Сдается комната в голове

Прошло пять дней. Пять дней с того разговора в библиотеке, когда Драко впервые признался — самому себе и Сириусу — что не знает, хочет ли на самом деле избавиться от непрошенного гостя. Пять дней, в течение которых он ловил себя на том, что просыпается утром и прислушивается к тишине в голове, ожидая знакомого: «Доброе утро, хорек! Чем сегодня займёмся?». И когда голос раздавался — хрипловатый, с вечной усмешкой, но почему-то тёплый — Драко выдыхал с облегчением. Сам не понимая, почему. Пять дней, в течение которых их отношения — если можно так назвать сосуществование в одной голове — стали… другими. Особенно после кошмара. Они стали теплее. Это не было дружбой в привычном смысле. Скорее — молчаливым пониманием. Как у старых супругов, которые уже знают всё друг о друге и не нуждаются в словах. Или у солдат, переживших вместе бой. Сириус больше не подкалывал его по каждому поводу. Ну, или не так зло. Когда Драко в очередной раз надевал идеально выглаженную рубашку, Сириус просто вздыхал: «Опять как на похороны собрался», — но без привычной язвительности. Просто констатация факта. А Драко перестал огрызаться на каждое замечание. Иногда даже ловил себя на том, что улыбается — чуть заметно, уголками губ — когда Сириус отпускал очередную шутку про Слизнорта или про то, как Пэнси пытается поймать его взгляд за завтраком. Они словно заключили молчаливое перемирие, которое с каждым днём становилось всё прочнее. Утро пятого дня выдалось серым. За окнами Большого зала небо затянуло тучами, моросил дождь, и магический потолок, отражавший реальную погоду, навевал тоску. Свечи парили ниже обычного, будто тоже грустили. За длинными столами гудел привычный утренний шум: звон ложек, стук чашек и перекличка студентов. Драко сидел за слизеринским столом, машинально намазывая маслом тост. На нём была идеально отглаженная рубашка цвета слоновой кости, тёмно-зелёный галстук с гербом факультета, мантия небрежно накинута на плечи. Волосы, как всегда, уложены — хоть и не так тщательно, как раньше. Сириус утверждал, что лёгкая небрежность ему идёт, и Драко поймал себя на том, что прислушивается. Рядом Пэнси что-то щебетала про новые мантии, Забини лениво листал «Ежедневный пророк», Нотт, как обычно, молчал, уткнувшись в книгу. Всё как всегда. «Слушай, — вдруг сказал Сириус. —Голос его звучал задумчиво, без обычной утренней бодрости. — а твой отец… он вообще тебя хвалил когда-нибудь?» Драко поперхнулся тыквенным соком. Тёплая оранжевая жидкость запершила горло, он закашлялся, прикрывая рот салфеткой. Пэнси тут же затараторила: «Осторожнее, Драко! Всё в порядке?», — но он отмахнулся, не глядя на неё. — Что? — переспросил он мысленно, когда кашель утих. «Ну, хвалил, — повторил Сириус. — Говорил: «Молодец, сын, я горжусь тобой». Или: «Ты лучший, Драко». Или просто обнимал и говорил, что любит. Было такое?» Драко замер с салфеткой в руке. Он смотрел на стол, на тарелку с тостом, на стакан с недопитым соком, но ничего не видел. Перед глазами стояло другое — лицо отца. Холодное, надменное, всегда чуть недовольное. — Он… — начал Драко и запнулся. Голос предательски дрогнул. Он сглотнул и снова промокнул губы салфеткой — медленно, тщательно, старательно отводя взгляд от пустоты перед собой. — Он учил меня. Требовал. Наставлял. — Каждое слово давалось с трудом. — Объяснял, как должен вести себя наследник рода Малфой. Как говорить, как сидеть, как смотреть на людей. Что можно, что нельзя. Что позорно, что достойно. Пауза. — Но чтобы хвалить… нет. Это было не в его стиле. «А мать? — голос Сириуса звучал мягко, почти осторожно.» Драко выдохнул и чуть расслабился. — Мать — да. — Он даже улыбнулся чуть заметно, вспоминая. — Она всегда… когда я болел, сидела рядом. Когда проигрывал в квиддич — говорила, что это просто неудача. Когда отец кричал за плохие оценки — заступалась. Она… она всегда на моей стороне. Даже когда я неправ. «Значит, у тебя был только один родитель, который тебя любил безусловно, — тихо сказал Сириус. — Просто за то, что ты есть. А второй — любил условно. За достижения, за правильность