Его Светлость

      Чонгука с детства готовили к этому дню. Он то и дело слышал отовсюду, особенно от папы, слова «вот выйдешь замуж…», а дальше обязательно следовал список требований, которым он должен соответствовать, чтобы это самое «замуж» вообще состоялось. Когда-то он даже наивно верил, что именно замужество — самая главная цель в его жизни, то, к чему нужно изо всех сил стремиться. Искренне верил. А потом стал старше. Научился видеть чуть дальше вдалбливаемых ему истин, слышать, что происходит вокруг, а не только в ограниченном пространстве собственного дома, замечать детали и размышлять. С тех самых пор слова родителей о браке, о его собственной ценности лишь как чьего-то супруга стали казаться… лживыми? Будто его все детство обманывали, прививая ложные идеалы.       После встречи с Миндже он перестал видеть в браке исключительно плохое. Чонгук сам желал стать ему мужем, быть рядом, поддерживать. Тогда и понял, что само по себе, набившее уже оскомину «замуж» — не так и страшно. Важнее — за кого.       Но его мысли никого не интересовали. За него решали прежде, готовя исключительно к роли прилежного и скромного супруга, и решили сейчас, даже не спросив его мнения.       И вот он — день, к которому Чонгука готовили с юных лет. Тот самый, что должен быть самым счастливым в жизни омеги.       А он стоит и пустыми глазами смотрит на собственное отражение в зеркале. Бледный. Безвольный. Будто мертвый.       Чонгуку было абсолютно все равно, что с ним делали: слуги помогли помыться, натирая кожу до покраснения, потом пришла очередь мазей и масел, коими его намазали с ног до головы. Волосы больно дергали, пока собирали их в прическу и вплетали жемчуг. Расшитый драгоценными камнями корсет, что надели на него поверх тончайшей и переливающейся шелком рубашки, впивался своими краями в ребра. Серьги оттягивали мочки ушей. Тяжелые браслеты на запястьях казались оковами. Белила на лице стягивали кожу, румяна же придавали ему невинный вид, словно бы он смущен. Но Чонгук не испытывал смущения. Он вообще ничего не чувствовал, кроме зияющей в груди пустоты и физических неудобств.       — Туго, — ровно заметил он, когда корсет еще сильнее сдавил ребра.       — Потерпите, господин, — попросил слуга, продолжая дергать одну за другой завязки с такой силой, будто хотел их вырвать. — Это же ваша свадьба. Вы должны выглядеть идеально.       Идеально — это когда нечем дышать?       Отчего каждое «идеально» для омеги должно быть через боль?       — Осталась только обувь, — ставя перед ним высокие белые сапоги на небольшом широком каблуке. — Нужно поспешить, господин. Экипаж уже подали и…       — И дальше я сам разберусь, — Чимин махнул рукой, отгоняя навязчивого слугу. А тот, хоть и поджал губы, спорить не посмел. — Идите уже и скажите, что молодой господин сейчас выйдет.       Комната довольно быстро опустела, а Чонгук устало, будто лишившись последних сил, опустился на кровать. Растерянно огляделся, понимая, что никогда больше не вернется сюда как к себе домой. Сегодня он уедет в особняк герцога… А здесь отныне станет лишь гостем.       — Помочь вам обуться? — Чимин опустился на пол и, взяв в руки один сапог, приставил его так, чтобы Чонгуку было удобно просунуть ногу. — Все будет хорошо, слышите? — Ловко подтягивая по икрам верхнюю часть сапога и поправляя светлые бриджи. — Герцог Ким, может, и страшный, про него много слухов ходит, но ни одного о том, чтобы он обижал омег.       Чонгук на это только невесело усмехнулся. А Чимин, таким же способом расправившись и со вторым сапогом, не спешил вставать на ноги, а продолжил смотреть на него снизу вверх.       — Ну что вы так переживаете, а? Это, к счастью, свадьба, а не похороны. И вообще — мне куда страшнее, чем вам! Это вы меня должны утешать, а не наоборот!       И, зараза, хлопнул его по бедру. Несильно. Скорее возмущенно.       А Чонгук удивленно распахнул глаза.       — Тебе-то чего бояться?.. — совершенно искренне не понял он.       — Как это «чего»? — демонстративно надул губы тот. — Я, между прочим, с вами переезжаю в дом герцога. А там, кто знает, может, у него слуги такие же злобные и нелюдимые, как и он сам. Вот и представьте: у вас будет один вечно чем-то недовольный герцог, а у меня — целый штат его вечно недовольных слуг. И со всеми надо как-то общий язык найти.       Звучало… забавно. Чонгук не удержал смешка — совершенно неуместного в данной ситуации, но уж больно комично выглядел Чимин в этот момент.       — Все будет хорошо, — честно попытался подбодрить его Чонгук.       — Вот и я об этом. Нам обоим страшно, да? — поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы помочь ему встать. — Но мы оба обязательно справимся.

