Лишь вы повинны в этой жатве

– Стой, отродье! – раздирающий крик, хриплый и злобный, вырвался из глотки невидимого преследователя, ударив мальчишке в спину, словно плеть, и в тот же миг что-то острое, холодное, обточенное уличною грязью вонзилось ему между лопаток, пробив тонкую преграду изношенной ткани, которая уже давно перестала быть одеждой и превратилась в жалкие лоскуты, едва прикрывающие исхудалое тело. Мгновенная и жгучая боль пронзила его насквозь, заставив сглотнуть стон – камень, брошенный с такой силой, будто метатель жаждал не просто остановить, а убить, застрял где-то в мякоти спины, меж рёбер, и теперь каждый вдох отдавался тупым неровным пульсированием. Мальчишка, белобрысый, с лицом, исцарапанным ветрами и голодом, стиснул зубы так, что челюсти свело судорогой, и прохрипел что-то невнятное, бессильное, но пальцы его, грязные и с облупленными ногтями, лишь сильнее впились в украденный кусок мяса: тёплый, жирный, пропитанный запахами, от которых сводило желудок. Он не чувствовал уже ничего, кроме этого животного всепоглощающего желания сожрать, заглотить, впиться зубами в плоть; тело его, измождённое и с выпирающими рёбрами и впалым животом, кричало изнутри, выворачивалось, требовало пищи с такой яростью, что, казалось, ещё мгновение и внутренности сами начнут пожирать себя, переваривая собственное отчаяние. А за спиной уже слышался тяжёлый топот, скрип сапог по камням, дыхание того, кто сейчас догонит, схватит, отнимет последний шанс выжить или просто прикончит, чтобы не убежал в следующий раз. – Стой, тварь! Демон украл мясо! Остановите его! – вопль продавца, хриплый, разорванный, словно вырванный из самой глубины глотки, прорезал уличный гул, и толпа на мгновение замерла, повернув головы в сторону этого дикого, почти звериного крика, в сторону того, кто его издал – мужчины, уже выпрыгнувшего из-за прилавка, с лицом, искаженным яростью, с руками, сжатыми в кулаки, готового броситься в погоню, в отчаянную и бессмысленную погоню за тем, кто даже не был достоин называться противником, кто был всего лишь тенью, призраком, маленьким, жалким и ничтожным созданием, которое даже страх уже не мог заставить бежать быстрее. А он бежал. Бежал, едва касаясь земли, словно ветер, подхвативший клочок грязной бумаги, – мальчишка, которому не было и шести, худой, как скелет, обтянутый кожей, с ребрами, выпирающими из-под рваной майки, когда-то белой, когда-то, может быть, даже чистой, но теперь превратившейся в лоскутья, в жалкое подобие одежды, неспособное скрыть ни костлявые плечи, ни впалый живот, ни синеватые прожилки под прозрачной, как пергамент, кожей. Его волосы, некогда, наверное, светлые, пшеничные, теперь были спутаны, покрыты слоем грязи и пыли, а кое-где сединой, той странной неестественной сединой, которая появляется не от возраста, а от чего-то другого, от того, что высасывает жизнь медленнее, но вернее, чем голод. Лицо – бледное, восковое, с ввалившимися щеками, с запавшими глазами, что когда-то, может быть, были голубыми, а теперь стали серыми, мутными, словно затянутыми пеленой, словно в них уже не осталось ничего, кроме усталости и пустоты. Но он бежал, бежал, ведь только так имел шанс выжить. Бежал, хотя ноги подкашивались, хотя в груди кололо, хотя мир вокруг плыл и расплывался в глазах, хотя каждый вдох обжигал легкие, как раскаленный песок. Он бежал, потому что иначе смерть. Потому что иначе пинки, удары, крики, потому что иначе снова голод, снова боль, снова эта бесконечная, всепоглощающая тьма. А толпа смотрела. Смотрела, как этот маленький демон, этот вор, этот голодный зверек, уворачивается от протянутых рук, как он скользит между людьми, как он падает, царапает колени, вскакивает и снова бежит, бежит, бежит – к спасению, которого нет. А удача уже отвернулась. Она отвернулась давно. Прохожие, в тот самый миг, когда их взгляды скользнули по маленькой фигурке, несущейся