и за соответствие его ожиданиям». Драко молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Длинные пальцы, идеальный маникюр, фамильный перстень на правой руке. Всё как надо. Всё как учил отец. — Ты психоаналитик? — спросил он наконец. С лёгкой усмешкой, чтобы скрыть, как сильно задели его эти слова. «Я человек, который дважды терял семью, — ответил Сириус. В голосе его не было самодовольства. Только тихая, усталая мудрость. — Сначала — когда сбежал из дома и мать выжгла меня с гобелена. Потом — когда умерли Джеймс и Лили. И каждый раз я думал: а что, если бы я сказал им что-то важное, пока они были рядом? Что, если бы я обнял мать перед уходом? Что, если бы я сказал Джеймсу, как сильно его люблю, просто так, без повода? — Он вздохнул. — Я знаю, о чём говорю, Драко. Поверь». Драко промолчал. Но внутри что-то ёкнуло. Сжалось в тугой комок где-то в груди. Сириус говорил о нём с такой… нежностью? Заботой? Как о ком-то важном. Как о сыне, которого у него никогда не было. И он вдруг поймал себя на мысли, что в голосе Сириуса — то, чего он никогда не слышал в голосе отца. Тепло. Принятие. Безусловное «ты хороший, просто потому что ты есть». Отец жив. Ну, в Азкабане, но жив. Сидит в камере, переживает своё падение, своё поражение. И никогда — никогда — не говорил с ним так, как этот мёртвый чужак, вселившийся в его голову. Странно. Неправильно. Но почему-то от этого «неправильно» становилось тепло. — Знаешь, — тихо сказал Драко, глядя в тарелку, — а ведь ты… ты первый, кто спросил меня об этом. О чувствах. , Что я чувствую, а не, что я делаю. «Серьёзно?» — Серьёзно. Даже мать… она заботится, но не спрашивает. Она просто делает. А ты спрашиваешь. «Ну, — Сириус хмыкнул, — я вообще любопытный. И потом, я же в твоей голове. Мне виднее, что у тебя там творится». — И что же у меня там творится? «Много всего, — серьёзно ответил Сириус. — Страх. Гордость. Одиночество. Желание быть хорошим для других. И полное непонимание, как это — быть хорошим для себя. — Пауза. — Но это нормально. Ты молодой. Научишься». Драко усмехнулся. Криво, но тепло. — Спасибо, — сказал он. И сам удивился этому слову. «Всегда пожалуйста, хорек. Это бесплатно. В отличие от психоаналитика». — Иди к чёрту. «Уже. Скучно». Драко покачал головой и вернулся к завтраку. Но тост вдруг показался вкуснее. А сок — слаще. А на душе стало светлее. Так светло, как не было очень давно. Или никогда… А потом был день и он ничем не отличался от других — расписание, уроки, перемены, привычная суета Хогвартса. Но Драко чувствовал какое-то странное волнение. Оно поселилось где-то под ложечкой, холодным комком, и не проходило даже после завтрака. Драко поймал себя на том, что в сотый раз поправляет воротник рубашки, хотя тот сидел идеально. Что нервно постукивает пальцами по столу на трансфигурации. Что ловит взгляд Гермионы Грейнджер чаще обычного и тут же отводит глаза. — Ты как будто на иголках, — заметил Забини, когда они шли по коридору. — Случилось что? — Нет, — слишком быстро ответил Драко. — Всё нормально. Забини приподнял бровь, но промолчал. Он вообще в последнее время многозначительно молчал, наблюдая за Драко с выражением кота, который нашёл сметану, но пока не решил, что с ней делать. «Волнуешься?» — спросил Сириус. — С чего бы? — мысленно огрызнулся Драко. «Не знаю. Может, с того, что у нас сейчас Защита? Или с того, что ты вчера полночи ворочался? Или с того, что ты на завтрак даже не посмотрел, а просто ковырял вилкой тарелку?» — Ты за мной следишь? «Я в тебе живу, хорек. Я всё чувствую». Драко вздохнул. Спорить было бесполезно. Они свернули в коридор, ведущий к классу Защиты, и Драко сразу заметил: атмосфера сегодня необычная. Студенты толпились у дверей, перешёптывались, поглядывали друг на друга с каким-то возбуждённым любопытством. Обычно перед Защитой было шумно, но сегодня — по-другому. Сегодня в воздухе витало предвкушение. Драко протиснулся в класс и сразу увидел причину. На доске, огромными буквами, было выведено: «ПАТРОНУС. Телесная форма». — Ого, — выдохнул кто-то сзади. — Давно не практиковали. — У кого-то вообще