***

      Венчание в часовне при дворце — кто-то мог бы только мечтать о подобной благосклонности монарха. Но не Чонгук. Он не хотел помпезности, не хотел показываться на глаза всем этим приглашенным аристократам, все, чего он желал — чтобы свадебная церемония поскорее завершилась.       Гвардейцы без лишних вопросов открыли перед ними массивные кованые ворота, едва только убедились, что внутри экипажа «жених герцога». А дальше — выложенная гладким булыжником дорога, настолько ровная и чистая, что их практически не трясло.       — Не горбись. И постарайся вести себя как можно тише, — напутствовал его папа, сидевший напротив него.       — Угу, — невнятно согласился он.       — Головой по сторонам не верти. Или опусти глаза, или смотри на супруга.       — Угу.       — И не суетись. Следи за тем, чтобы твои движения были плавными.       — Угу.       — Чонгук! — Папа повысил голос, звуча недовольно. — Ты вообще слушаешь, что я говорю?       Он не выдержал и, глянув остро, ответил:       — Ты мне это говорил вчера. И позавчера. И все три недели ежедневно! Уж поверь, я не настолько глуп, чтобы не запомнить.       А там, в глазах напротив, мелькнуло нечто похожее на чувство вины. Чонгук даже брови вскинул, совершенно растерявшись от столь непривычной на лице родителя эмоции.       — Все, что я сейчас могу, это давать напутствия. Я знаю, что тебе страшно. Мне тоже когда-то было, но посмотри, сейчас мы вполне ужились с твоим отцом.       Это совсем не то, что он ожидал услышать. Отчего-то Чонгук никогда не задумывался о том, что практически каждый омега из высшего света проходит через то же самое. Нет, он понимал это. Но никогда не примерял подобную роль на собственного папу. Что-то в груди сжалось. А потом заболело еще сильнее.       — Скажи мне, только честно, папа. Ты счастлив?       Ему нужна правда. Прямо сейчас — просто необходима.       И лишь то, как метнулся в сторону взгляд напротив, как сжались на нижней губе зубы, как вцепились в парадные брюки увитые кольцами пальцы родителя, уже сказало о многом.       — Ответь.       Он не повышал голоса. Не хотелось. Просто был уверен, что теперь имеет полное право требовать искренности.       — Нет, — прозвучало ломкое.       Внутри будто все треснуло.       — Тогда почему ты делаешь все, чтобы моя судьба была похожа на твою?       В ответ — вскинутый взгляд, пронизанный болью.       — Потому что все остальные варианты еще хуже, сынок. Ты — омега, Чонгук. Для тебя просто не существует счастливой судьбы…       Он не нашелся с ответом. Просто не знал, что сказать. А спустя совсем немного времени их экипаж остановился. Снаружи послышались голоса, и отец, открыв дверцу, протянул руку, приглашая их выйти.       Вот и все. Отступать некуда.       Что-то внутри все еще отчаянно бунтовало, но Чонгук прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему не сбежать. Не сейчас. Не от главы службы дознания…       Как утопающий, он вцепился в локоть отца, молясь лишь о том, чтобы суметь сохранить достоинство. И ему даже показалось, что все не так уж плохо, что он вполне держится. Правда, так было ровно до тех пор, пока тяжелые двери часовни не распахнули перед ними, и они не вошли внутрь.       Чонгук сглотнул.       Весь зал был заполнен альфами и омегами из знатных семей. Большинство из них знакомые — по балам и другим мероприятиям, на которых ему приходилось присутствовать. Чонгук заскользил взглядом по людским лицам, ища одно-единственное, но… Миндже не было. Не пригласили? Или сам решил не приходить, чтобы не рвать душу им обоим? Чонгук не знал. Но, может быть, так даже лучше?..       