Сдается комната в голове

Конец августа виснул над Англией тяжелым, томным маревом. Лето не хотело уходить — воздух за окнами особняка Малфоев дрожал от зноя, хотя травы в саду уже пожухли и пожелтели, и даже старые вязы у ворот стояли с лениво поникшими ветвями. Но внутри дома было прохладно и сумрачно, как в склепе. Толстые каменные стены, пропитанные вековой магией, не пропускали тепло, и в гостиной царил вечный полумрак, разбавляемый лишь мягким золотистым светом магических светильников. Драко сидел в глубоком кресле у камина — того самого, где когда-то его отец любил просиживать вечера с бокалом огневиски, обсуждая с гостями политику Министерства. Сейчас камин был пуст и холоден, и в этом тоже чувствовалась какая-то неправильность и осиротелость. На Драко была легкая льняная рубашка идеального белого цвета — Нарцисса всё еще следила за тем, чтобы одежда сына была безупречно выглажена, даже если они редко выходили в свет. Рубашка была расстегнута у ворота, рукава небрежно закатаны до локтя, открывая бледные запястья. Серые льняные брюки и мягкие домашние туфли из телячьей кожи. Домашняя одежда, в которой он, однако, умудрялся выглядеть так, будто вот-вот будет позировать для портрета. В руках он держал книгу — «Расширенный курс зельеварения для выпускников», тяжелый том в кожаном переплете с тисненым гербом Хогвартса. Но строчки прыгали перед глазами, расплываясь и теряя смысл. Мысли были заняты другим. Восьмой курс. Драко поморщился, сам того не замечая, и его пальцы сильнее сжали корешок книги — так, что побелели костяшки. Ему придется вернуться в эту школу. В коридоры, где на него до сих пор смотрят с ненавистью. В Большой зал, где родители убитых однокурсников шлют проклятия в сторону его фамилии. Условия сделки были просты и унизительны: доучиться, доказать, что он «раскаялся» и «осознал», изображать примерного ученика еще один год, и тогда судимость окончательно сотрут, а имя Малфоев хоть немного отмоют от грязи. «Осознал», — мысленно фыркнул Драко. Он осознал только одно: проигрывать нужно уметь красиво, а они проиграли отвратительно. — Ты слишком сильно сжимаешь корешок, дорогой. Голос матери прозвучал так неожиданно, что Драко вздрогнул. Книга едва не выскользнула из рук. Нарцисса Малфой умела появляться бесшумно. Это был ее дар — или проклятие, как посмотреть. Высокая, тонкая, с идеальной осанкой, которую не сломали ни война, ни падение мужа, ни страх за сына, она двигалась по дому как тень. Сегодня на ней было простое серое платье — почти траурное, без единого украшения, только брошь с сапфиром на вороте — фамильная. Волосы убраны в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди. Лицо спокойное, как гладь озера в безветрие, но Драко, знавший мать всю жизнь, видел напряжение в уголках губ и легкую тень под глазами — она плохо спала последние месяцы. В руках Нарцисса держала тяжелый конверт. Настоящий, старомодный, из плотного пергамента кремового цвета, с тиснением по краям. На сургучной печати — лиловая мастика с оттиском: сова с раскрытыми крыльями, держащая в лапах свиток. Герб Министерства Магии. Но не обычный, серый и скучный, а с дополнительной гравировкой — скрещенные палочки и весы. Отдел Наследства. Драко нахмурился. Брови сошлись к переносице и на лбу залегла тонкая складка. Он отложил книгу на резной столик красного дерева рядом с креслом, жестом поправил сползающий с подлокотника плед (шерстяной, с монограммой Малфоев, работы домашних эльфов) и выпрямился. — Отдел Наследства? — голос прозвучал ровно, но в конце фразы невольно появилась вопросительная нота. — Мы ничего не подавали в Отдел Наследства. Нарцисса сделала несколько шагов и остановилась напротив сына. Свет от магического светильника упал на ее лицо, и в глазах мелькнуло что-то странное. То ли тревога, то ли любопытство — Драко не мог разобрать. Мать всегда умела скрывать эмоции, но от него у нее редко получалось. — Открой, — мягко сказала она и протянула конверт. Ее пальцы на мгновение задержались на его ладони, когда Драко взял письмо. Короткое прикосновение — и она убрала руку. Но Драко почувствовал: она волнуется. Мать никогда не волновалась из-за писем. Она получала их десятками — от разгневанных родственников, от бывших друзей, от кредиторов, от адвокатов, пытающихся вызволить Люциуса из Азкабана. И всегда вскрывала их с каменным лицом. А тут — задержала руку. Драко сломал печать. Вощеный пергамент хрустнул под пальцами, сургуч рассыпался мелкими лиловыми крошками, которые тут же исчезли с тихим шипением — охранное заклинание на конверте признало получателя и деактивировалось. И в тот же миг письмо ожило. Пергамент сам развернулся в его руках, выпрямился, встал ровно, и из него полился голос. Официальный, чуть гудящий, с металлическими нотками — голос канцелярского пера, которым Министерство пользовалось для особо важных уведомлений. Голос звучал внутри головы, но одновременно разносился по комнате, отражаясь от высоких потолков: «Уведомление о переходе прав наследования. В связи с отказом мистера Гарри Джеймса Поттера от прав на недвижимое имущество, расположенное по адресу: Лондон, площадь Гриммо, 12, и