никогда не получалось, — хихикнула Парвати Патил, стрельнув глазами в сторону Драко. Он сделал вид, что не слышит. Но внутри всё сжалось. Патронус. Он ненавидел это заклинание. Нет, не так. Он ненавидел себя за то, что не мог его вызвать. Ненавидел этот момент унижения, когда из его палочки вылетало жалкое облачко, а вокруг переглядывались и шептались. Ненавидел, потому что это заклинание требовало того, чего у него не было — настоящего, чистого счастья. Студенты рассаживались по местам. Драко сел за последнюю парту, надеясь, что сегодня его не вызовут. Что профессор займётся теми, у кого уже есть телесный Патронус. Что он сможет просто отсидеться. — Итак, — профессор Уитби — молодой, нервный, сменивший уже пятерых предшественников за два года — встал перед классом. — Сегодня мы будем учиться вызывать Патронуса. Для тех, кто не умеет. И совершенствовать мастерство для тех, кто умеет. Он обвёл взглядом аудиторию. Драко постарался стать как можно незаметнее. — Патронус — это сложнейшее заклинание. Оно требует не только магической силы, но и… душевной чистоты, если хотите. Вам нужно вспомнить самое счастливое воспоминание в вашей жизни. То, которое согревает вас изнутри. То, ради которого стоит жить. Драко внутренне сжался. Самое счастливое воспоминание. У него его не было. — Давайте начнём с добровольцев, — предложил Уитби. — Кто хочет попробовать? Несколько рук взметнулось вверх. Драко выдохнул с облегчением. Один за другим студенты выходили к доске. У кого-то получалось сразу — из палочки вырывался серебристый зверь, пробегал по классу и исчезал. У кого-то — с третьей попытки. Кто-то так и не смог вызвать ничего, кроме тумана. Драко смотрел на это с замиранием сердца. Каждый раз, когда кто-то терпел неудачу, он чувствовал почти физическую боль — потому что знал, что скоро его очередь. — Малфой, — голос Уитби вырвал его из мыслей. — Ваша очередь. Драко поднялся. Ноги были ватными. В горле пересохло. Он вышел в центр класса, чувствуя на себе десятки взглядов. Вот Поттер — смотрит с любопытством, без враждебности, но с каким-то странным ожиданием. Вот Уизли — ухмыляется, предвкушая зрелище. Вот Грейнджер — в её взгляде что-то сложное, смесь настороженности и… сочувствия? Драко отвёл глаза. Он встал в центр освобождённого пространства и достал палочку. Рука слегка дрожала — он заметил это и разозлился на себя. Малфои не дрожат. Малфои не боятся. — Экспекто Патронум, — произнёс он, стараясь вложить в голос уверенность. Из палочки вырвалось слабое серебристое облачко. Оно покружилось в воздухе, бесформенное, жалкое, и растаяло, даже не успев сформироваться. По классу прокатился тихий смешок. Кажется, Уизли. Или кто-то из его компании. Драко сжал зубы. — Ещё раз, — сказал Уитби. — И постарайтесь вспомнить что-то действительно счастливое. Драко сжал палочку. Пальцы побелели. Счастливое. Что у него было счастливого? Он перебирал воспоминания, как старые фотографии, надеясь найти ту самую, которая согреет. Первое место в турнире по зельям в одиннадцать лет? Отец кивнул и сказал: «Неплохо». Мать обняла и поцеловала в макушку. Тепло, да. Но не счастье. Счастье — это когда внутри разрывается, когда хочется кричать от радости. Победа в квиддиче на четвертом курсе? Толпа кричала, его хлопали по плечу, Пэнси визжала громче всех. Адреналин, эйфория, триумф. Но счастье? Нет. Потому что через час всё кончилось, и он снова сидел один в гостиной, думая, что завтра нужно быть ещё лучше, ещё сильнее, ещё совершеннее. Тот момент, когда он впервые… Драко замер. Перед глазами вдруг всплыло совсем другое воспоминание. Недавнее. Тёплое. Такое, о котором он даже не думал как о «счастливом». Ночь. Астрономическая башня. Звёзды над головой — миллионы, миллиарды, бесконечность. Холодный ветер, от которого по коже бегут мурашки. И голос в голове — насмешливый, тёплый, почти родной: «Расслабься, хорек. Жизнь одна». Сигаретный дым, сладкий и лёгкий, заполняющий лёгкие. Чужое присутствие рядом — не страшное, не пугающее и не враждебное. А почти родное. Такое, от которого теперь не хочется избавляться. И ощущение, что ты