Сдается комната в голове

Утро первого сентября выдалось суматошным. Солнце только начало подниматься над горизонтом, золотя верхушки деревьев в парке Мэнора, но в спальне Драко уже кипела жизнь. Вернее, должна была кипеть — по плану. На деле же Драко стоял посреди комнаты как вкопанный и смотрел на раскрытый чемодан с выражением лица человека, который предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь. Чемодан был огромным, из тёмно-зелёной кожи, с идеально отполированными медными углами и фамильным гербом Малфоев, тиснёным золотом на крышке. Герб поблёскивал в утреннем свете, напоминая о том, кем он должен быть, кем его воспитали, и возможно, кем он никогда больше не сможет стать. Внутри чемодана, в идеальном порядке, уже лежали вещи. Аккуратными стопками — мантии: парадная чёрная, повседневная серая, лёгкая летняя. Рубашки — белоснежные, накрахмаленные, каждая в отдельном целлофане. Брюки — идеально выглаженные, со стрелками. Свитера — тонкой шерсти, тёмно-зелёные и серебристые, с гербами факультета. Всё было готово. Всё ждало. Кроме Драко. Последний раз он собирал его перед шестым курсом — тем самым, когда всё пошло под откос. Он помнил этот день: отец стоял в дверях и инструктировал его по поводу поведения, мать поправляла галстук и уверяла, что всё будет хорошо, а он сам — он был полон тревоги. Тогда он ещё не знал, что Тёмный Лорд окончательно поселится в их доме. Что отец попадёт в Азкабан. А на его собственной руке выжженная Чёрная Метка будет напоминать про предстоящий позор до конца жизни. С тех пор чемодан путешествовал сам по себе. Эльфы паковали, эльфы распаковывали, эльфы заботились о том, чтобы у хозяина было всё необходимое. А Драко просто существовал в этом кошмаре — делал, что велят, ходил, куда пошлют, и старался не думать о том, кем стал. «Ты чего застыл? — раздалось в голове. Голос Сириуса, как всегда, бодрый и бесцеремонный. — Вещи сами себя не соберут. Или у вас, Малфоев, для этого эльфы?» — У нас для этого эльфы, — машинально ответил Драко вслух. И тут же осекся. Он стоял посреди спальни, в пижаме — шелковой, бледно-голубой, с монограммой на кармашке — и разговаривал сам с собой. А в коридоре то и дело мелькал силуэт матери. Нарцисса заглядывала в комнату уже третий раз за утро — с обеспокоенным видом, с чашкой чая и с вопросом, не нужно ли чего. Разговаривать с самим собой в присутствии матери, которая и так уже заподозрила неладное, было плохой идеей. Очень плохой. «Ну так позови эльфа, — резонно заметил Сириус, ничуть не смутившись. — Чего стоишь, как памятник самому себе? Такая поза, знаешь, очень пафосная. Не хватает только постамента и срущих голубей на голове». — Я не стою, я думаю, — огрызнулся Драко мысленно. «О чём? — Голос Сириуса стал заинтересованным. — О том, как пройдёт твой первый учебный день после войны? О том, встретишь ли ты там Поттера и его компанию? О том, будешь ли ты сидеть с ними за одним столом? Признайся, ведь об этом?» — С Поттером? За одним столом? — Драко фыркнул так громко, что в коридоре снова зашуршало платье — мать явно прислушивалась. — Никогда. Я скорее сяду за стол к Пуффендуйцам, чем буду сидеть рядом с Поттером. «Ну да, ну да. — В голосе Сириуса явственно слышалась усмешка. — Гордость Малфоев не позволяет. Я понимаю. У Блэков с этим тоже были проблемы. А знаешь, я вот на Гриффиндоре учился. Представляешь? Сын Вальбурги Блэк — и на Гриффиндоре. Мать чуть инфаркт не схватила, когда ей об этом письмо пришло». Драко представил. И невольно хмыкнул — картина была та ещё. «И мы со Слизерином враждовали так, что стены дрожали, — продолжал Сириус. — Особенно со Снейпом. Это отдельная история. А теперь я у тебя в голове и еду в Хогвартс как почётный гость. Буду сидеть на Слизерине, смотреть на всё слизеринскими глазами. Ирония, правда?» — Скорее, проклятье, — буркнул Драко. «Одно другому не мешает. Проклятье может быть ироничным, а ирония — проклятой. Философствуй потом, вещи кто собирать будет?» Драко вздохнул. Он подошёл к окну и отдёрнул тяжёлую портьеру. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Внизу, в парке, уже суетились эльфы — приводили в порядок газоны после лета. Мир жил своей жизнью, спокойной и размеренной, и ему не было дела до терзаний Драко Малфоя. — Ладно, — сказал он вслух. — Будь, по-твоему. Он хлопнул в ладоши. Звук получился резкий, почти сердитый, но сработал — на него в комнате материализовалась Тинки. Эльфиха выглядела… Драко не знал, как описать это выражение. Она смотрела на него с таким благоговейным ужасом, будто он был не просто хозяином, а божеством, спустившимся с небес. Божеством, способным как наградить, так и испепелить на месте одним взглядом. Её огромные глаза размером с блюдце сияли, уши дрожали от волнения, а маленькие ручки теребили накрахмаленную салфетку, повязанную поверх чистой наволочки. — Тинки, — сказал Драко, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. Он не хотел, чтобы эльфиха снова ударилась в истерику благодарности. И старался не думать, что это вообще-то унизительно — просить эльфа о помощи. Раньше он просто приказывал. А теперь вот… просит. — Собери, пожалуйста, остальные вещи. Всё для Хогвартса, учебники, зелья. Ты знаешь что нужно. Тинки низко поклонилась — так низко, что чуть не ткнулась носом в ковёр. Её голос, когда она заговорила, дрожал от переполняющих чувств. — Тинки всё сделает, мистер Драко! — пискнула она. — Тинки очень-очень постарается для такого хорошего хозяина, который называет Тинки по имени! Тинки будет работать день и ночь! Тинки… — Да-да, спасибо, — поспешно перебил Драко, чувствуя, как уши начинают предательски краснеть. Он мог совладать с лицом, с голосом, с выражением глаз — но уши выдавали его с потрохами. — Только, пожалуйста, не надо так… громко. И не надо день и ночь. Просто собери вещи. Спокойно и без фанатизма. Тинки снова поклонилась — ещё ниже, если такое вообще возможно — и с тихим хлопком исчезла вместе с чемоданом. Видимо, понесла его упаковывать куда-то в эльфийские недра Мэнора. Драко выдохнул