Лед, который нас сожжёт

Они остались вдвоём.

Кейн ушёл домой, хлопнув дверью со словами: «Вы не пара, вы два носорога на льду. Разберётесь — позвоните». Королер уехал ещё раньше, когда Помни в пятый раз сорвала выброс. Сейчас они стояли у борта. Тяжело дышали. Музыка молчала. Лёд был изрезан следами их ссор — буквально и фигурально. Помни сняла перчатку и швырнула её на лёд. Потом вторую. — Я не могу больше, — сказала она. Не громко. Устало. — Ты меня не слышишь. Ты вообще меня не видишь. — Я вижу твои ошибки, — ответил Джекс, поправляя лезвие. Не глядя на неё. — На третьем выбросе ты наклонилась вперёд на два градуса. Я должен был тебя поймать, но ты ушла из траектории. — Ты всегда так говоришь, когда боишься! — Я не боюсь! — закричала она. — Я злюсь! На тебя! На то, что ты ведёшь себя как робот, у которого нет чувств! Джекс наконец посмотрел на неё. В его глазах — ничего. Пустота. Или маска. Помни не могла разобрать. — Чувства не помогут нам получить золото, — сказал он холодно. — Я здесь не для того, чтобы дружить. Я здесь, чтобы побеждать. — А я здесь, чтобы выжить! — выкрикнула она. — Ты знаешь, что врачи сказали? Год, Джекс. Может, два. Я каждый день выхожу на лёд, зная, что это может быть последний сезон. А ты… ты просто используешь меня как тренажёр! Он сделал шаг к ней. Она не отступила. — Ты сама выбрала этот спорт, — сказал он тихо, почти шепотом. — Никто не заставлял. — А ты? Тебя заставили? Или ты просто бежишь от своей бывшей, которая разбила тебе сердце, и теперь боишься подпустить кого-то близко? Он замер. — Не смей, — его голос стал низким, опасным. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю, что ты каждую ночь смотришь её видео. Я видела историю просмотров на твоём ноутбуке, когда ты оставил его в раздевалке. Джекс побелел. Не побледнел — именно побелел, как лёд под лучами прожектора. — Ты лазила в мой ноутбук? — Он был открыт! — Помни повысила голос. — И ты знаешь, что я права. Ты не видишь меня. Ты видишь её. Каждую поддержку, каждый выброс ты сравниваешь с ней. Я не хочу быть заменой, Джекс. Я хочу быть партнёршей! — Тогда катайся лучше! — рявкнул он. Это был первый раз, когда он повысил голос. Слова ударили, как хлыст. — Если бы ты не ныла каждую тренировку про своё колено, если бы ты не срывала элементы, если бы ты… — Если бы я была как она? — перебила Помни. — Красивая, покладистая, без травм? Так зачем ты здесь? Иди к ней в Канаду! — Она выходит замуж! — выкрикнул Джекс, и в этом крике была такая боль, что девушка на секунду опешила. Тишина. Только их дыхание и гул вентиляции. Джекс отвернулся, провёл рукой по лицу. Когда заговорил снова, голос сел. — Она выходит замуж через полгода. Я узнал вчера. И я… — он замолчал, сглотнул. — Я не хочу о ней думать. Я хочу работать. Но ты… ты каждую секунду напоминаешь мне, что я неудачник, который не смог удержать ни партнёршу, ни себя. Она смотрела на его спину. На то, как напряжены плечи. Как он сжимает бортик так, что костяшки побелели. И что-то в ней перевернулось. Не жалость — нет. Злость. Огромная, несправедливая злость на то, что он смеет страдать, когда она борется за каждый день. — Неудачник? — переспросила она тихо. — Ты называешь себя неудачником? А я кто? Та, кому врачи сказали: «Катайся, пока