сквозь толпу с ворованным куском мяса, демоненку в обличье мальчишки, – мгновенно отринули все свои предрассудки, всю неловкость, всё нежелание приближаться к нему, и словно воды, расступившиеся перед Моисеем, но теперь, напротив, сомкнувшиеся в едином порыве, бросились на него, руки их вытянулись, пальцы сжимались в пустоту, жаждая схватить наглеца, вцепиться в него, разорвать, наказать. Мальчик же, ведомый диким, всепоглощающим голодом, метался взглядом из стороны в сторону, пытаясь предугадать движения толпы, петлял между людьми, как самонаводящаяся стрела, изворачивался, ускользал, не позволяя ни единой руке коснуться себя ведь эти люди, эти монстры в человеческой коже, если поймают его, не оставят от него ничего. «Если они меня схватят мне конец», – и эта мысль, жгучая, как раскалённый клинок, вонзалась в его сознание, придавая сил бежать дальше, стирать ноги о жёсткий, немилосердный грунт, задыхаться, но не останавливаться. Но у всего есть предел. Долгий голод, бесконечные погони, дни и ночи, проведённые в попытках выжить в собственной деревне, всё это уже забрало у него последние капли сил. Тело его, хрупкое, измождённое, предательски замедлялось, мышцы горели, ноги подкашивались, и тогда, не видя иного выхода, Наруто рванул в тёмный переулок, надеясь, что лабиринт узких улиц спасёт его, что преследователи потеряют его след. Но как спрятаться от целой деревни? Ворвавшись в узкий проход между домами, его глаза, будто управляемые холодной, безошибочной логикой машины, мгновенно выхватили малейшие выступы на стенах, щербинки в кирпичах, за которые можно было зацепиться, оттолкнуться, подняться. И где-то в глубине, под грузом отчаяния, вспыхнула крохотная искра надежды, разгораясь, наполняя тело новым, последним приливом сил. Хрупкое тело оттолкнулось от стены, пальцы впились в шероховатую поверхность, ноги нашли опору там, где её, казалось, не могло быть. Он карабкался, цеплялся, падал и снова поднимался, движимый лишь инстинктом, слепым, неумолимым, пока наконец не вырвался из капкана, не рухнул на плоскую крышу, где солнце, ещё тёплое, несмотря на всё, обжигало его кожу. Дыхание было прерывистым, резким, лёгкие отказывались наполняться воздухом, словно внутри них насыпали песка, тело горело, каждая мышца, каждый сустав кричали от боли, будто вены его были наполнены не кровью, а расплавленным свинцом. Пошевелить пальцем казалось невозможным. Но он заставил себя подняться. Через боль, через дрожь, через мутную пелену в глазах, он сел, ощутив под собой шершавую поверхность крыши, и только тогда, только сейчас, дрожащими руками поднял к глазам тот самый, вырванный с таким трудом кусок мяса. Слезы сами собой выплыли из глаз Сегодня он сможет поесть. Прижав кусок мяса к груди, словно это было единственное сокровище, которое ему когда-либо доводилось держать в руках, единственное, что могло утолить этот всепожирающий голод, Наруто медленно, с дрожью в пальцах, вытащил из спины вонзившийся камень, ощутив, как кожа вокруг раны зашипела, выпустив клубы пара, будто раскалённое железо, опущенное в воду, а затем – как плоть начала стягиваться сама собой, затягиваясь, скрывая под новой кожей кровавую отметину. Этот странный, неестественный процесс, болезненный и в то же время спасительный, был единственной причиной, по которой он всё ещё дышал, всё ещё мог бежать, всё ещё оставался в этом мире, несмотря на то, что сама деревня, казалось, жаждала его смерти. Не теряя ни секунды, он впился зубами в кусок плоти, как голодный пёс, как зверь, доведённый до крайности, не обращая внимания на пыль, въевшуюся в мясо, на то, что оно было сырым, липким, почти тёплым это была еда, и он пожирал её с той же яростью, с какой мир пытался отнять её у него. Кусок за куском, рваные, кровавые, он отрывал зубами, глотал, почти не жуя, чувствуя, как по его лицу текут слёзы – не от боли, не от страха, а от чего-то