и прислонился лбом к прохладному оконному стеклу. «Добрая ты душа, — усмехнулся Сириус. В голосе его слышалось неподдельное удивление. — Стесняешься, что ли? Эльфа стесняешься?» — Я не стесняюсь, — устало ответил Драко. — Просто… непривычно. Раньше я не думал, что они чувствуют. Они были просто… эльфами. А теперь… «А теперь ты знаешь, что они тоже живые, — закончил за него Сириус. — И что у них есть имена. И чувства. И что твоё «спасибо» может сделать их счастливее, чем новая тряпка. Это называется эмпатия, Драко. Поздравляю, ты начал взрослеть». — Я всегда был взрослым. «Ты был натасканным щенком, который умел делать стойку по команде. А теперь начинаешь думать своей головой. Это разные вещи». Драко промолчал. Он смотрел в окно на пробуждающийся парк и думал, что Сириус, кажется, прав. Раньше он не замечал эльфов. Не замечал их труда, их преданности и их страха. Они были частью интерьера — как кресла или шторы. А теперь… — Ладно, — сказал он вслух. — Хватит философии. Нужно одеваться. «Привыкай, — весело сказал Сириус. — Хорошее дело быстро привычным становится. Вот увидишь, через месяц ты будешь со всеми эльфами Хогвартса за ручку здороваться. Будешь знать их имена, дни рождения, любимые блюда…» — Иди к чёрту, — беззлобно огрызнулся Драко, отходя от окна. «Уже был, — философски заметил Сириус. — Там скучно. Серая мгла, тоска, никаких эльфов. Так что я лучше здесь, с тобой. Ты хоть и зануда, но весёлый». — Я не зануда. «Зануда. Но симпатичный. Для Малфоя». Драко фыркнул и направился в ванную. Впереди был долгий день. И целый год в Хогвартсе. Возможно с голосом в голове, с этим сумасшедшим Блэком, который обещал сделать его жизнь «веселее». И с Поттером за соседним столом, с Грейнджер, на которую почему-то хотелось смотреть. — Спорим, ты об этом пожалеешь? — спросил он, открывая кран с горячей водой. «Спорим, что нет?» — отозвался Сириус. Драко не стал спорить. Просто залез в душ и с наслаждением подставил лицо под горячие струи. Вода смывала всё — усталость, сомнения и страхи. Оставляя только чистое, обновлённое тело и странное, непривычное чувство… надежды? — Нет, — сказал он себе. — Это не надежда. Просто предвкушение. «Надежда, — тихо поправил Сириус. — Самая настоящая. И знаешь что? Это нормально. Это по-человечески». Драко промолчал. Но в груди почему-то стало тепло. * * * Час спустя Драко стоял на перроне. Он появился здесь после короткой трансгрессии в магловский Лондон — пришлось отойти за угол, чтобы не шокировать прохожих. Теперь он стоял у входа на платформу, сжимая в руке билет и чувствуя себя неуютно в своей идеально выглаженной дорожной мантии. Вокзал Кингс-Кросс гудел, как растревоженный улей. Звуки обрушились на Драко со всех сторон: громкие объявления диспетчера, шипение тормозов прибывающих поездов, детский плач, нетерпеливые гудки, топот сотен ног по каменному полу. Маглы сновали туда-сюда с чемоданами на колёсиках, которые противно тарахтели по плитке, с бумажными стаканчиками кофе в руках и с озабоченными лицами. Кто-то спешил на работу, кто-то провожал детей, кто-то просто спешил — куда-то, зачем-то, Драко было всё равно. Он чувствовал себя чужим в этом море обыденности. Слишком шумно. Слишком тесно. Слишком серо. Слишком… по-магловски. Каждый звук, каждый запах, каждый мелькающий мимо человек напоминал ему, что он здесь — пришелец, временный гость в мире, который его предки презирали. Драко поправил съехавшую с плеча лямку сумки — тяжёлой, кожаной, с монограммой DM на боку. На нём была дорожная мантия из тонкой чёрной шерсти, под ней — идеально белая рубашка, тёмно-зелёный галстук, заколотый серебряной булавкой со змеёй, брюки со стрелками и начищенные до блеска ботинки. Всё как положено. Всё как учил отец. Всё как надо. Кроме того, что внутри него сидел мёртвый Блэк. «Ну и толпа, — прокомментировал Сириус, в голосе которого слышалось скорее любопытство, чем раздражение. — Я и забыл, сколько здесь народу. Маглы — они как муравьи, вечно суетятся. Интересно, куда они все так спешат?» — Понятия не имею, — мысленно ответил Драко. — И мне всё равно. «А зря. Наблюдать за ними забавно. Вон тот, в синем костюме, например — опаздывает, но делает вид, что нет. А вон та женщина с коляской — она злая, потому что муж не помог ей с багажом. А тот парень с наушниками — он влюблён, но боится признаться». — Откуда ты всё это знаешь? «Я жил среди них, забыл? После побега из Азкабана я прятался в магловских районах. Смотрел на них, учился понимать. Они не так уж плохи, Драко. Просто другие». Драко промолчал. Ему не хотелось спорить о маглах прямо перед тем, как войти в магический мир. Он сделал шаг вперёд, к барьеру между платформами — к обычной кирпичной стене, за которой скрывалось нечто совершенно иное. Шаг. Ещё шаг. Кирпичи поплыли перед глазами, мир качнулся, и Драко вышел на платформу 9¾. Это было как удар по голове — настолько разительным оказался контраст. Красный паровоз «Хогвартс-экспресс» пыхтел у перрона, выбрасывая вверх клубы белого пара, которые тут же подхватывал ветер и уносил под своды вокзала. Огромная чёрная махина с блестящими медными деталями и красными колёсами казалась живой — она дышала, урчала и подрагивала в нетерпении. Вокруг толпились студенты. Их было сотни — в чёрных мантиях, с чемоданами, с совами в клетках, с котами на руках, с крысами в карманах. Кто-то обнимался с родителями, кто-то тащил тяжёлый багаж в вагоны, кто-то просто орал и носился кругами, радуясь встрече со старыми друзьями. Старшекурсники важно переговаривались у входа, первокурсники испуганно жались к родителям, не решаясь подойти к поезду. Пахло углём, дымом, шоколадом и почему-то мятой. Гомон голосов смешивался с шипением пара и свистками проводников. Драко замер на месте, впитывая эту картину. Он не был здесь год. Год, который перевернул всё. Который превратил его из наследника великого рода в посмешище, из подающего надежды студента в недоучку, из сына Пожирателя в Пожирателя — пусть и не по своей воле. Год, который разрушил Хогвартс и сломал его семью. И