Обжегшись о собственные мысли, Чонгук скользнул взглядом дальше, вперед — туда, где на небольшом возвышении стоял его будущий супруг. Герцог Ким. Глава службы дознания. Цепной пёс Его Величества…       Облаченный в черные с вкраплением серебра цвета своего дома, тот опирался на трость, при этом не сгорбив спины. Стоял прямо. Уверенно. И смотрел тяжелым взглядом черных глаз прямо на Чонгука, одним лишь этим заставляя его содрогаться от внезапно охватившего озноба.       Страшно.       Стать мужем этого альфы — страшно. Полностью принадлежать ему, зависеть от него — страшно. Остаться с ним наедине, а затем и разделить постель — еще страшнее.       Чонгук задохнулся.       Казалось, что корсет слишком сильно сдавливает его грудь: он пытался сделать нормальный вдох, но не мог. А глотать воздух ртом было просто непозволительно. Не тогда, когда на него смотрят все до единого человека, находящихся в этой часовне.        В уши ворвался звук заигравшего органа. А следом отец чуть сдавил его пальцы, которыми он по-прежнему цеплялся за локоть родителя.       — Пойдем, — произнес тот негромко и потянул Чонгука за собой.       Ноги не слушались. Они казались чугунными, настолько тяжело ему давался каждый шаг. А еще, он хоть и не слышал, но видел, как перешептывались поднявшиеся со своих мест гости, глядя на него. И откуда-то точно знал — каждый, без исключения, обсуждали сейчас Чонгука. Это чувство омерзения ни с чем не спутать… О чем они говорят? Обсуждают то, как низко он пал? Как ему повезло с этим браком? Конечно. Что же еще? Тут и к гадалке ходить не нужно, ему вполне хватало брезгливости, жалости, что он читал в чужих глазах.       Сердце стучало так громко, что этот стук отдавался в ушах. Он даже не расслышал слова, которые сказал ему Ким Тэхён, когда они с отцом остановились напротив. Только увидел, как разомкнулись чужие губы.       — Я передаю Чонгука из своего дома в Ваш, — следуя требованиям церемонии, отец взял его руку и переложил в протянутую ладонь герцога. — Прошу Вас любить и оберегать его.       — Даю слово, — прозвучало спокойное в ответ.       Чонгук вздрогнул, будто очнувшись. Орган, оказывается, давно замолчал, а шепотки приглашенных гостей сливались в общий надоедливый гул. Он стоял напротив Ким Тэхёна, который держал его ладони в своих. На Чонгуке были тонкие ажурные перчатки, руки герцога были скрыты куда более плотной черной тканью, но ему казалось, что касание жжет даже так. Подняв глаза, он столкнулся с глазами напротив — черными, пугающими — и сглотнул, чувствуя, как его мелко заколотило изнутри.       — Не бойся, — обратился к нему Тэхён, нарушая ход церемонии.       Чонгук распахнул глаза. Ничего страшного не случилось. Просто… На них же смотрели все в этой часовне. Священник стоял у алтаря, ожидая их. Сам король наблюдал за происходящим с первого ряда! А этот… герцог решил, что сейчас самое время поговорить в обход всех правил? При этом продолжал спокойно стоять, явно ожидая от Чонгука какого-то ответа.       — Я не боюсь, — разлепив губы, солгал он, слыша, как дрожит его собственный голос.       Тэхён кивнул, но его глаза выражали сомнение. А может быть, Чонгуку только показалось? У этого человека лицо — как каменная маска, невозможно толком разобрать, что там за ней.       — Тогда продолжим, — и, ненавязчиво направив его, подвел к алтарю.       — Мы собрались здесь, чтобы связать священными узами брака… — торжественно заговорил священник, а его голос громко разносился над сводами часовни.       