можешь, а потом будешь ходить с тростью». И знаешь что? Я бы променяла своё здоровье на твою душевную боль. Потому что колено не лечится любовью, а вот разбитое сердце — лечится. Он резко повернулся. Его глаза были красными — от усталости, от сдерживаемых слёз, от ярости. — Ты ничего не понимаешь, — прошипел он. — Ты эгоистка, Помни. Ты думаешь только о себе. О своей травме, о своём последнем сезоне. А я? Мне ещё жить после спорта. Мне ещё смотреть в зеркало и не ненавидеть себя за то, что я сломал чужую карьеру. — Ты не ломал! Это был несчастный случай! — А вот она сказала, что я сломал! — заорал он так, что эхо разнеслось по пустому катку. — Она всем сказала! Тренерам, федерации, журналистам. И ты тоже так думаешь, да? Ты тоже считаешь меня монстром? Помни сделала шаг вперёд. Она стояла так близко, что видела каждую трещинку на его губах, каждую слезинку, которая не упала. — Я считаю тебя трусом, — сказала она спокойно, почти презрительно. — Ты боишься признать, что тебе больно. Ты боишься признать, что я могу быть хорошей партнёршей, если ты перестанешь ныть о прошлом. Потому что тогда придётся снова рисковать. А ты уже рисковал — и проиграл. — Ты мне не партнёрша, — сказал он, сквозь зубы. — Ты — обуза, которую мне навязали. — Тогда зачем ты встаёшь в 5 утра? Зачем ты приносишь кофе? — Потому что я профессионал! — рявкнул он. — В отличие от тебя, я умею отделять личное от работы. — Ложь, — сказала девушка. — Ты просто боишься остаться один. Любой партнёр тебе подойдёт, лишь бы не быть одному. Я — просто тело на льду. — Ты права, — его голос стал ледяным. — Ты — просто тело. Которое не умеет прыгать, не умеет держать ось и которое через год сядет на скамейку запасных. А я ещё буду кататься. Эти слова ударили больнее любой пощёчины. Она замерла. Её лицо сначала побледнело, потом залилось краской — от обиды, от унижения, от ярости. — Скажи это ещё раз, — тихо попросила она. — Ты — просто тело, — повторил парень, глядя ей в глаза. — Временно исполняющее обязанности партнёрши. Она занесла руку. Пощёчина вышла звонкой — такой, что эхо прокатилось по трибунам. Ладонь обожгло. Джекс даже не шелохнулся. Только голова чуть повернулась от удара. На его щеке проступил красный след — отпечаток её пальцев. Он медленно повернул голову обратно. Посмотрел на неё. Глаза — пустые, уставшие. — Наконец-то, — сказал он хрипло. — Ты ударила. Может, теперь ты почувствуешь себя лучше? — Ничего я не почувствовала, — выдохнула Помни. Её голос дрожал. — Ты просто мудак. — Я знаю. Он коснулся горящей щеки, поморщился. — Если хочешь, бей ещё. Легче не станет, но хотя бы выпустишь пар. — Не хочу. Девушка отвернулась. Её плечи тряслись — от злости, от бессилия, от того, что он был прав в одном: она действительно боялась, что через год станет никем. — Завтра в 6 утра, — сказал Джекс за спиной. Голос вернулся к обычной, ровной интонации. — Я принесу кофе. И мы будем работать. Без личных оскорблений. — А если я не приду? — Придёшь. Ты не умеешь сдаваться. Она услышала, как его лезвия скрежетнули по льду. Он поехал к выходу. У самого борта он остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Про «просто тело» — это было грубо. — Поздно извиняться, — ответила она, не поворачиваясь. — Знаю. Дверь закрылась.

