуре. — Могу предложить два смежных люкса на одном этаже. Устроит? — Вполне, — ровно ответила Блэк. Гермиона резко развернулась к ней. — Тормозите. Нам не нужны люксы. Мне достаточно стандарта. — Вам не нужно ничего решать. Вы уже внесли предложение остаться. С технической частью я разберусь сама. — Это слишком дорого. — Не для моего бюджета. — Беллатрикс. Имя выскочило само, без «профессор» и без академической дистанции. Просто имя. Блэк медленно повернула голову и посмотрела на нее так, что у Гермионы во второй раз за вечер пересохло в горле. — Слушаю. — Это перебор. — Для вас — допускаю. Для меня — норма. Она протянула платиновую карту, расписалась на планшете и забрала два ключа в гладких серых холдерах. Всё. Вопрос был закрыт еще до того, как Гермиона успела подобрать аргументы. Они отошли к лифтам, и Гермиона почувствовала, как щеки пылают, будто ей снова шестнадцать и ее спалили за чем-то откровенно постыдным. — Вы вообще в адеквате? — Крайне редко. — Два люкса, блядь. — Да. — Вы издеваетесь. — Нет. Я просто органически не перевариваю тесные каморки и дешевые матрасы. — Можно было взять один нормальный номер, а второй — обычный. — Можно было. Но я не сторонница полумер. Гермиона смотрела на нее и понимала: спорить — тухлый номер. Блэк уже всё порешала в своем фирменном стиле: молча, быстро и без оглядки на чужое мнение. Лифт оказался зеркальным, что само по себе было изощренной пыткой. Гермиона видела их обеих: себя в мятом льне, слишком дерганую и живую, и Беллатрикс в идеальном черном, с туфлями в руке и лицом человека, которого в принципе невозможно выбить из колеи. — Не транслируйте панику так откровенно, — произнесла Блэк, когда двери сомкнулись. — Я не паникую. — Ваша моторика говорит об обратном. — А вы делаете вид, будто вообще не понимаете, что происходит. — Я прекрасно понимаю, что происходит. И в этот раз это было сказано без привычной иронии, так, что у Гермионы внутри всё скрутило узлом. Лифт звякнул, выпуская их в длинный коридор с толстым ворсистым ковром и приглушенным боковым светом. Беллатрикс шла чуть впереди, и ее босые ноги тонули в ковролине. Они притормозили у двух соседних дверей, и Блэк протянула Гермионе ключ-карту. — Ваш. Гермиона взяла ее не сразу. — И на этом всё? — А на что вы рассчитывали? — Не знаю. Беллатрикс чуть склонила голову. — К слову, это первая честная реплика в мою сторону за сегодня. Гермиона выхватила карточку. — Вы невыносимы. — Слышала и не раз. Они стояли слишком близко друг к другу, и время было слишком позднее для светских бесед. В соседнем номере кто-то протопал по ковру, где-то вдалеке щелкнул лифт, мерно гудел кондиционер. Гермиона улавливала запах чужого парфюма гораздо отчетливее, чем в салоне машины. Либо ей уже окончательно сорвало крышу. Беллатрикс опустила взгляд на карту в руке Гермионы, затем посмотрела ей в глаза. — Послушайте. Если уровень неловкости дойдет до того, что вам захочется рвануть в Санта-Барбару автостопом, просто ложитесь спать. Утром я закину вас домой, и мы обе сделаем вид, что эта ночевка была продиктована исключительно логистикой. — А если я не хочу делать вид? Блэк замолчала и не на дежурную секунду. Пауза реально затянулась настолько, что у Гермионы зачесались ладони от желания отмотать время назад и заткнуться. — В таком случае, — наконец медленно произнесла Беллатрикс, — не делайте. Гермиона смотрела на нее с четким осознанием: стоит сейчас открыть рот, и пути назад уже не будет. Блэк это тоже понимала, и это понимание висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом. Ток под кожей стал почти физически осязаемым. Где-то на задворках сознания очень некстати всплыл тот первый поцелуй на крыше: холодный бетон, темнота, чужая стена за спиной и губы, в которые она впилась просто потому, что иначе бы ее поймали. С тех пор всё обросло слоями проблем, но понятнее не стало ни на грамм. Беллатрикс первой сделала полшага назад, разрывая напряжение. — Спокойной ночи, Гермиона. Без привычного «мисс Грейнджер». Просто так. Гермиона судорожно вдохнула. — Вы сейчас специально это делаете? — Что именно? — Всю эту хрень. — Не исключено. — Отвратительный ответ. — Другого пока не завезли. Она приложила карту к замку своего номера, но дверь открывать не спешила. Ладонь легла на ручку, а взгляд снова нашел Гермиону. — Бар в лобби работает до двух часов. Если через двадцать минут поймете, что вам не спится, маякните. Я, судя по всему, тоже не усну. И только после этого она скрылась за дверью, оставив Гермиону одну посреди коридора: с карточкой в руке, в льняной рубашке, которая вдруг перестала греть, и с сердцем, которое лупило по ребрам с такой силой, словно пыталось пробить грудную клетку. — Охуенно, — сообщила Гермиона пустой двери. Она зашла в свой люкс, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. Номер был размером с ее съемную квартиру: огромная кровать, гостиная зона, диван, рабочая зона, ванная, в которой можно было играть в гольф. Всё в светлых тонах, мягкое, тихое и абсолютно неуместное для человека, который еще пару часов назад молился просто выжить на показе и не сгореть со стыда. Телефон в сумке завибрировал. [киношная чума, 1:23 AM]: если ты молчишь, значит вы уже трахаетесь [тихий лунатик, 1:23 AM]: если бы они трахались, она бы не читала чат Гермиона уронила лицо в ладони. — Какие же вы ублюдки. Пальцы зависли над клавиатурой. В номере стояла гробовая тишина, на экране телефона светились имена трех идиотов, которые знали ее слишком хорошо, а за стенкой находилась женщина, которая из статуса «красивая проблема» окончательно перешла во что-то гораздо более опасное и гораздо более притягательное. Гермиона опустилась на край необъятной кровати, покосилась на смежную стену и напечатала: [гермиона, 1:28 AM]: мы в ла а не в барбаре [гермиона, 1:28 AM]: она сняла два номера в отеле [гермиона, 1:28 AM]: ээээ я в ахуе Всё. Фитиль подожжен и теперь оставалось только наблюдать за взрывом.