Ладонь Чонгука все так же лежала в руке герцога, и как бы он ни пытался унять дрожь, у него не получалось. Мысль о том, что, может быть, стоит отказаться давать клятвы, мелькнула, но… Чонгук понимал, что его так или иначе заставят это сделать, и он просто не мог позволить так унизить себя на глазах высшего света и короля. А потому, не дожидаясь понуканий, клялся давно заученными словами, обещая любить, хранить верность, быть рядом до конца своих дней. Казалось бы, это лишь слова. Но каждое горечью разливалось по языку и сдавливало шею невидимыми оковами.       И чем дальше, тем сильнее болело в груди. Слезы набегали на глаза, и он отчаянно старался не моргать лишний раз, боясь, что не выдержит и заплачет. Ну уж нет. Не перед Ким Тэхёном. И не перед всеми этими людьми! Он сможет сдержаться. Сможет!       — Объявляю вас супругами перед Богом и людьми, отныне и до конца ваших дней! — громко закончил свою речь священник.       Не смог.       Тихие слезы хлынули по щекам неровными дорожками.       Черт! Хотелось выругаться вслух. Но вместо этого Чонгук изо всех сил сжал челюсть, заставляя себя успокоиться, часто-часто дышал носом, молясь о том, чтобы не скатиться в рыдания. И уже готовясь к новой порции унижений, подчиняясь движению герцога, начал разворачиваться к сидящим в часовне людям. Сейчас все увидят, что его лицо мокрое от слез, и новых омерзительных сплетен не избежать.       Но…       — Не нужно плакать, — Тэхён внезапно оказался прямо перед ним, снова игнорируя всякие приличия. Тот стоял спиной к гостям, спиной к королю, так, что полностью закрывал Чонгука от чужих глаз. — Не перед этими шакалами.       Сердце пропустило удар.       Чонгук вскинул удивленный взгляд. А Ким Тэхён… Тот смотрел без раздражения, без злости. Просто смотрел.       — Когда празднование закончится, вы можете плакать, сколько вам будет угодно. Можете даже высказать мне все, что обо мне думаете. Но сейчас надо взять себя в руки, — одним легким движением тот вытянул из нагрудного кармана своего фрака белоснежный платок и протянул его Чонгуку.       — Все из-за вас! — не выдержал он, но предложенный платок взял, чтобы сложенным уголком промокнуть слезы.       — Согласен, — кивок.       — Я ненавижу вас.       Секундная заминка, и еще один кивок.       — И с этим согласен.       — Тц, — Чонгук вернул платок. — А еще вы непозволительно долго нарушаете ход венчания. Гости уже заждались.       — Хм, уверен… — Тэхён чуть наклонился к нему и зашептал на ухо, — они все будут думать о том, что я не могу налюбоваться своим супругом. И в очередной раз поливать меня грязью за пренебрежение этикетом. Однако мне бы не хотелось заставлять Его Величество ждать, а потому нам нужно продолжать. Выпрямите спину, Чонгук. Держите голову высоко. Смотрите на них уверенно. Поверьте, половина из них, несмотря на всю ненависть ко мне, желали бы стать мужем герцога, а другая половина сокрушается, что вовремя не подложили под меня своих отпрысков. Они испытывают зависть — помните об этом каждый раз, когда ловите на себе ненавидящий или пренебрежительный взгляд.       И, убрав платок обратно в карман, протянул руку, а стоило Чонгуку ухватиться за нее, то повел его к королю. Им следовало поклониться и обозначить свою благодарность монарху за его милость. Затем банкет… Который так же будет проходить в стенах дворца. Подобное — редкость. Ведь далеко не каждому подданному везет удостоиться такой чести. Нужно ли говорить, что таким образом король наглядно демонстрирует свое отношение к Ким Тэхёну?       Раз тот — фаворит короля, то ему многое сойдет с рук. Буквально. Высшая власть в королевстве на его стороне, выходит, что бы в дальнейшем ни происходило в стенах особняка герцога, все это там и останется. Этот человек может сделать с ним все, что угодно, и ему это сойдет с рук. Чонгуку некуда бежать за помощью.       Никто ему не поможет.