руководствуясь древними законами магического наследования крови, Отдел Наследства Министерства Магии извещает мистера Драко Люциуса Малфоя, как ближайшего совершеннолетнего наследника мужского пола по линии Блэк, о вступлении в права владения вышеуказанным объектом. Явка для подтверждения прав обязательна в течение семи дней. Да хранят вас магические законы предков». Пергамент свернулся, сложился в аккуратный квадрат и замер в ладони Драко, будто ничего и не было. Тишина в гостиной стала густой как кисель. Драко моргнул. Потом еще раз. Он смотрел на письмо, но не видел его. Мысли разбегались, как тараканы от света. Поттер отказался? От наследства? От дома, который принадлежал его крестному? Драко знал этот дом. Не лично — он никогда там не был, — но слышал о нем достаточно. Штаб Ордена Феникса. Убежище Поттера. Место, где, по слухам, до сих пор орут портреты, а старая домохозяйка, на одном из них, варит отвратительное рагу. И Поттер от этого отказался? Мысль показалась настолько дикой, что Драко даже растерялся. Обычно он контролировал свое лицо — мать учила его этому с пеленок: «Малфои не показывают эмоций, Драко, Малфои заставляют эмоции работать на себя». Но сейчас, видимо, контроль дал сбой, потому что брови поползли вверх, рот приоткрылся, и он уставился на мать круглыми глазами. — Это какая-то шутка? — спросил он вслух, и голос прозвучал выше обычного. Он прокашлялся и продолжил уже ровнее: — Поттер отказывается от собственности? Это ведь не просто недвижимость. Это… Нарцисса не ответила сразу. Она отошла к высокому стрельчатому окну, выходящему в заросший сад. Солнце било в стекло, но мать стояла в тени тяжелой портьеры. Ее профиль четко вырисовывался на фоне светлого прямоугольника окна — точеный нос, тонкие губы, тонкая длинная шея. — Речь не о недвижимости, Драко, — тихо сказала она. Голос звучал глухо, будто издалека. — Дом на площади Гриммо… это дом Блэков. Не его. Она сделала паузу, словно подбирая слова. — Там прошло мое детство. Я родилась в этом доме. И твоя тетя Беллатриса, и тетя Андромеда… Мы все там играли в этих коридорах. А потом… — она запнулась, — потом много всего произошло. Плохого и хорошего. Но это — наш дом. Блэков. Драко смотрел на мать. Она редко говорила о своей семье. Тетя Беллатриса была слишком безумной темой — после всего, что случилось, Нарцисса упоминала сестру лишь с ледяным презрением, но Драко знал, что внутри у матери все болит. Бабушка Вальбурга была слишком страшной — Драко видел ее портрет в старом альбоме: женщина с безумными глазами и перекошенным ртом. А дядя Сириус — слишком позорным: сбежал из дома, дружил с маглами и грязнокровками, сел в Азкабан (пусть и несправедливо, но кто тогда в это верил?), а потом сбежал снова и погиб героем. Для Блэков старой закалки геройство не было оправданием. — Мам, я не собираюсь туда переезжать, — фыркнул Драко. Он откинулся в кресло, закинул ногу на ногу, пытаясь вернуть себе привычную расслабленность. — Это какая-то бюрократическая ошибка. Пусть Поттер забирает свою конуру. Я не понимаю, зачем ему отказываться, но это его проблемы. Я в это дерьмо лезть не намерен. — Он отказался, — напомнила Нарцисса, даже не оборачиваясь. — Отказался по закону, через Министерство. Теперь это твое. — Тогда я тоже откажусь. — Не можешь. Драко замер. В голосе матери появилась та самая стальная твердость, которая когда-то, в страшную минуту, заставила её посмотреть в глаза Тёмному Лорду и солгать. Солгать тому, кто читал мысли как открытые книги. И выжить. И спасти этим сына. Нарцисса медленно повернулась от окна. Солнце ударило ей в спину, окружив фигуру сияющим ореолом, но лицо осталось в тени. И в этой тени глаза горели холодным, непреклонным светом. — Ты должен поехать, Драко. — Мам… — Это наш долг перед родом. Драко дернулся, будто его ударили. Он встал с кресла — резко, порывисто, книга на столике качнулась. Льняная рубашка сбилась и он машинально одернул ее, заправляя в брюки. — Перед родом? — переспросил он с вызовом. — Перед родом, который проклял твоего брата? Перед родом, который вырастил Беллатрису? Который гордился тем, что они чистокровные ублюдки? — Который вырастил и меня, — тихо ответила Нарцисса. Она сделала шаг к сыну, потом еще один. — Пусть я вышла замуж и стала Малфой, но в моих жилах течет кровь Блэков. И в твоих — тоже. А дом на Гриммо — это часть нас. Часть нашей истории. Хорошей или плохой — неважно. Мы не имеем права отказываться от своей истории. Драко отвернулся. Он подошел к камину, уперся рукой в холодную мраморную полку. В голове кипело. — Да там портреты орут, — сказал он глухо, глядя в пустой камин. — Мне Поттер рассказывал, когда мы еще… общались. Там портрет бабушки Вальбурги висит в прихожей и орет на всех, кто входит. Там пахнет плесенью и кошками — у них там была сумасшедшая старуха-сквиб, которая разводила кошек, и они до сих пор где-то там бегают, призраки кошачьи. Там жил Поттер со своими дружками, там ночевали Уизли и грязнокровки, там… — он резко обернулся. — Что я забыл в этой богадельне? Нарцисса смотрела на него спокойно. Подошла ближе — мягко, почти неслышно ступая по толстому ковру. Остановилась