теперь он возвращался. Не мальчишкой, который мечтал превзойти отца. Не наследником состояния, которое таяло на глазах. Не надеждой семьи, потому что надеяться было не на что. А кем? Изгоем? Предателем крови? Героем? Драко не знал. И это незнание было самым страшным. «Охренеть, — выдохнул Сириус. Голос его звучал странно — приглушённо, будто он сдерживал эмоции из последних сил. Будто говорил сквозь слёзы, хотя Драко был уверен, что души не плачут. «Я не думал, что когда-нибудь снова это увижу. Поезд. Перрон. Шум. Суета. Эти дурацкие клетки, в которых вечно всё гремит. Эти чемоданы, которые вечно не влезают на багажные полки. Эти первокурсники с выпученными глазами, которые боятся, что их не распределят». Он замолчал на секунду, и Драко почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно. «Я столько раз стоял здесь… — продолжил Сириус тише. — С Джеймсом, с Лили, с Римусом… с Питером. Мы приезжали с каникул, обнимались, смеялись и строили планы на семестр. Думали, что впереди вечность. Чёрт, как же давно это было». Драко почувствовал чужую тоску — она разлилась в груди тяжёлым, ноющим комком, который давил изнутри, мешая дышать. Тоска по друзьям, по юности, по тем беззаботным дням, когда мир был прост и понятен, когда впереди была только жизнь, а не смерть, война и предательство. — Ты как? — спросил он мысленно, сам удивляясь своей заботе. Удивляясь тому, что ему вообще не всё равно. Пауза. «Нормально, — Сириус справился с собой быстрее, чем Драко ожидал. Голос его выровнялся, стал почти обычным — насмешливым и чуть хрипловатым. — Просто накрыло. Бывает. Но ты иди, не стой столбом. А то сейчас кто-нибудь врежется в тебя с чемоданом и будет скандал. Я эти скандалы на перроне помню — мамаши первокурсниц самые опасные существа на свете». Драко хмыкнул, тронутый этой заботой, замаскированной под шутку. И двинулся вдоль поезда, высматривая знакомые лица. Студенты расступались перед ним — кто-то с удивлением, кто-то с неприязнью, кто-то с любопытством. Драко ловил эти взгляды краем глаза, но старался не обращать внимания. Он привык. Всю жизнь на него смотрели — с восхищением, с завистью, со страхом. Теперь добавилось презрение. Ну и ладно. Ну и черт с ним. Он почти прошёл пол состава, когда его нашли. — Малфой! Голос Пэнси Паркинсон врезался в уши, как всегда — пронзительный, требовательный и не терпящий возражений. Драко обернулся и увидел свою старую компанию. Пэнси — в розовом. Розовое пальто, розовая заколка в идеально уложенных чёрных волосах, розовая помада на пухлых губах. Она стояла, поджав губы и прищурив глаза, всем своим видом демонстрируя обиду — то ли на то, что он пропал, то ли на то, что посмел явиться без неё. Теодор Нотт — высокий, мрачный, с вечной книгой в руках, от которой он оторвался только чтобы взглянуть на Драко поверх страниц. Одет во всё чёрное, как всегда, с неизменным выражением скуки на узком лице. Нотту всегда было плевать на всех — Драко иногда завидовал этой способности отгораживаться от мира. Блейз Забини — элегантный, как чёрная пантера, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, с шёлковым платком в нагрудном кармане. Забини улыбался той самой улыбкой, которая всегда означала, что он что-то задумал — или уже знает то, чего не знают другие. Они смотрели на него с разными выражениями. Пэнси — с тревогой и надеждой, смешанными в равных пропорциях. Нотт — с обычным своим безразличием, за которым, впрочем, угадывалось слабое любопытство. Забини — с откровенным интересом, как учёный, наблюдающий за новым видом жуков. — Малфой, ты жив! — Пэнси подбежала и, к ужасу, Драко, обняла его. Прямо на перроне. При всех. Прижалась всем телом, вцепилась в его мантию, уткнулась носом в плечо. Драко застыл, не зная, куда девать руки. От Пэнси пахло духами — сладкими, приторными и слишком женственными. — Мы так волновались! — продолжила она, не отпуская его. — После суда ты пропал, не отвечал на письма, не выходил на связь, мы думали… мало ли что… — Я был занят, — Драко аккуратно, но настойчиво высвободился из объятий, чувствуя себя неловко до дрожи. — Разбирал дела семьи. Наследство. Всё такое. «Ого, — присвистнул Сириус. Голос его звучал так, будто он только что увидел что-то крайне занимательное. — А это кто? Твоя девушка?» — Нет, — мысленно ответил Драко. «А она, кажется, думает иначе. — Сириус хмыкнул. — Смотрит на тебя как на последний кусок пирога на голодный желудок. Глазки строит, губки надувает, прижимается… Опытная, видно. Такая просто так не отстанет». — Заткнись, — мысленно рыкнул Драко. — Ты чего шепчешь? — подозрительно спросил Забини, прищурив тёмные глаза. — С самим собой разговариваешь? Драко внутренне похолодел. Забини всегда был слишком наблюдательным. — Думаю вслух, — отрезал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проблемы? — Проблем нет, — Забини улыбнулся шире. — Просто ты странно выглядишь. Бледный, взъерошенный. И рубашка расстёгнута. Ты вообще в зеркало смотрелся? Драко опустил взгляд и с ужасом обнаружил, что верхняя пуговица его рубашки действительно расстёгнута. Больше того — воротник был мятым, будто он в нём спал. Рукава закатаны как попало, один выше другого. Галстук съехал набок, а булавка, которая должна была его закреплять, болталась где-то на уровне груди. Когда это вообще успело произойти? Всё же было идеально… Он выглядел как… как Сириус. «Красота, — довольно сказал Сириус. — Тебе идёт». — Я… собирался быстро, — пробормотал Драко, лихорадочно застёгивая пуговицу трясущимися пальцами. — Не выспался. Дорога. Всё такое. Пуговица никак не хотела попадать в петлю. Руки дрожали. Щёки горели. «Не застёгивай! — возмутился Сириус. — Так же лучше! Свободнее! Естественнее! Ты посмотри на себя — затянутый, зашнурованный, как сосиска в тесте. Расслабься, хорек!» — Заткнись, — прошипел Драко вслух. — Что? — переспросил Нотт, отрываясь от книги. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ничего. — Драко наконец справился с пуговицей и одёрнул мантию. — Пойдем уже в вагон. Где наши места? Они двинулись к поезду, пробираясь сквозь толпу. Пэнси тараторила без умолку — про лето, про моду, про то, кто с кем встречается и кто кого бросил. Её голос нанизывал слова одно на другое, как бусины на нитку, не давая никому вставить и звука. Она рассказывала о новых мантиях, которые купила в Париже, о том, что её мать наконец развелась с отцом, о том, что Гойл поправился ещё на двадцать фунтов и теперь не пролезает в двери. Нотт молчал, уткнувшись в книгу — судя по обложке, какой-то древний фолиант по тёмной магии, который Драко видел в библиотеке отца. Нотт всегда любил тёмную магию — теоретически, конечно. Практиковать он не решался. Забини шёл чуть поодаль, изучающе поглядывая на Драко. Его взгляд скользил по лицу, по одежде, по движениям — цеплялся за каждую мелочь, анализировал и запоминал. Забини был опасен именно этим — он видел слишком много. «И это твои друзья?» — спросил Сириус. — Это мои однокурсники, — поправил Драко. «Однокурсники, с которыми ты тусуешься уже семь лет, — уточнил Сириус. — И которые ни хрена о тебе не знают. Пэнси, кажется, хочет замуж — но не за тебя, а за твоё имя и твои деньги. Она сейчас, кстати, просчитывает, сколько у тебя осталось после конфискации. Я по твоим мыслям вижу — она об этом думает, когда на тебя смотрит». Драко покосился на Пэнси. Она действительно смотрела на него оценивающе — быстрый взгляд на мантию, на ботинки, на часы. «Нотту плевать на всё, кроме книг, — продолжил Сириус. — Он тебя даже не видит. Для него ты — часть интерьера, как та тумбочка в углу. Пройдёт мимо и не заметит, если ты вдруг исчезнешь». Нотт перевернул страницу, даже не подняв глаз. «А Забини… Забини просто любопытно, что с тобой произошло. Ты для него — головоломка. Он будет наблюдать, анализировать и делать выводы. И если ты ему не понравишься — он использует это против тебя. Если понравишься — тоже, но мягче». — Откуда ты всё это знаешь? — мысленно спросил Драко. «Я вырос в семье, где каждый смотрел друг на друга как на врагов, — просто ответил Сириус. — Я научился читать людей. А ты, Драко… у тебя ни одного настоящего друга. Ни одного. За семь лет ты никого к себе не подпустил». — А у тебя были? — огрызнулся Драко. — Джеймс Поттер — друг? Питер Петтигрю — друг? Мы знаем, чем это кончилось. Сириус замолчал. Драко сразу пожалел о своих словах. Это было подло — бить по больному. По тому самому месту, которое никогда не заживёт. По предательству, по двенадцати годам в Азкабане, по смерти, которую Питер Петтигрю принёс Джеймсу и Лили, а потом и самому Сириусу. — Прости, — мысленно сказал Драко. Тихо, искренне. — Я не должен был… «Всё нормально, — голос Сириуса звучал ровно, даже слишком ровно, но Драко чувствовал горечь. Она разливалась внутри как кислота. — Ты прав. У меня были друзья, и один из них продал меня за пятнадцать серебряных монет. Другой — Джеймс — погиб. Третий — Лили — тоже. А четвёртый… Римус… он хотя бы жил, но мы потеряли друг друга на долгие годы». Пауза. «Но знаешь что? — продолжил Сириус. Голос его дрогнул, но не сломался. — Джеймс и Лили — они были настоящими. Те годы, что мы провели вместе — они стоили всего. Я бы всё отдал, чтобы прожить их снова. Даже зная, чем всё кончится. Потому что это была жизнь, Драко. Настоящая. Смех, приключения, драки, примирения, любовь — всё это было. И ни один Питер Петтигрю этого не отнимет». Драко промолчал. Ему нечего было сказать. Он не знал, что такое настоящая дружба. Не знал, что такое смеяться до колик с теми, кому доверяешь как себе. Не знал, что такое приключения, о которых потом вспоминаешь с теплотой. Он знал только интриги, расчёты, холодную вежливость и вечную борьбу за место под солнцем. — Залезайте в вагон, — сказал он вслух, открывая дверь. — Поезд скоро тронется. Они поднялись внутрь. Позади остался перрон, полный людей, звуков и запахов. Впереди был Хогвартс — и неизвестность. «Не переживай, хорек, — тихо сказал Сириус. — Всё наладится. Я рядом». И впервые Драко подумал, что это не так уж плохо — иметь кого-то рядом. Даже если этот кто-то — мёртвый Блэк у него в голове. Они нашли купе почти в самом конце поезда — пустое. Драко скользнул внутрь и сразу сел к окну, уставившись на перрон. Кожаное сиденье под ним было прохладным и немного жёстким, пахло пылью и старой обивкой — запах, знакомый каждому, кто хоть раз ездил на Хогвартс-экспрессе. Пэнси примостилась рядом. Слишком близко. Её бедро прижималось к его бедру, духи — приторно-сладкие, с нотками ванили и чего-то цветочного — заполняли всё пространство вокруг. Драко почувствовал знакомое раздражение, но не стал отодвигаться. Это было бы слишком явным оскорблением. Забини и Нотт расположились напротив. Забини — элегантно развалившись, закинув ногу на ногу, демонстрируя идеально отглаженные брюки и дорогие итальянские туфли. Нотт — с книгой, как всегда. Ее название на корешке стёрлось до нечитаемости. Он тут же снова углубился в чтение, отгородившись от мира. Поезд дёрнулся. Медленно, со скрипом колёс, пополз вдоль перрона. За окном поплыли лица — провожающие махали руками, кто-то вытирал слёзы, кто-то кричал напутствия. Перрон уходил назад, тая в утренней дымке. — Ну, рассказывай, — потребовала Пэнси, поворачиваясь к нему всем корпусом. Её тёмные глаза блестели от любопытства, губы были поджаты в ожидании. — Как ты? Как суд? Как Мэнор? Твой отец… — В Азкабане, — коротко ответил Драко, не отрывая взгляда от окна. Голос прозвучал ровно, буднично, как если бы он говорил о погоде. — Пожизненно. Возможно. Он не стал уточнять, что «возможно» означало надежду на апелляцию, которую никто не подаст. Что отец сгниёт в этой ледяной тюрьме, потому что его никто не спасёт. Потому что Драко не знал, хочет ли его спасать сам. Повисла неловкая пауза. Она была густой и осязаемой как туман. Пэнси замерла с открытым ртом, не зная, что сказать. Забини перестал улыбаться. Даже Нотт поднял глаза от книги. — Сочувствую, — тихо сказал Нотт. И это было, кажется, первое искреннее слово, которое Драко от него услышал за все семь лет знакомства. — А ты? — спросил