большего, от того смутного, невыразимого чувства, что сегодня, хоть ненадолго, он сможет забыть о пустоте в животе, о том, как сводит судорогой голодные мышцы. Но все хорошие рано или поздно кончается… Боль Резкая, как удар ножа, оглушающая, словно взрыв в самой глубине сознания, она пронзила его, заставив пальцы разжаться, выпустить драгоценный кусок мяса, упавший на грязную крышу с глухим шлепком. Тело его застыло, скованное внезапным шоком, мозг, и без того перегруженный, казалось, на мгновение отключился, отказался понимать, что происходит, пока, наконец, осознание не ударило с новой силой. И тогда из его горла вырвался крик – нечеловеческий, хриплый, сорванный, превратившийся в нечто большее, чем просто звук, в вопль отчаяния, страха и боли, слившихся воедино. Но не успел этот крик стихнуть, как новая волна агонии прокатилась по спине, пронзила каждый нерв, каждый мускул, и разум, не выдержав, отступил, погрузив мальчика в тёмные, беззвучные глубины бессознательного, где не было ни боли, ни голода, ни этого бесконечного, ненавистного мира. – Хорошая техника – произнёс мужчина, стоя на крыше рядом с тремя детьми, его голос звучал спокойно, почти одобрительно, как если бы он хвалил их за удачно выполненное упражнение, а не за то, что они только что изрешетили бездыханное тело ребёнка, лежащее у их ног. Его взгляд скользнул по бледным, заинтересованным лицам учеников, и на губах его расплылась улыбка не тёплая, не отеческая, а та, что бывает у человека, знающего, что сейчас он поделится чем-то по-настоящему ценным. – А теперь я научу вас, как нужно освежевать тело – продолжил он, и в его глазах вспыхнул холодный, методичный блеск, будто перед ним лежал не ребёнок, не живое существо, а просто материал, объект для демонстрации мастерства. Он сделал шаг вперёд, его трое подопечных последовали за ним, и вместе они окружили маленькое, истерзанное тело, из которого торчали кунаи – десяток острых, блестящих лезвий, воткнутых с расчётом, чтобы причинить как можно больше боли, но не убить сразу. Мужчина наклонился, ухватил один из кунаев и, не спеша, провернул его в ране, ощущая, как лезвие скребёт по кости, как мышцы цепляются за металл, сопротивляясь, но всё равно поддаваясь. Тело под ним дёрнулось, но сознания в нём уже не было только последние, рефлекторные сокращения умирающей плоти. – Для начала нам стоит вынуть все кунаи – пояснил он, вытаскивая окровавленный клинок и бросая его на каменную крышу с глухим звоном – Запомните чем меньше дыр вы сделаете в теле жертвы, тем целее будет шкура. Лучше всего один точный удар. Например, в глаз Он выбрал один из кунаев, повертел его в пальцах, будто оценивая остроту, затем внезапно схватил мальчика за волосы, резко запрокинув его голову. Глаз – мутный, широко раскрытый, ещё живой, ещё видящий – встретился с его взглядом на мгновение. Одно легкое движение. Лезвие вошло легко, почти беззвучно, погрузившись до самой рукоятки, и в тот же миг из глазницы брызнула тёмная, густая кровь, забрызгав его лицо, руки, одежду. Он даже не моргнул. Вытащив кунай, он поддел им кожу у края глазницы, сделал аккуратный надрез, и тогда – медленно, методично – начал отделять кожу от плоти, как опытный мясник, снимающий шкуру с туши. – Видите? Одной рукой натягиваете кожу, другой ведёте лезвие. Осторожно, чтобы не порвать Трое детей стояли рядом, не шелохнувшись, их глаза были широко раскрыты, но не от ужаса – от любопытства, от жадного интереса. Они наблюдали, как их учитель, с почти хирургической точностью, снимал кожу с лица мальчика, который был вдвое младше их. Мальчик, должно быть, уже был мёртв. Кунай прошёл не только через глаз – он задел мозг. Даже если бы сердце ещё билось, даже если бы лёгкие ещё вдыхали воздух, от человека уже ничего не осталось. В лучшем случае – пустая оболочка, овощ, слепой, немой, бесчувственный кусок мяса, который будет гнить до конца своих дней.