в шаге. И протянула руку, чтобы поправить воротник его рубашки — жест, который она повторяла с его детства. Маленький Драко вечно ходил расстегнутым, вечно норовил сорвать с себя галстук после уроков, и мать терпеливо поправляла, приглаживала и возвращала опрятный вид. Сейчас ее пальцы коснулись его шеи, расправили смявшийся за ночь воротник, провели по плечам, разглаживая несуществующие складки. Драко стоял неподвижно, позволяя ей это делать. Это успокаивало обоих. — Ты забыл, кто ты есть, Драко, — сказала Нарцисса тихо, глядя ему в глаза. — Да, наш род пережил трудные времена. Да, твой отец… в Азкабане. Да, мы потеряли положение, деньги, уважение. Но мы не нищие и не изгои. Мы — Малфои. Она сделала паузу, и в ее голосе появилась гордость — та самая, старая, чистокровная гордость, которую не вытравить ничем. — И Блэки. Поезжай. Приведи дом в порядок. Очисти его от грязи — и буквальной, и магической. Забери то, что принадлежит тебе по праву крови. И, возможно… Нарцисса запнулась. Впервые за весь разговор ее голос дрогнул. Она отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону, на гобелен с изображением охоты, висящий на стене. — Возможно, ты найдешь там что-то, что поможет тебе понять, откуда мы пришли. Кем мы были до того как стали… теми, кто мы есть. Драко нахмурился. В ее словах было что-то недосказанное, что-то важное. — Я знаю, откуда мы пришли, — буркнул он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Из чистокровной древней семьи. Из тех, кто строил магический мир. Нарцисса подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то похожее на грусть, смешанную с иронией. — Тогда ты знаешь не всё, — загадочно ответила она. — Никто из нас не знает всего о своем роде. Но дом хранит память. Иногда слишком хорошо. Там могут быть вещи, Драко… вещи, которые лучше не трогать. Будь осторожен. «Лучше не трогать». Эти слова повисли в воздухе, как зловещее предзнаменование. Драко смотрел на мать, и в груди шевелилось странное чувство. Смесь раздражения, любопытства и смутной тревоги. Ему вдруг вспомнились старые сказки, которые в детстве рассказывала няня-эльфийка: о домах, которые хранят тайны, о наследниках, которые находят в подвалах скелеты, о проклятиях рода, которые просыпаются, когда их тревожат. Чушь, конечно, просто детские страшилки. Но мать смотрела на него так, будто знала что-то, чего не говорила. — Я буду осторожен, — пообещал Драко, скорее чтобы успокоить её, чем потому, что сам в это верил. Нарцисса кивнула. Убрав руку с его плеча, развернулась и направилась к двери, бесшумно скользя по ковру. Но у самого выхода она остановилась. — И Драко? — не оборачиваясь. — Да? — Если увидишь там… если найдешь что-то странное… не паникуй. Иногда старые дома просто хотят, чтобы их услышали. И вышла, оставив сына одного в прохладной сумрачной гостиной. Драко перевел взгляд на письмо, всё еще лежащее на столике. Пергамент тускло поблескивал в свете магического светильника. — Лучше не трогать, — пробормотал он себе под нос. — Легко сказать. Он сунул письмо в карман брюк и направился к выходу. Впереди был длинный вечер, полный мыслей, что его ждет в доме, где прошло детство его матери. И почему-то эти мысли не давали покоя. * * * Два дня спустя Драко стоял перед домом номер 12 на площади Гриммо. Утро было серым, чисто лондонским — небо нависало низкими тучами, готовыми пролиться дождем, но Драко этого даже не замечал. Он смотрел на фасад и чувствовал, как внутри заволакивает липкое, неприятное предчувствие. Магия скрывала это здание от маггловских глаз — для прохожих здесь был просто разрыв между домами, строительный мусор, пустота. Но Драко видел всё. Обшарпанный фасад с облупившейся краской, которая когда-то была черной, а теперь стала пепельно-серой. Грязные окна, затянутые пылью так плотно, что казались матовыми. Массивная дубовая дверь с чугунным молотком в виде змеи, сжимающей во рту собственный хвост. Драко помнил этот символ. Уроборос — бесконечность, цикличность, чистота крови. Когда-то отец говорил ему, что Блэки выбрали этот герб неслучайно: «Мы — начало и конец, Драко. Мы — вечность». Теперь змея просто напоминала, что внутри жили те еще гадюки. Драко поправил воротник рубашки — жест, который всегда помогал ему собраться. На нем была идеально выглаженная темно-синяя рубашка от лучшего портного в Косом переулке, черные брюки со стрелками и дорогие туфли из драконьей кожи. Он оделся так, будто шел на деловую встречу, а не разгребать помойку чужого рода. Мать одобрительно кивнула, когда он выходил: «Малфой должен выглядеть безупречно даже в аду». Что ж, похоже, ад выглядел именно так. Драко достал из кармана тяжелый конверт с письмом. Ключ, приложенный к уведомлению, сам выскользнул из бумаги и завис в воздухе, сверкая латунью. Драко протянул руку, и ключ послушно лег в ладонь — холодный, тяжелый, с гербом Блэков на бородке. Он вставил его в замочную скважину и ключ повернулся сам — резко, с металлическим лязгом, будто замок только и ждал этого момента. Дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом. Звук был такой, словно дом вздохнул — глубоко, обреченно и принимая