6:15. Каток. Они пришли оба.

Помни вошла в раздевалку ровно в шесть. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы. Она не спала почти всю ночь: лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждое его слово. «Ты — просто тело». Колено ныло. Она замотала его туже обычного. Джекс уже был на льду, когда она вышла. Катался кругами, не глядя на неё. Щека — там, где она ударила — слегка припухла и пожелтела у края. Он не замаскировал. Ей показалось — нарочно. Они не поздоровались. Кейн включил музыку. Дорожка шагов — вчерашняя, та самая, с которой всё началось. Джекс протянул руку, не глядя. Помни вложила свою. Пальцы были холодными и чужими. Они прошли дорожку. Без синхронности, без жизни. Просто движение. — Стоп, — сказал Королер. Он стоял у борта, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто не спал тоже. — Снимите коньки. Оба. — Что? — девушка замерла. — Снимите, я сказал. Они переглянулись в первый раз за утро. Взгляд Джекса был пустым. Взгляд Помни — злым. Через пять минут они сидели на скамейке в раздевалке, босиком, с коньками в руках. Кейн и Королер стояли перед ними, а первый держал в руке старую карту области. — Вы меня достали, — сказал Королер, а Кейн согласно кивнул. — Я тренирую тридцать лет. У меня были пары, которые ненавидели друг друга. У меня были пары, которые спали вместе. Но таких идиотов, как вы, я не видел никогда. — мы просто… — начала было девушка. — Молчи. — Он поднял ладонь. — Вы не работаете. Вы тратите наше с Кейном время, своё время и лёд. Джекс, ты превратился в ледяную статую, которая боится сказать партнёрше два тёплых слова. Помни, ты огрызаешься как дворняга, потому что боишься, что тебя спишут. Они молчали. — Поэтому, — Кейн развернул карту, — вы едете туда. Он ткнул пальцем в точку. Деревня. Название Помни не расслышала. Какая-то дыра в трёх часах езды. — Там есть каток. Старый, но работающий. Заливка каждый день. Рядом — жилой модуль. Две комнаты, кухня, туалет. Ни телевизора, ни интернета. Только вы, лёд и ключи от дверей. — Вы не можете нас заставить, — сказал Джекс. — Могу. Если вы хотите выступать в этом сезоне. Если нет — сдавайте коньки в камеру хранения и идите работать в макдак. Помни сжала челюсть. — На сколько? — спросила она. — Пока не сделаете две программы. Чистых, без срывов, без ругани. Хотя бы по одной репетиции. — Тренер посмотрел на часы. — У вас час на сборы. В 8 утра машина у входа. Если кто-то не приедет — считайте, что пары больше нет. Они развернулись и вышли.

Сборы. Молчание.

Помни швырнула коньки в сумку. Джекс надевал кроссовки, глядя в стену. — Это ты виновата, — сказал он. — Это мы оба виноваты, — ответила она, не поднимая глаз. — Но если ты ещё раз скажешь что-то про моё тело — я ударю не по щеке. — Обещаешь? Она посмотрела на него. В его глазах — усталость. Не злость. Усталость от неё, от себя, от всего. — Собирайся, Джекс. Не хочу торчать с тобой в одной машине лишнюю минуту. Машина оказалась старой «Газелью» с водителем, который не произнёс ни слова. На заднем сиденье — Джекс и Помни. Сумки между ними, как баррикада. Первый час они молчали. Второй — девушка достала наушники, включила музыку. Парень смотрел в окно на заснеженные поля и серое небо. На полпути водитель остановился у придорожного кафе. — Пятнадцать минут, — сказал он и вышел курить. Помни вылезла из машины, купила себе чай и бутерброд с сыром. Джекс стоял у крыльца, пил чёрный кофе из пластикового стаканчика. — Ты вообще будешь что-то есть? — спросила она, проходя мимо. — Не голоден. — Оно и видно. Ты похож на покойника. — А ты на зомби. Идём, поехали. Он забрался в машину первым. Помни села с другой стороны, подальше. Последний час они всё-таки заговорили. О погоде. О том, что снег идёт. О том, что дорога плохая. Ни слова о вчерашнем. Они приехали к обеду. Деревня оказалась маленькой — десяток домов, магазин с вывеской «Продукты», и в конце улицы — бетонная коробка без окон. Каток. Водитель выгрузил их вещи, сунул ключи Джексу. — За вами приедут, когда тренер скажет. Холодильник полный, продукты завезли. Печка есть. Не замёрзнете. — Он хлопнул дверью и уехал. Тишина. Только снег хрустит под ногами. Девушка огляделась. Дома — ни души. Каток — серый, с облупившейся краской. Модуль — вагончик на колёсах, с маленьким окошком, из которого шёл пар. — Романтика, — сказал наконец Джекс, пытаясь разрядить обстановку. — Заткнись, — ответила она и забрав ключи, пошла открывать дверь. Внутри модуль оказался тесным, но чистым. Две комнаты: маленькая с одной кроватью и ещё меньше с раскладушкой. Кухня — плита, холодильник, раковина. Туалет — отдельно, на улице. — Я беру кровать, — сказал Джекс. — Нет, ты берёшь раскладушку. — Я выше. — А я больная. Кровать моя. Они смотрели друг на друга. Пять секунд. Потом парень молча взял свою сумку и пошёл в маленькую комнату. Дверь закрылась. Помни осталась в большой. Села на кровать — пружины скрипнули. Она обхватила колено руками. — Идиот, — прошептала она. Из-за стены донеслось: — Слышу! Она не ответила. Просто легла, глядя в потолок, такой же серый, как небо за окном. Завтра в 6 утра — лёд. Снова. Вдвоём. И никуда не деться.