Забини, подаваясь вперёд. Его тёмные глаза изучали Драко с непривычной интенсивностью. — Ты как? Выглядишь… по-другому. — В смысле? — Драко наконец повернулся к нему. — Не знаю. — Забини пожал плечами, но взгляд не отводил. — Раньше ты был… напряжённым, что ли. Как струна. Вечно на взводе, вечно ждёшь подвоха. А сейчас… расслабленный какой-то. Будто тебе всё равно. Будто ты плюнул на всё и просто плывёшь по течению. «О, — оживился Сириус. Голос его звучал заинтересованно, как у человека, который только что нашёл что-то ценное. — А этот парень наблюдательный. Очень наблюдательный. И умный. Мне он нравится. Оставь его, пригодится». — Может, мне действительно всё равно, — сказал Драко, пожимая плечами. — Война кончилась. Мы живы. Остальное — детали. Пэнси посмотрела на него с ужасом. Челюсть её отвисла, глаза расширились до размеров блюдец. — Ты заболел? — спросила она тонким, срывающимся голосом. — У тебя жар? Ты говоришь странные вещи. Ты никогда так не говорил. Ты всегда… ты всегда… — Всегда что? — Драко посмотрел на неё с лёгким любопытством. — Всегда знал, чего хочешь! — выпалила Пэнси. — Всегда был уверен в себе! В своей семье, в своих взглядах! А теперь… теперь ты говоришь как какой-нибудь… хиппи! «Хиппи? — Сириус фыркнул. — Она что, магловские журналы читает? Скажи ей, что просто повзрослел. И что розовый ей не идёт. Но это опционально. Хотя я бы сказал. Чисто из принципа». — Я повзрослел, Пэнси, — устало сказал Драко. Голос его звучал ровно, без обычной язвительности. — Это называется взросление. Рекомендую попробовать. Пэнси обиженно поджала губы — так сильно, что они превратились в тонкую ниточку — и резко отвернулась к двери. Её плечи под розовой кофточкой напряглись, руки скрестились на груди. Обида была написана на ней так явно, будто она надела табличку «Не подходить, обижена». «Черт, можно было конечно и помягче. Кажется, ты только что поссорился с единственной девушкой, которая тебя любит. Джеймс бы гордился — он тоже вечно портил отношения с девчонками, пока Лили не приструнила». — Она меня не любит, — мысленно ответил Драко. — Она любит моё положение. Мою фамилию. Мои деньги. «А теперь у тебя нет положения, — заметил Сириус. — Фамилия подмочена, деньги скоро кончатся, если отец в Азкабане. Посмотрим, что будет дальше. Интересный эксперимент получается». — Ты издеваешься? «Немного. Но и правда интересно. Кто останется с тобой, когда ты потеряешь всё? Пэнси? Сомневаюсь. Нотт? Он вообще не в счёт, он только книги любит. Забини? Этот останется, если ты ему интересен. А ты ему интересен, я вижу». Драко снова уставился в окно, за которым проплывали поля, перелески и маленькие деревеньки с аккуратными домиками. Остаток пути прошёл в тягостной тишине. Пэнси дулась, демонстративно глядя куда угодно, но не поворачивая головы на него. Нотт читал, изредка переворачивая страницы с сухим шелестом. Забини в конце концов задремал, откинув голову на спинку сиденья — идеальный профиль, расслабленные плечи, длинные пальцы, сложенные на коленях. Драко смотрел в окно. Поля сменялись лесами, леса — небольшими городками. Поезд мерно стучал колёсами, убаюкивая и усыпляя. За стеклом проплывали коровы, лошади, изредка — маглы в своих машинах, спешащие по делам. Мир за окном был спокойным, мирным и почти скучным. А в голове у Драко было всё, кроме скуки. Поттер. Уизли. Грейнджер. Он не видел их с мая. С той самой битвы, когда всё закончилось. Когда стены Хогвартса дрожали от заклинаний, когда крики раненых смешивались с треском разрушений, когда Драко думал, что умрёт здесь, в этой школе, которую ненавидел и любил одновременно. Поттер спас ему жизнь. Вытащил из горящей Выручай-комнаты, даже не думая, даже не сомневаясь. Просто схватил за шкирку, как котёнка, и потащил к выходу, пока пламя лизало стены. Драко помнил только боль в обожжённой руке и зелёные глаза Поттера, которые смотрели на него без ненависти. Без злорадства. Просто — как на человека, которого нужно спасти. И Драко до сих пор не знал, как к этому относиться. Благодарность мешалась с унижением. Злость — с чем-то тёплым и непонятным, что разливалось в груди при мысли о Поттере. О Грейнджер. Даже об Уизли, этом рыжем идиоте, который вечно смотрел на него как на ублюдка. «Волнуешься?» — спросил Сириус. — Нет. «Врёшь. Я чувствую. У тебя сердце колотится быстрее, когда ты думаешь о Гарри. И дыхание сбивается. И мышцы напрягаются. Ты как натянутая тетива, Драко. Расслабься». — Я не думаю о Поттере. «Думаешь. И о девчонке этой тоже думаешь. О Грейнджер. Интересно, почему? Только не говори, что не замечал, как она на тебя смотрит иногда. Я по твоим воспоминаниям видел. На зельеварении, на защите… Она смотрит, когда думает, что никто не видит. И взгляд у неё… сложный». — Отстань. «Не отстану. Ты мне нравишься, хорек. Ты интересный. Под слоем высокомерия и правильности там что-то есть. Я это чую. И Грейнджер, кажется, тоже чует. Поэтому и смотрит». — Ты чушь чуешь. «Может быть. А может, и нет. Время покажет. Но имей в виду: если ты обидишь Гарри или его друзей, я тебе этого не прощу. Даже если ты мой племянник. Даже если мы в одном теле». — Угрожаешь? «Предупреждаю. Гарри — моя семья. Единственная, что у меня осталась. Я за него глотку перегрызу. И тебе советую быть с ним помягче. Он через многое прошёл. Вы оба через многое прошли. Может, хватит уже враждовать?» Драко предпочел не отвечать. Он смотрел в окно и думал, что Сириус прав. Поттер через многое прошёл. Они все через многое прошли. Может, действительно хватит. Но старые привычки умирают тяжело. Поезд начал замедляться. За окном поплыли знакомые холмы, поросшие лесом, и вскоре показалась станция Хогсмид — маленькая, уютная, с фонарями, которые уже зажглись в сгущающихся сумерках. Драко вышел из купе первым, почти не глядя на спутников. Пэнси что-то сказала вслед, но он не расслышал. Всё его внимание было приковано к тому, что открывалось за станцией. Хогвартс. Замок возвышался над Чёрным озером, величественный и спокойный, будто и не было войны. Будто не падали