неизбежное. Драко перешагнул порог. И сразу понял: обратной дороги нет. Внутри было хуже, чем он ожидал. Гораздо хуже. Воздух ударил в нос спертой сыростью — такой, как бывает в подвалах старых домов, куда десятилетиями не заглядывало солнце. К этому примешивался запах пыли, въевшейся в каждую щель, и еще что-то сладковато-гнилостное. Драко поморщился, пытаясь определить источник. Старые зелья? Дохлые мыши? Или, Мерлин сохрани, что-то похлеще? Он сделал шаг вперед, и под ногой хрустнуло — паркет рассохся так, что доски вздыбились и трескались от малейшего прикосновения. Драко брезгливо посмотрел вниз. Его дорогие туфли утопали в слое пыли, оставляя четкие следы. На стенах висели портреты в тяжелых золоченых рамах. Множество портретов — мужчины в старомодных камзолах, женщины с высокими прическами и надменными лицами. Все они молчали. Притворялись спящими, опустив веки или отвернувшись. Но Драко знал эту тактику чистокровных домов: портреты сначала изучают нового хозяина. Сканируют, оценивают и решают — свой или чужой. А потом, если не понравишься, начинают орать так, что уши закладывает. — Есть кто? — крикнул Драко для проформы. Голос прозвучал глухо, будто стены съедали звук. Тишина. Даже эхо не ответило. Драко прошел дальше, стараясь не касаться стен. В прихожей висело огромное зеркало в позолоченной раме, но стекло было таким грязным, что в нем ничего нельзя было разглядеть — только смутный силуэт, как расплывчатое пятно. Драко отвернулся. Смотреть на собственное расплывчатое отражение в этом склепе не хотелось. Он миновал лестницу и толкнул дверь в гостиную. Петли снова взвыли. Комната напоминала съемочную площадку фильма ужасов. Мебель была накрыта пыльными чехлами — белыми, но от времени ставшими серо-желтыми. Чехлы свисали призрачными фигурами, и в полумраке казалось, что в креслах кто-то сидит. Камин зиял чернотой, заваленный старой золой — кто-то когда-то не удосужился ее вычистить, и теперь пепел слежался в плотную корку. Но самое интересное было на стенах. Драко подошел ближе, и сердце на секунду пропустило удар. Гобелен. Огромный, во всю стену, выцветший от времени, но все еще величественный. На темно-зеленом фоне золотыми нитями было вышито генеалогическое древо рода Блэк. Ветви расходились в разные стороны, имена и даты сменяли друг друга, уходя корнями вглубь веков. Драко замер, разглядывая знакомые лица. Вот Друэлла — говорят, она была той еще ведьмой. Вот Поллукс. Вот… Беллатриса. Ее имя было вышито чуть крупнее остальных, и Драко невольно содрогнулся. Тетя Белла. Сумасшедшая, преданная Тёмному Лорду до последнего вздоха, убитая Молли Уизли на его глазах. Он помнил тот бой. Помнил, как кричала мать. Он отвел взгляд и пошел дальше. Нарцисса. Его мать. Юная, красивая, с прямой спиной и надменным взглядом — именно такой Драко знал ее всегда. Рядом с ее именем было вышито имя Люциуса Малфоя — тонкой нитью, как полагалось для «примкнувших» к роду через брак. А ниже… Драко Малфой. Пустое место. Его имя еще не успели вышить — война, хаос, не до того. Но место было. А чуть выше, на отдельной ветке, зияло выжженное пятно. Сириус Блэк. Кто-то — скорее всего, Вальбурга — выжег имя собственного сына палочкой, оставив после него только обугленную дыру. Официально изгнан из рода. Предатель крови. Тот, кого не существует. Драко помнил, как мать рассказывала об этом. Они сидели в гостиной Мэнора, и Драко, тогда еще маленький, спросил, почему у них нет портрета дяди Сириуса. Нарцисса поджала губы и ответила сухо: «Он сбежал в шестнадцать, опозорил семью, дружил с маглами и грязнокровками. Для Блэков он мертв, Драко. Запомни это». Он запомнил. Но сейчас, глядя на выжженное пятно, Драко почувствовал что-то странное. Не злость и не презрение — просто… констатацию факта. Сириус Блэк был мертв по-настоящему. Упал за арку в Министерстве, сражаясь с Беллатрисой. «Дурак», — подумал он без особой злости. Просто констатация. Пойти на смерть из-за крестника — это либо великая любовь, либо идиотизм. Учитывая, что крестник — Поттер, скорее второе. Драко отвернулся от гобелена и прошелся по первому этажу. Кухня оказалась в подвале — темная, сырая, заставленная странными банками с консервированными органами (он предпочел не разглядывать, чьими именно). В углу стояла отрубленная голова домового эльфа на подставке — традиция Блэков, Драко слышал об этом. Голова приоткрыла один глаз, мутно зыркнула на него и пробормотала: — Еще один Малфой… хуже некуда. Драко поспешил наверх. С него хватит первого этажа. Второй этаж встретил его длинным коридором со множеством дверей. Спальни. Драко прошел мимо первых двух — обычные гостевые, судя по обстановке, — и замер у третьей. Дверь была заколочена. Крест-накрест, старыми досками, прибитыми ржавыми гвоздями. Доски посерели от времени, но выглядели крепкими — кто-то постарался на совесть. Поверх досок висела тяжелая цепь с амбарным замком, тоже ржавым, но закрытым намертво. Драко остановился и сердце почему-то забилось чаще. Интуиция, обостренная годами войны, зашептала: это оно. То самое место, которое «лучше не трогать». Мать предупреждала не просто так. Но любопытство — фамильная