не один. Впервые в жизни — не один. «Давай, Драко, — голос Сириуса ворвался в мысли, тёплый и уверенный. Только для него. Только между ними — Ты сможешь. Я знаю.» И вдруг Драко понял. Осознание пришло неожиданно, как вспышка, как удар молнии. Самое счастливое воспоминание — это не прошлое. Это не то, что было когда-то и кануло в лету. Это настоящее. Это здесь и сейчас. Это Сириус. Это его голос. Его присутствие. Его дурацкие шутки и неожиданная мудрость. Его «хорек», которое больше не обижает, а греет. Его вера в Драко — первого человека после матери, который поверил в него просто так, без условий и без требований. Он закрыл глаза. И вспомнил тот момент на башне. Не как картинку — а целиком, всеми чувствами. Звёзды — холодные, далёкие, но такие красивые, что перехватывало дыхание. Тишина, нарушаемая только шумом ветра. И тепло в груди — чужое, но такое настоящее. Слова: «Ты хороший парень, Драко. Слишком правильный, но хороший». Впервые в жизни его назвали хорошим не за достижения, не за успехи, не за соответствие. А просто так. Потому что он — есть. Драко улыбнулся. Широко, открыто и искренне. Улыбнулся так, как не улыбался никогда. Улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди, как уходят страх и напряжение, как внутри загорается свет. — Экспекто Патронум! — произнёс он, и голос его не дрогнул. Из палочки вырвался поток серебристого света. Он был ярким — ослепительно, нестерпимо ярким. Он заполнил всё пространство перед Драко, закрутился вихрем, засиял тысячами искр. Кто-то в классе вскрикнул — то ли от испуга, то ли от восхищения. Кто-то зажмурился. А свет всё лился и лился, формируясь, обретая очертания… И замер. Огромный пёс. Нет — волк? Пёс? Драко не знал точно. Лохматый, с густой серебристой шерстью, которая переливалась и мерцала. С умными, почти человеческими глазами. С мощными лапами, которые твёрдо стояли на каменном полу. С наклонённой головой и внимательным взглядом. Пёс смотрел на Драко. Смотрел так, будто узнавал. Будто ждал этой встречи всю жизнь. Будто знал его лучше, чем кто-либо. В классе стало тихо. Абсолютно, мертвецки тихо. Драко слышал только своё сердце — оно колотилось где-то в ушах, заглушая всё. И тихий, потрясённый выдох Сириуса в голове. Кто-то ахнул — кажется, это была Парвати. Кто-то выдохнул: «Ничего себе». Профессор Уитби застыл с открытым ртом, забыв, что нужно дышать. Поттер подался вперёд, глаза его расширились. Грейнджер прижала руки к груди, и в её взгляде было что-то, от чего у Драко перехватило дыхание. Но он не смотрел на них. Он смотрел на пса. А пёс смотрел на него. Потом зверь шагнул вперёд. Медленно, величественно, будто давая Драко время привыкнуть. Подошёл вплотную. И ткнулся огромной мордой в его руку. Холодный. Серебристый. Но такой настоящий, что Драко почувствовал — почти физически — это прикосновение. — Бродяга, — прошептал он одними губами. Звука не было, но пёс услышал. Поднял голову, взглянул ему в глаза. И в этих серебристых глазах Драко увидел всё. Любовь. Гордость. Благодарность. В голове раздался всхлип. Или смех. Или и то, и другое вместе. Сириус — сильный, дерзкий, никогда не показывающий слабости Сириус — плакал. В его голове. Счастливыми слезами. «Драко… — голос дрожал, срывался, ломался. — Ты… это же… это же я». — Я знаю, — мысленно ответил Драко. Голос его тоже дрожал, но он не стыдился этого. — Это ты. Ты — моё счастливое воспоминание. Патронус — огромный серебристый пёс — кружил вокруг него. Медленно, охраняя. Защищая. Согревая светом, который шёл из самой глубины души Драко. И с каждым кругом Драко чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и что-то настоящее. То, чего он никогда не испытывал. Он не один. У него есть Сириус. И это — самое лучшее, что с ним случалось. — Малфой… — голос профессора Уитби прозвучал откуда-то издалека, будто сквозь вату. — Это… поразительно. Ваш Патронус… он изменился. Полностью. Раньше у вас был просто туман, а теперь… Профессор запнулся, не в силах подобрать слова. — Теперь есть, — коротко ответил Драко. Он не сводил глаз с серебристого пса. Тот замер напротив него, склонил