его стены под ударами заклинаний. Будто не горели башни, не лилась кровь на его древние каменные полы. Тысячи окон светились тёплым жёлтым светом, отражаясь в тёмной воде озера. Шпили уходили в вечернее небо, раскрашенное закатом в пурпур и золото. Драко стоял на перроне, вдыхая знакомый воздух. Пахло сыростью от озера, дымом паровоза, который всё ещё пыхтел за спиной, и немного — осенними листьями, прелыми и горьковатыми. Вкус детства. Вкус школы. Вкус дома. «Господи, — выдохнул Сириус. Голос его дрогнул. Впервые с момента их знакомства Драко услышал в нём не насмешку, не иронию, не веселье — а что-то другое. Благоговение. Боль. Бесконечную, щемящую тоску. «Я дома. Я, блин, дома. Смотри, Драко, смотри — это же он. Наш замок. Я столько лет здесь пробегал, столько коридоров исходил, столько тайн узнал… Вон там, видишь, башня астрономическая? Мы с Джеймсом как-то ночью туда забрались, хотели посмотреть на драконов, которых Хагрид привёз. Дураки были, конечно, но весело… А вон там, справа, где окна светятся — это Большой зал. Сколько я там пиров переел… Сколько раз под столом сидел, когда профессора ругали… Чёрт, как же я скучал». Драко чувствовал чужую радость — она переполняла его, грозила выплеснуться наружу, залить всё вокруг. Сириус буквально вибрировал от восторга, и эта вибрация передавалась Драко, заставляя его самого смотреть на замок другими глазами. Не как на место учёбы и унижений, а как на что-то живое, тёплое и родное. — Тише ты, — мысленно попросил Драко. — А то ещё выскочишь и побежишь по стенам. Я не знаю, что тогда будет. Может, мы оба превратимся в призраков. «Не выскочу, — заверил Сириус, но восторг в голосе не утихал. — Но побежать хочется. Знаешь, я ведь сбежал отсюда в шестнадцать. Думал, что ненавижу это место. Думал, что оно душит меня, что я никогда не буду здесь счастлив. А теперь понимаю — это был мой дом. Единственный настоящий дом. Не Гриммо, не убежища, не гостиницы. А здесь. Эти стены, эти коридоры и эти люди…» — У тебя был дом на Гриммо. «Там никогда не было дома. — В голосе Сириуса появилась горечь. — Там была клетка. С портретами, которые орут, с традициями, которые душат, с матерью, которая ненавидит. А здесь — свобода. По крайней мере, для меня. Здесь я был собой. Здесь я нашёл друзей. Здесь я стал тем, кем стал. Пусть даже ошибался, пусть даже дураком был — но это был я. Настоящий». Драко промолчал, ведь ему не с чем было сравнивать. Мэнор был его домом, и он любил его. Любил эти стены, эти залы, эти портреты предков. Даже сейчас, когда отец в Азкабане, когда репутация разрушена, когда всё пошло прахом — Мэнор оставался его крепостью, его убежищем. Но в словах Сириуса чувствовалась такая тоска, такая боль, такая огромная, всепоглощающая любовь к этому месту, что спорить не хотелось. Они сели в кареты, выстроившиеся в ряд у станции. Кареты как кареты — чёрные, старомодные, с кучерскими местами, на которых никого не было. Драко знал, кто их тянет. Он видел их теперь. Фестралы. Костлявые, крылатые, с пустыми глазницами и обтянутыми кожей рёбрами. Они стояли в упряжках, терпеливо ожидая седоков. Раньше Драко думал, что это совпадение, что все кареты едут сами, подчиняясь древней магии. Теперь он знал правду. — О боже, — выдохнул кто-то из первокурсников позади. — Смотрите, кареты сами едут! — Идиот, — фыркнула Пэнси. — Они всегда так ездят. Драко молча забрался в карету. Рядом сели Забини и Нотт. Пэнси, всё ещё обиженная, устроилась напротив, рядом с каким-то третьекурсником, который испуганно вжался в угол. «Тоже видишь их?» — тихо спросил Сириус. — Да. «Я тоже. — голос Сириуса звучал задумчиво, почти философски.» — Мне жаль. — «Мне тоже. Но такова жизнь. Вернее, смерть. Она многое меняет. Заставляет видеть то, чего не видел раньше. Ценить то, что не ценил. Понимаешь, о чём я?» — Кажется, да. — «Поехали уже, а то замёрзнем. И так холодно, а ты лёгкую мантию надел. Слизеринцы, блин, вечно мёрзнут в своих подземельях, а ходят как на юг». Драко усмехнулся краем губ. Сириус был прав — мантия была лёгкой, и вечерний ветер пробирал до костей. Но он не хотел признаваться в этом вслух. Карета дёрнулась и тронулась. Колёса заскрипели по гравию, фонари на столбах замелькали. Впереди, в сгущающейся темноте, сиял огнями Хогвартс. Драко смотрел на приближающийся замок и чувствовал, как в груди разливается что-то странное. Не страх. Не тревога. А скорее… предвкушение. «Всё будет хорошо, — тихо сказал Сириус. — Я с тобой. Мы справимся». — Ты и есть моя главная проблема, — ответил Драко, но без злости. «Знаю. Но и главное приключение тоже. Смотри вперед, хорек. Там наш замок. Там наша жизнь. По крайней мере, на ближайший год». Драко посмотрел. Замок приближался. Огромный, величественный, живой. И на душе становилось всё теплее. В Большом зале было шумно и людно. Драко переступил порог и на секунду замер, ослеплённый тысячами огней. Свечи парили под потолком — тысячи и тысячи мерцающих огоньков, отражающихся в золочёных тарелках и серебряных кубках. Зачарованный потолок показывал вечернее небо — глубокий синий, почти чёрный, с первыми звёздами, проклюнувшимися сквозь облака. Четыре длинных стола ломились от учеников. За гриффиндорским кто-то громко смеялся, за когтевранским спорили о квиддиче, за пуффендуйским тихо перешёптывались. И только слизеринский стол встретил его настороженной тишиной — свои, но не совсем. Те, кто выжил, кто не попал в Азкабан, кто теперь не знал, как жить дальше. Драко чувствовал на себе десятки взглядов. Они впивались в спину, в затылок, в лицо — любопытные, враждебные и равнодушные. Кто-то отворачивался демонстративно, кто-то, наоборот, пялился в упор, будто видел диковинного зверя в зоопарке. Он был бывшим Пожирателем смерти. Сыном осуждённого преступника. Тем, кто чуть не убил Дамблдора на этой самой башне, что виднеется в окнах. Здесь его не ждали. Здесь его терпели. Руки слегка дрожали и Драко сжал их в кулаки, спрятав в карманах мантии. Мантия была новой — чёрной, строгой, со скромной серебряной отделкой по вороту. Он специально выбрал самую простую, самую незаметную, чтобы не привлекать внимания. Не помогло. «Держись, — тихо сказал Сириус. Голос его звучал спокойно и уверенно, и от этого Драко вдруг стало легче. — Не обращай внимания. Иди к своему столу. Ты здесь учишься, имеешь на это право. Никто не смеет тебя судить». — Легко тебе говорить, — мысленно ответил Драко. — Ты мёртвый. «Мёртвый, но умный. Давай, хорек. Спина прямая, подбородок выше. Ты Малфой, в конце концов. И Блэк заодно. Мы этих взглядов не боимся». Драко выпрямился. Вскинул подбородок. Сделал глубокий вдох и шагнул в зал, направляясь к слизеринскому столу. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком — то ли сердце билось, то ли чужие взгляды прожигали дыры. Он старался не смотреть по сторонам. Только прямо перед собой. Только вперёд. К зелёному столу, где уже сидели Забини, Нотт и Пэнси. — Малфой! — окликнул его знакомый голос. Не слизеринский. Не враждебный. Другой. Драко замер. Сердце пропустило удар. Он медленно обернулся. За гриффиндорским столом, среди красно-золотых знамён и шумной толпы студентов, сидел Гарри Поттер. Живой. Целый. Настоящий. На нём была простая чёрная мантия, растрёпанные чёрные волосы торчали в разные стороны, как всегда, а на лице — та самая дурацкая улыбка, от которой Драко всегда хотелось закатить глаза. Но сейчас почему-то не хотелось. Рядом с Поттером сидел Рон Уизли — рыжий, веснушчатый, с вечным выражением недовольства на лице в его сторону. Он смотрел на Драко с привычной неприязнью. И Гермиона Грейнджер. Драко перевёл взгляд на неё и поймал себя на том, что задержался дольше, чем следовало. Грейнджер изменилась. Волосы, вечно торчащие в разные стороны, теперь были уложены в мягкие волны, падающие на плечи. На ней была мантия, но под ней угадывался светлый свитер крупной вязки. Глаза — карие, большие, внимательные — смотрели на него с выражением, которое Драко не мог расшифровать. Настороженность? Да. Любопытство? Тоже. И что-то ещё… что-то, от чего внутри непривычно ёкнуло. — Привет, — сказал Поттер. Просто. Будто они были старыми знакомыми. Будто не было войны, не было вражды, не было того момента в Выручай-комнате, когда Поттер вытащил его из огня. Будто они просто встретились в коридоре после каникул. Зачем он его окликнул? Драко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Поттер, — выдавил он. Кивнул. Резко, отрывисто. И быстро отвернулся, почти побежав к слизеринскому столу. «Это он, — выдохнул Сириус. Голос его дрожал — впервые с момента вселения. — Гарри. Мой маленький Гарри. Как же он вырос…» Драко почувствовал чужую волну эмоций — такую сильную, что на миг закружилась голова. Радость, боль, гордость и тоска — всё смешалось в один комок, ударивший в груди. «На Джеймса похож, — продолжал Сириус, и голос его срывался. — Те же волосы, та же улыбка… Но глаза — Лилины. Точно Лилины. Зелёные, как тот проклятый убийственный свет. Чёрт, Драко, я сейчас разревусь». — Только не в моей голове, — мысленно попросил Драко, но без злости. Даже с какой-то странной нежностью. Он сел за слизеринский стол. Забини подвинулся, освобождая место. Нотт кивнул, не отрываясь от книги. Пэнси, сидевшая напротив, всё ещё дулась, но уже поглядывала на него с любопытством. — Ты чего с Поттером лыбишься? — спросила она с подозрением. — Вы теперь друзья? — Мы не лыбились. Я сказал «Поттер», он сказал «привет». Это не дружба. — Выглядело как дружба, — буркнула Пэнси. — Тебе показалось. «Она ревнует, — заметил Сириус, уже взявший себя в руки. — Бедная девочка. Влюбилась в того, кто её никогда не полюбит. Я таких много видел». — Заткнись, — мысленно ответил Драко. — Что? — переспросил Забини. — Ничего. Мысли вслух. Забини прищурился. Его тёмные глаза с интересом опять изучали Драко, будто он видел перед собой загадку, которую нужно разгадать. — Ты странный в этом году, — сказал он. — Другой. — Война всех меняет, — пожал плечами Драко. — Не всех так, — Забини покачал головой. — Но ладно, твои секреты — твоё дело. «Умный парень, — одобрительно сказал Сириус. — Наблюдательный. С таким стоит дружить. Или хотя бы не ссориться». Распределение первокурсников началось, но Драко не смотрел на них. Он смотрел в свою тарелку, но видел перед собой только зелёные глаза Поттера и карие — Грейнджер. Почему-то именно её взгляд засел в памяти — сложный, многозначный, будто она знала о нём что-то, чего не знал он сам. — Грейнджер смотрит на тебя, — вдруг сказал Нотт, поднимая глаза от книги. Драко дёрнулся и резко обернулся. Грейнджер действительно смотрела на него. Их взгляды встретились — и она тут же отвернулась, сделав вид, что увлечена разговором с Поттером. Но щёки её порозовели, и Драко это заметил. «Ого, — присвистнул Сириус. — А она, кажется, и правда на тебя смотрит. Интересно, почему?» — Понятия не имею, — мысленно ответил Драко. — И мне всё равно. «Врёшь. Не всё равно. Иначе не краснел бы». — Я не краснею. Это… жарко. «В замке? В сентябре? Ну-ну». — Отстань. Пир тянулся бесконечно. Блюда сменяли друг друга, первокурсников распределили (два новых слизеринца — Драко даже не запомнил их имён), речи были сказаны, тосты подняты. Драко почти не ел. Ковырял вилкой в тарелке, думая о своём. О том, что Поттер поздоровался с ним первым. Зачем? О том, что Грейнджер на него смотрит. О том, что Сириус теперь в его голове и это, кажется, начинает становиться привычным. О том, что впереди целый год — и что он будет делать, когда этот год закончится? «Не загоняйся, — посоветовал Сириус. — Живи сегодняшним днём. Смотри, сколько всего интересного вокруг». — Например? «Например, вон тот профессор, который всё время на тебя косится. Слизнорт, кажется? Он тебя боится? Или хочет подружиться?» Драко поднял глаза. Слизнорт действительно смотрел в его сторону — с любопытством, смешанным с опаской. Их взгляды встретились, и толстяк поспешно отвернулся, сделав вид, что увлечён разговором с Макгонагалл. — Он просто старый интриган, — сказал Драко. — Всегда таким был. Собирает вокруг себя «полезных» людей. Теперь, наверное, думает, полезен