черта Малфоев, как и гордость, — уже включилось на полную. Что там? Почему заколочено? Чью комнату так тщательно пытались скрыть? Ответ был очевиден. Того самого, чье имя выжгли на гобелене. Драко достал палочку. Рука на мгновение дрогнула — внутри шевельнулся страх, иррациональный и детский. Но он тут же задавил его. Он — Малфой. Он не боится мертвецов. — Диффиндо. Красная вспышка ударила в доски. Те с треском разлетелись, брызнув щепками. Цепь жалобно звякнула и упала на пол. Дверь подалась не сразу. Драко толкнул ее плечом — пришлось приложить усилие, петли за годы застыли. Но на третьем толчке дверь распахнулась, ударившись о внутреннюю стену. Драко шагнул внутрь и замер. Комната была… другой. Совершенно, абсолютно другой. Если остальной дом давил мрачным средневековьем, тяжелой стариной и пафосным величием, то здесь чувствовалась жизнь. Да, пыльная, застывшая, как муха в янтаре, но жизнь. Стены были оклеены плакатами. Не магическими, не движущимися — обычными магловскими картинками, приклеенными на пергамент. Драко подошел ближе, разглядывая. Девушки в купальниках, полуголые, развалившиеся на капотах огромных железных машин. Машины — мотоциклы, Драко знал это слово, — блестели хромом и выглядели агрессивно и красиво. Рок-группы с дурацкими названиями: «The Rolling Stones», «Led Zeppelin», «Queen». Драко слышал о них краем уха — в Мэноре такие вещи не одобряли. На полках стояли модели. Не магические конструкторы, а обычные, магловские — мотоциклы, собранные вручную из мельчайших деталей. Некоторые были недоделаны, рядом валялись тюбики с клеем и крошечные отвертки. На столе громоздились книги. Драко провел пальцем по корешкам — пыль толстым слоем легла на палец. «Шерлок Холмс. Собрание сочинений». «Трое в лодке, не считая собаки». «Как устроен двигатель внутреннего сгорания». Рядом валялись перьевые ручки, исцарапанный стол — на дереве были вырезаны какие-то инициалы и одно слово: «Бродяга». В углу, накрытый чехлом, стоял мотоцикл. Настоящий, в натуральную величину. Драко подошел к нему, чувствуя, как любопытство пересиливает брезгливость. Он ухватился за край пыльного брезента и дернул. Ткань сползла, открывая «зверя». Мотоцикл был старым, но красивым. Черный, с хромированными деталями, широким сиденьем и высоким рулем. Металл блеснул тускло под слоем пыли, но чувствовалось — под этой грязью скрывается мощная, живая машина. Драко провел пальцем по бензобаку — там было что-то нацарапано. Он наклонился. «Сириус Блэк. Если ты это читаешь — убери руки от моего байка». Драко фыркнул. — Ну и вкус у тебя, Блэк, — пробормотал он, разглядывая потертое кожаное сиденье. — Мотоциклы. Магловские девки. Книжки про сыщиков. И это — наследник древнейшего рода? Ответа, разумеется, не последовало. Но в следующую секунду Драко почувствовал это. Странное покалывание в кончиках пальцев. Как будто статическое электричество пробежало по коже. Волоски на руках встали дыбом. И ощущение — острое, почти физическое — что на него смотрят. Не из-за спины. Не из окна. Изнутри. Изнутри стен. Или… изнутри его головы? Драко резко обернулся. В комнате никого не было. Плакаты молчали. Пыль висела в воздухе, подсвеченная тусклым светом из окна. — Показалось, — вслух сказал Драко. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Определенно показалось. Он вышел из комнаты, стараясь не бежать, и плотно закрыл за собой дверь. Прислонился к косяку, переводя дыхание. «Показалось. Просто показалось. В старых домах всегда так». И он поднялся выше. Третий этаж пах иначе. Если внизу стоял запах сырости и пыли, то здесь — старыми духами, тяжелыми, сладковатыми, теми, что носили чистокровные леди полвека назад. Роза, иланг-иланг, что-то восточное и приторное. Спальня его бабушки — Вальбурги Блэк. Драко толкнул дверь. Комната была обставлена тяжелой темной мебелью из черного дерева с позолотой. Резные шкафы с витыми колоннами, трюмо с тремя зеркалами, кровать. Пыль лежала слоем на всех поверхностях, но вещи выглядели так, будто их оставили вчера — расческа с длинными седыми волосами все еще лежала на туалетном столике, флаконы с духами стояли ровными рядами. Драко прошелся по комнате, разглядывая детали. Фотографии в серебряных рамках — Вальбурга с мужем, Вальбурга с сыновьями. На одной из фотографий двое мальчиков — один серьезный, в строгой мантии, другой лохматый, с дерзкой улыбкой — смотрели в объектив. Регулус и Сириус. Драко знал эту историю: один погиб, другой сбежал к маглам. Смешно, как жизнь все переворачивает. Взгляд Драко упал на трюмо. Три зеркала в тяжелых серебряных рамах, но одно — центральное — было закрыто тканью. Тяжелой бархатной, темно-бордовой и почти черной. Ткань свисала плотно, скрывая стекло полностью. Странно. Драко нахмурился. В чистокровных домах зеркала не накрывают. Это плохая примета — закрывать зеркало значит привлекать смерть. Или, по крайней мере, так учила его мать. Зеркала должны быть открыты, чтобы души предков могли смотреться в них. Почему Вальбурга закрыла свое зеркало? Любопытство — эта проклятая черта — снова включилось на полную. Драко шагнул к трюмо, не отдавая себе отчета в том, что делает. Просто