голову набок и смотрел с таким выражением, будто говорил: «Ну что, хорек, я же говорил, что ты сможешь». Пёс взглянул на него ещё раз, вильнул хвостом — серебристая пыль посыпалась в разные стороны, искрясь в воздухе — и медленно растворился. Сначала исчез хвост, потом лапы, потом туловище. Голова с умными глазами держалась дольше всех. И в последний момент Драко показалось, что пёс подмигнул. А потом свет погас. Драко стоял посреди класса, чувствуя, как дрожат колени. По спине тёк пот — рубашка прилипла к лопаткам. В голове было пусто и звонко. Он повернулся и пошёл на своё место. Мимо, опуская глаза, прошёл Уизли. Красный как рак, он явно не знал, куда деваться после того, как его смешок обернулся таким позором. Поттер проводил Драко взглядом — странным, сложным, полным смеси удивления, уважения и… узнавания? Будто он что-то понял. Будто увидел в этом серебристом псе то, что другие не видели. Грейнджер смотрела иначе. Драко поймал её взгляд, когда садился за парту. И замер. В её глазах было что-то, от чего у него перехватило дыхание. Восхищение? Да. Интерес? Определённо. И что-то большее — тёплое, глубокое, почти интимное. То, от чего сердце пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее. Она смотрела на него не как на врага. Не как на бывшего Пожирателя. И не как на проблему. Она смотрела на него как на человека. Настоящего. Живого. Способного на свет. Драко хотел отвернуться, но не мог. Слишком долго он ждал такого взгляда. Слишком долго мечтал, чтобы кто-то — особенно она — посмотрел на него вот так. — Малфой, — тихо сказала Грейнджер одними губами, и в этом не было слышно слов, только движение. Но он понял. Она хотела что-то сказать. Что-то важное. Но не успел он подумать об этом, как в голове у него Сириус — тихо, почти неслышно, срывающимся голосом — сказал. «Спасибо, Драко. За то, что сделал меня своим счастьем». И Драко понял. Он только что подарил Сириусу то, чего у того не было долгие годы. С тех пор как Джеймс и Лили погибли. С тех пор как он потерял всё. Он подарил ему себя. Свою душу. Своё сердце. Свой свет. — Спасибо тебе, — мысленно ответил он. — За то, что стал им. И в голове стало тепло. Очень тепло. Так тепло, как бывает только дома. Когда урок закончился, эхо серебристого света всё ещё дрожало в воздухе. Драко вышел в коридор на ватных ногах. Адреналин медленно отпускал, и теперь он чувствовал странную пустоту внутри — не тягостную, а светлую, будто после долгого плача, когда слёзы наконец высыхают и становится легче. Коридор гудел голосами. Студенты толпились группами, обсуждая произошедшее. Драко ловил обрывки фраз: «Ты видел?», «У Малфоя получился телесный!», «Огромный такой пёс…». Он шёл, не разбирая дороги, просто ставя одну ногу перед другой. Рубашка всё ещё прилипала к спине. Галстук съехал набок, волосы растрепались — обычно Драко следил за собой, но сейчас ему было всё равно. — Ты как? — раздалось рядом. Забини возник будто из ниоткуда — бесшумный, элегантный, как всегда. На нём была идеально выглаженная тёмно-синяя рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и брюки со стрелками. Ни волоска не торчит, ни пятнышка. Контраст с растрёпанным Драко был разительным. — Нормально, — ответил Драко, и сам удивился: это была правда. Не просто дежурное «нормально», чтобы отстали. А настоящее, глубокое спокойствие, разлившееся по телу. Забини шёл рядом, не отставая. Несколько секунд он молчал, а потом покачал головой — медленно, с уважением. — Твой Патронус… — начал он. — Это было нечто. Я такого давно не видел. Волк? — Пёс, — тихо сказал Драко. Он почему-то не мог говорить громко. Слова выходили сами собой — тихие, почти неслышные. — Огромный лохматый пёс. — Красивый, — кивнул Забини. В его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — И сильный. Очень сильный. Поздравляю. — Спасибо. Драко посмотрел на друга — если это слово вообще применимо к Забини. Тот изучал его с любопытством, но ничего не спрашивал. Не лез в душу. Не требовал объяснений. Просто принял факт и пошёл дальше. — Увидимся на обеде, — сказал Забини, сворачивая к лестнице