я или нет сейчас. «А ты полезен?» — Не знаю. Но ему знать необязательно. «Умно». Наконец пир закончился. Макгонагалл поднялась, объявила, что старосты должны проводить первокурсников в гостиные, а остальные могут расходиться. Зал наполнился шумом — студенты вставали, собирали вещи, обменивались новостями. Драко тоже встал. Поправил мантию, готовясь к долгому спуску в подземелья. И тут его взгляд снова наткнулся на Грейнджер. Она стояла у выхода из зала, рядом с Поттером и Уизли, но смотрела не на них. Смотрела опять на него. И в её взгляде было что-то… Драко не мог подобрать слово. Приглашение? Вызов? Оба сразу? «Иди, — тихо сказал Сириус. — Подойди к ней». — С ума сошёл? — мысленно ответил Драко. — К ней? При всех? Чтобы Уизли мне врезал? «А ты боишься Уизли?» — Нет. Но я не хочу проблем в первый же день. «Трусишь, значит. Ну-ну». — Я не трушу. Я… благоразумный. «Как скажешь, хорек. Но потом не жалуйся, что жизнь скучная». Драко развернулся и пошёл к выходу — в противоположную сторону от гриффиндорцев. Он чувствовал спиной её взгляд, но не обернулся. По дороге в подземелья Драко молчал. Забини и Нотт шли рядом, тоже молча. Пэнси тарахтела о чём-то, но Драко не слушал. Он думал о Грейнджер. «Она красивая, — заметил Сириус, будто подслушал его мысли. — Грейнджер. Для маглорождённой очень даже ничего. Умная, говорят, самая лучшая на курсе. И характер есть. Я таких уважаю». — Она грязнокровка, — автоматически ответил Драко. «Ой, да ладно. Кончай уже. Ты сам в это не веришь. Иначе не смотрел бы на неё так». — Как «так»? «Как на запретный плод. Который очень хочется, но нельзя. Я эти взгляды знаю, сам таким на Лили смотрел. Только Лили выбрала Джеймса, а не меня. Но это другая история». Драко споткнулся на ровном месте. — Что? — вырвалось у него вслух. — Ты чего? — обернулся Забини. — Нога затекла, — нашёлся Драко. — Идите, я догоню. Забини пожал плечами и пошёл дальше. Драко прислонился к холодной каменной стене, пытаясь переварить услышанное. — Ты был влюблён в мать Поттера? — спросил он мысленно. «Был. С первого курса. Она была… невероятной. Умная, смешная, добрая. И совершенно невозможная для меня. Чистокровный Блэк и маглорождённая — в те времена это было даже хуже, чем сейчас. А потом она встретила Джеймса, и я понял, что проиграл. Он был лучше. Для неё». — И ты не жалел? «Жалел. До сих пор жалею. Но не, что любил. А, что не был смелее. Может, если бы я раньше сказал ей, если бы не боялся… Но история не знает сослагательного наклонения. Она выбрала Джеймса, родила Гарри и умерла. А я остался. И теперь я здесь, в твоей голове, и вижу, как ты смотришь на девушку, которая тебе нравится, и боишься сделать шаг». — Я не смотрю на Грейнджер. Уже говорить устал об этом. «Смотришь. И ничего в этом плохого нет. Если тебе нравится девушка, какая разница, кто её родители? Моя мать считала, что чистота крови — это всё. И где она теперь? Портрет на стене, который орёт на всех, кто проходит мимо. А я? Я умер, но хотя бы жил по-настоящему. Любил, дружил, ошибался, падал… И вставал. А ты пока только существуешь. Боишься всего — чужих взглядов, своей тени, собственных чувств». Драко нечего было возразить. Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, в подземелья. Каменные коридоры становились всё темнее, всё холоднее. Где-то впереди мелькали спины однокурсников. Он дошёл до портрета, назвал пароль и вошёл в гостиную Слизерина. Зелёный свет от камина и зачарованных светильников заливал комнату. Тяжёлая тёмная мебель, кожаные кресла, длинные диваны — всё как всегда. Знакомое, почти родное. Но в груди почему-то щемило. Драко опустился в ближайшее кресло, уставившись в огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая тени на стены. Где-то рядом перешёптывались студенты, но он не слышал их. «Тоскуешь?» — тихо спросил Сириус. — Не знаю. — Драко провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. — Просто… странно возвращаться. Сюда, где всё началось. Где я был другим. Где я верил в то, во что теперь не верю. Где друзья были друзьями, враги — врагами, и всё было просто. А теперь ничего не просто. «Понимаю. У меня тоже всё странно. Я вернулся в место, которое любил, но уже не как ученик, не как свободный человек, а как… как призрак в чужой голове. Ирония, правда?» — Во всём этом слишком много иронии. «Но знаешь, что я тебе скажу?» — Что? «Это только начало. Самое интересное впереди. Я чую. Такие вещи просто так не случаются. Мы с тобой — не случайность. И эта девушка, на которую ты боишься смотреть, — тоже не случайность. Жизнь — штука сложная, Драко. Но она прекрасна именно своей сложностью». Драко вздохнул. Поднялся с кресла, чувствуя, как затекли ноги. — Пойду спать, — сказал он вслух. — Завтра первый учебный день. Надо выспаться. Никто не ответил — гостиная почти опустела, пока он сидел у камина. Он пошёл в спальню. Узкая винтовая лестница, знакомая до боли. Дверь с гербом Слизерина. Внутри — четыре кровати с балдахинами, шкафы, тумбочки. Забини уже лежал, делая вид, что спит. Нотт читал при свете палочки. Пэнси, конечно, здесь не было — у девочек свои спальни. Драко разделся, бросив всё на стул и забрался под одеяло. Впереди был целый год. Целый год с голосом в голове, с Поттером за соседним столом, с Грейнджер, на которую нельзя смотреть, но почему-то хочется. «Расслабься, хорек, — усмехнулся Сириус. — Будет весело. Обещаю». — В том-то и проблема, — пробормотал Драко, закрывая глаза. — Твоё «весело» меня когда-нибудь убьёт. «Но ты умрёшь счастливым». — Оптимист. «Реалист. Я видел смерть, Драко. И знаешь, что я понял? Единственное, о чём люди жалеют на пороге смерти — не, что сделали, а о том, чего не сделали. Не сказали, не решились, не попробовали. Не жили. Ты пока не живёшь. Ты существуешь. Но у тебя есть шанс всё изменить». — Спокойной ночи, псих, — тихо сказал Драко. «Спокойной ночи, хорек. Сладких снов». Драко провалился в сон, и ему снилась Грейнджер. Она смотрела на него своими карими глазами и улыбалась. А он не отворачивался.