шагнул. Просто протянул руку. Просто схватил край бархата и рванул вниз. Ткань упала, открывая зеркало. Оно было красивым. Старинное, в тяжелой серебряной раме, украшенной гербом Блэков — звезда, скрещенные палочки, девиз на латыни: «Toujours Pur» — «Всегда чист». Рама тускло блестела, несмотря на пыль. Но стекло… Стекло было мутным. Не просто грязным — мутным, как будто за ним стоял туман. Или дым. Или что-то живое, движущееся в глубине. Драко наклонился ближе, пытаясь разглядеть свое отражение. Он видел только смутный силуэт, расплывчатое пятно — но чувствовал, что оттуда на него кто-то смотрит. И в этот момент его нога задела стопку книг, стоящую на полу у трюмо. Книги покачнулись. Одна упала, задев хрустальный флакон на нижней полке. Драко дернулся, рефлекторно пытаясь поймать флакон. Рука метнулась вперед, пальцы сомкнулись в воздухе — пусто. Флакон упал на пол и разбился с мелодичным, почти красивым звоном. И в воздух взметнулось облако. Густое, серебристое, светящееся изнутри — зелье стазиса, законсервированное десятилетия назад, вырвалось на свободу. Оно заполнило комнату мгновенно, оседая на стенах, мебели и на самом Драко. Драко закашлялся, замахал руками. Проклятая пыль! Она лезла в нос, в рот, в глаза, оставляя металлический привкус на языке. Он попятился, пытаясь вырваться из облака, и в этот момент нога снова за что-то зацепилась — та самая стопка книг. Драко взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Тело качнулось назад, потом вперед, и он, не в силах остановиться, со всей силы врезался ладонью в зеркало. Звон. Звон был оглушительным — показалось, что в ушах лопнули барабанные перепонки. Стекло брызнуло осколками, острыми как лезвия. И в следующую секунду пришла боль — резкая, жгучая, когда ладонь пронзили тысячи мелких порезов. Кровь хлынула на осколки. Теплая и липкая, она заливала порезы, капала на пол, смешивалась с пылью и зельем. И мир взорвался. Драко показалось, что его ударило молнией. Нет — не молнией. Молнией бьет один раз, а это длилось, длилось, длилось. Каждая клетка тела загорелась, загудела, как натянутая до предела струна. Ток прошивал позвоночник, пальцы и сам мозг. В ушах стоял грохот — то ли поезд, то ли битва, то ли крики тысяч людей, то ли лай собак. Много собак, огромная свора, несущаяся прямо на него. Драко попытался закричать — и не смог. Челюсть свело судорогой, язык онемел, горло сжалось спазмом. Он пытался пошевелиться, отползти, но тело не слушалось — оно просто лежало, распластанное на полу, и вибрировало от чужой, неведомой энергии. Перед глазами все плыло. Комната распадалась на цветные пятна: темно-красное — кровь, серебристое — зелье, черное — мебель. Пятна кружились, смешивались, складываясь в какие-то образы — лица, тени, арки, собаки, всегда собаки, бегущие, лающие, прыгающие… А потом наступила темнота. Тишина. Пустота. Ни боли, ни страха, ни мыслей. И в этой темноте, перед тем как провалиться окончательно, мелькнула последняя мысль — удивительно будничная, почти спокойная: «Мать была права, идиот. Надо было вызывать ремонтную бригаду». * * * Неизвестно, сколько времени прошло. Минута? Час? Год? Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто продиралось сквозь густой кисель. Первым вернулся слух — где-то далеко-далеко назойливо звенело в ушах, и этот звон пульсировал в такт с чем-то тяжелым и болезненным внутри черепа. Потом — осязание. Драко понял, что лежит лицом вниз, и щекой чувствует что-то жесткое, ворсистое и отвратительно пахнущее. Пыль. Старая, въевшаяся пыль, замешанная на плесени и тлении. Он попытался вдохнуть и тут же закашлялся — в горло попала какая-то дрянь. Драко с трудом разлепил веки. Перед глазами плыло. Он видел пол — темный, потертый ковер с когда-то богатым, а теперь почти неразличимым узором. В нескольких дюймах от его носа в ворсе застрял чей-то забытый перламутровый брелок. Или таракан. Драко не был уверен, что хочет это выяснять. Голова раскалывалась. Это было не похмелье, нет — хуже. Казалось, кто-то взял его мозг, вытряхнул, вымыл изнутри наждаком и запихал обратно кое-как, перепутав все извилины. Каждый звук — даже собственное дыхание — отдавался пульсирующей болью в висках. Драко приподнялся на локтях и тут же зашипел от боли. Правая ладонь. Он поднес ее к глазам и поморщился — глубокая резаная рана пересекала кожу от основания указательного пальца до запястья. Края уже запеклись темной коркой, но вокруг все еще алело воспаление. Мерзко. Больно. И грязно. «Ну, что… Осталось умереть тут от инфекции? Достойная смерть для наследника знатного аристократичного рода.» Он сел, опираясь здоровой рукой о пол. Тело слушалось плохо — мышцы казались ватными, а в висках запульсировала тупая боль, стоило только принять вертикальное положение. Драко огляделся. Комната Вальбурги Блэк снова предстала перед ним во всей своей мрачной красе. Тяжелая резная мебель из черного дерева угрожающе нависала со всех сторон. Огромный платяной шкаф с зеркальными дверцами (одна из которых была приоткрыта, и оттуда выглядывал край пыльного парчового платья) казался порталом в преисподнюю. Кровать под балдахином цвета запекшейся крови стояла как трон мертвой королевы. Пыль танцевала в скудных лучах света, пробивающихся сквозь грязное окно, занавешенное тяжелыми бордовыми портьерами. На полу, в нескольких футах от него, валялось разбитое зеркало. Осколки серебристой рамы тускло поблескивали в сумраке, отражая куски противоположной стены, собственное искаженное лицо Драко и пустоту. Один большой осколок, смотрел на него как глаз мертвого великана. Драко провел рукой по лицу, стирая пыль, и поморщился — пальцы коснулись засохшей крови на щеке. Видимо, порезался не только рукой, но и рассек кожу где-то у виска, когда падал. Или когда бился в конвульсиях. Он не помнил. — Ну и денек, — прохрипел он, и собственный голос показался чужим — сиплым, севшим, будто он не пил неделю. — Надо валить отсюда. Драко сделал попытку встать, опираясь на край трюмо, но в этот момент… Смех. Он раздался прямо в голове. Низкий, с хрипотцой заядлого курильщика — такой смех Драко слышал только у старых профессоров, которые позволяли себе после ужина рюмочку огненного виски. Но этот смех был молодым. Живым. И он звучал так, будто кто-то стоял прямо за его плечом и дышал в затылок. Драко замер, вцепившись в трюмо здоровой рукой. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Смех усилился, раскатился по черепу, вызывая физическое ощущение щекотки где-то в затылочной доле. А потом залаяла собака. Огромный, гулкий лай, от которого, казалось, завибрировали кости. Этот лай шел изнутри, заполняя каждый уголок сознания, вытесняя все мысли, оставляя только животный, первобытный ужас. Драко вскочил на ноги, едва не поскользнувшись на осколках. Палочка — где палочка?! — она валялась в трех футах, у ножки кровати. Он метнулся к ней, схватил, развернулся, выставляя перед собой и заметался взглядом по комнате. — Кто здесь?! — крикнул он, и голос сорвался. Последнее слово вышло на визгливой, почти детской ноте. Драко никогда себе такого не позволял. Никогда. В комнате никого не было. Только пыль, только тени и тяжелая мебель, равнодушно взирающая на его панику. Но смех не прекращался. Он становился громче, наглее, и в нем начали проступать нотки… узнавания? Будто смеющийся видел что-то до боли знакомое и забавное. — Кто ты?! — снова крикнул Драко, крутясь на месте. Палочка описывала сумасшедшие круги, готовая в любой момент выстрелить проклятием в пустоту. — Покажись! Смех резко оборвался. Наступила тишина — звенящая, вакуумная, от которой заложило уши. А потом в голове заговорил голос. Живой. Насмешливый. Чуть уставший, будто его обладатель только что пробежал кросс. И неуловимо, до дрожи в коленях знакомый. «Ну, Бродяга… ну надо же, куда тебя занесло». Драко застыл статуей. Палочка задрожала в руке. Голос звучал… изнутри. Прямо в мозгу. Он не шел извне, не отражался от стен — он рождался где-то в затылке, в височных долях, в самой сердцевине его существа. — Кто ты?! — в третий раз выкрикнул Драко, но теперь в голосе не было гнева — только растущая, ледяная паника. «Расслабься, хорек, — лениво протянул голос, и в нем явственно послышалась усмешка. — Я у тебя в голове. И, судя по ощущениям, надолго». Драко замер. Опустил палочку. Потом снова вскинул. Потом просто уронил руку, потому что стрелять было не в кого. — Это невозможно, — выдохнул он одними губами. Глаза расширились, зрачки сузились до точек. — Этого не может быть. Ты… «Мертв? — голос хмыкнул, и Драко физически ощутил этот хмык — как легкое движение где-то за глазами. — Ага, был. Но, видишь ли, у Блэков всегда были странные отношения со смертью. И с наследством. Слышал, ты теперь тут главный? Поздравляю с домиком». Ноги перестали держать. Драко сделал шаг назад, наткнулся на край кровати Вальбурги и тяжело опустился на покрывало. Пыль взметнулась облаком, он закашлялся, но даже сквозь кашель не сводил остекленевшего взгляда с пустоты перед собой. Он узнал этот голос. Слышал однажды. — Сириус Блэк, — прошептал Драко. Шепот вышел сиплым, почти беззвучным, но голос в голове его услышал. «Собственной персоной, — в голосе проскользнуло что-то вроде удовлетворения — узнал, мол. — Вернее, собственной душой. Или призраком. Или… слушай, я сам не разобрался еще. Но факт: я здесь. В твоей пустой башке. А ты — в моем теле? Нет, стоп. Это я в твоем теле?» Пауза. Сириус, кажется, обдумывал эту мысль. «Забавно вышло, — наконец заключил он. — Я всегда хотел узнать, каково это — быть молодым, богатым и наглым. А тут такой шанс. Правда, ожидал я другого тела. Ну, знаешь, может, Виктора Крама? Или хотя бы того парня из «Придиры», который про меня писал. А ты… хорек». У Драко дернулся глаз. Весь ужас ситуации, весь мистический трепет, вся паника — всё это начало медленно вытесняться чем-то другим. Яростью. Возмущением. Оскорбленной гордостью. — Убирайся! — заорал он, вскакивая с кровати. — Ты мертв! Ты сдох! Вон из моей головы! Он вцепился пальцами в виски, с силой сдавил их, будто пытаясь выдавить непрошенного гостя физически. Потом замолотил кулаками по голове — раз, другой, третий. Боль вспыхнула в ушибленных местах, но голос не исчез. Наоборот — в голове раздался новый приступ смеха, такого заразительного, такого искреннего, что у Драко на миг мелькнула дикая мысль: а не смешно ли ему самому? «Мелкий, ты правда думаешь, что это поможет? — сквозь смех выдохнул Сириус. — Я пробовал. В Азкабане. Двенадцать лет долбился башкой о стены. Не помогает. Только хуже становится. И дементоры потом радуются — свеженькое безумие, вкусненькое». Драко замер, тяжело дыша. Руки безвольно повисли вдоль тела. Грудь вздымалась, пот выступил на лбу, смешиваясь с пылью и засохшей кровью. Он чувствовал себя безумцем. Он разговаривал с голосом в голове. И это был голос мертвеца. «Слушай, — голос Сириуса стал серьезнее, хотя в нем еще дрожали остатки смеха, — давай так: ты успокаиваешься, прекращаешь изображать боксерскую грушу и пытаешься дышать. А я задаю один вопрос. Всего один. Идёт?» Драко сглотнул. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. — Какой вопрос? — спросил он хрипло. Пауза. Драко вдруг остро ощутил, что в комнате стало тихо. Не просто тихо — мертво. Даже пылинки перестали танцевать в воздухе. Даже скрип половиц замер. Время словно остановилось, ожидая ответа. И когда голос заговорил снова, в нем не было ни смеха, ни насмешки, ни лени. Только тихая, отчаянная, выворачивающая наизнанку надежда. Такая сильная, что Драко физически ощутил ее — как чужой холодок в груди, как чужое замирание сердца. «Как там Гарри? — спросил Сириус. — Он жив? Он цел?» Драко замер. Этот вопрос… он звучал так, будто от ответа зависело всё. Будто Сириус Блэк, променявший чистоту крови на дружбу с каким-то Поттером, сбежавший из дома, проклятый матерью, погибший в битве, — боялся услышать правду больше, чем самой смерти. Драко хотел съязвить. Хотел сказать что-нибудь колкое, в своем обычном стиле — «а тебе-то что, ты ж мертв» или «да катился бы твой Поттер…». Хотел, но не смог. Потому что в этом вопросе было столько боли, столько отчаянной любви, столько надежды, что у Драко — у Драко Малфоя, который никогда ни о ком не волновался, кроме себя и матери — вдруг перехватило горло. — Жив, — выдохнул он, сам не зная, зачем отвечает. Голос прозвучал хрипло, но твердо. — Цел. Войну выиграл. У него всё… хорошо. Тишина. Драко уже стоял посреди пыльной комнаты мертвой женщины, сжимая палочку в порезанной руке, и ждал. А потом он почувствовал. Это было странно — настолько странно, что он не сразу понял, что происходит. По телу разлилось тепло. Оно началось где-то в груди, мягким комком, и растеклось по рукам, по ногам и лицу. И вместе с теплом пришло облегчение. Такое огромное и такое всепоглощающее, что у Драко защипало в глазах. Он моргнул. Провел рукой по лицу. Пальцы коснулись влаги. Он плакал? Он? Драко Малфой? Но слезы были не его. Это было чужое облегчение, чужое счастье, чужое «спасибо, Господи, живой», прорвавшееся сквозь барьер между душами и затопившее его собственное тело. «Спасибо, хорек», — тихо сказал голос. И в этом «хорьке» не было насмешки — только благодарность. Бесконечная, теплая благодарность. — «За это я буду тебе должен. Даже если ты меня сейчас ненавидишь». Драко открыл рот. Хотел сказать, что он вовсе не ненавидит. Что он в шоке. Что он хочет, чтобы этот кошмар закончился, чтобы его голова снова принадлежала только ему, чтобы он мог проснуться в своей чистой постели в Мэноре и забыть этот день как страшный сон. Но вместо этого спросил: — Как ты здесь оказался? И голос — теперь уже спокойный, чуть уставший, но довольный — начал рассказывать. Он говорил про артефакт, который Вальбурга создала, чтобы сохранить души детей. Про то, как провалился в забытье после смерти — не больно, просто темнота, просто сон. Про то, как кровь Драко разбудила его, выдернула из небытия и втянула в это тело. «И теперь мы с тобой команда, Малфой, — подвел итог Сириус. — Соседи по несчастью. Теснее некуда. Будем делить одну ванную на двоих, только ванная эта — твой мозг. Убирайся почаще, ладно?» Драко слушал. И чем больше слушал, тем яснее понимал: это не сон. Это реальность. — Я найду способ тебя вышвырнуть, — пообещал он, и в голосе зазвенела сталь. — Клянусь. «Ищи, — легко согласился Сириус. — Я и сам не горю желанием торчать в башке у бывшего Пожирателя. Но пока ищешь… может, познакомимся поближе? А то как-то неловко: два чистокровных в одном теле, а поговорить не о чем». Пауза. «Ты, кстати, давно в душ ходил? А то воняет от нас как-то… — Сириус принюхался мысленно, и Драко с ужасом осознал, что чувствует это — как Сириус принюхивается его носом. — Или это такие духи? Новый аромат от «Билло Стиффл» — «Вонь Побежденного Пожирателя»?» Драко закатил глаза к потолку, где в темноте угадывалась лепнина с гербами Блэков. — Это будет долгая история, — пробормотал он. «О, я никуда не тороплюсь, — довольно отозвался Сириус. — Я уже мертв. У меня куча времени». Драко вздохнул так глубоко, как только мог. Потом поднял с ковра осколок зеркала, посмотрел на свое отражение — бледное, грязное, с расширенными зрачками и дорожками от слез на щеках. — Ненавижу Блэков, — сказал он своему отражению. Из отражения на него смотрели его собственные серые глаза. И в них плясали чертики, которых он туда не вкладывал. «Добро пожаловать в семью, племянничек», — усмехнулся Сириус.