на второй этаж. — Ты молодец, Малфой. Правда. И ушёл, оставив Драко наедине с его мыслями. И с Сириусом. Драко прислонился к холодной каменной стене. Коридор постепенно пустел — студенты расходились по своим делам, звонок ещё не скоро. Где-то вдали смеялись девчонки, где-то спорили парни. Обычная школьная жизнь. А у него внутри — серебристый свет. «Знаешь, что это значит? — тихо спросил Сириус.» Голос его звучал странно. Непривычно. Драко не мог подобрать слово — может быть, благоговейно? Или потрясённо? — Что? — спросил Драко вслух, уже не заботясь, что кто-то увидит его разговаривающим с пустотой. «Твой Патронус изменился». — Я заметил. «Нет, ты не понимаешь. Патронус не меняется просто так. Это не каприз и не случайность. Он меняется только тогда, когда в жизни человека происходит что-то действительно важное. Что-то, что переворачивает его мир. Что-то, что меняет его изнутри». Драко молчал, глядя в стену. Камень был холодным, шершавым, с мелкими трещинками от времени. «Ты изменился, Драко. Ты стал другим». — Я стал тем, у кого в голове живёт призрак, — усмехнулся Драко. Горько, но без злости. «Нет. — Голос Сириуса был твёрдым. — Ты стал тем, у кого есть друг». Драко замер. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как огромная глыба. Друг. Такое простое. Такое обычное для других. И такое невозможное — для него. — Друг, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. «Да. Друг. Я знаю, ты не привык. У Малфоев, наверное, нет друзей — только полезные знакомства. Но я… я не полезный. Я мёртвый псих, который живёт в твоей голове и достаёт тебя каждый день. И ты всё равно вызвал Патронуса в виде меня. Почему, Драко?» Почему? Драко закрыл глаза и попытался понять. Почему именно Сириус? Почему не мать, не какой-то момент триумфа, не что-то из детства? Потому что мать — это любовь, но любовь тревожная, с оттенком страха за будущее. Потому что триумф — это гордость, но гордость холодная как лёд. Потому что детство — это одиночество в золотой клетке. А Сириус — это тепло. Это голос, который говорит «ты справишься». Это присутствие, которое не оценивает, не требует и не осуждает. Это тот, кто заставил его есть блины целиком, курить на башне, целовать Грейнджер. Это тот, кто показал ему, что жизнь может быть другой. — Потому что ты первый, — тихо сказал Драко. — Первый, кто принял меня таким, какой я есть. Не за имя, не за деньги, не за связи. Просто так. Сириус молчал. Но Драко чувствовал его — чувствовал, как в груди разливается тепло, как чужое счастье смешивается с его собственным. — У меня никогда не было друзей, — продолжил Драко, глядя в пустоту коридора. — Только союзники. Только знакомые. Только те, кто был выгоден. А ты… ты просто есть. И ты никуда не денешься. Даже если я захочу, чтобы ты ушёл, ты останешься. Потому что ты — часть меня. «Драко…» — Молчи. — Драко усмехнулся. — А то я разревусь, а это ниже моего достоинства. Сириус хмыкнул — тепло, по-отечески. «Ладно, молчу. Но ты сам это сказал. Ты сам признал. Теперь не отвертишься». — От чего? «От того, что я твой друг. И ты мой. И это — навсегда. Даже если ритуал сработает. Даже если я исчезну. Я всё равно останусь — в твоём Патронусе, в твоих воспоминаниях, в твоём сердце. Ты меня туда запустил, хорек. Обратной дороги нет». Драко промолчал. Но внутри разлилось такое тепло, что, казалось, даже каменные стены вокруг должны были нагреться. — Мы поговорим с Поттером, — вдруг сказал он. Решительно, твёрдо, как отрезал. «Что?» — Завтра. Или послезавтра. Но поговорим. Хватит тянуть. «Ты уверен?» — Нет. — Драко усмехнулся и оттолкнулся от стены. Пошёл вперёд по коридору, разматывая и снимая съехавший галстук. — Но с тобой я готов попробовать. Сириус не ответил. Но Драко чувствовал его — чувствовал, как тот улыбается. Там, внутри, в самой глубине. «Это самое лучшее, что я слышал за последние… ну, лет тридцать», — наконец сказал он. Голос дрожал, но Драко сделал вид, что не заметил. — Не обольщайся. — Драко засунул галстук в карман брюк — неслыханная вольность, от которой отец упал бы в обморок. — Я всё ещё планирую от тебя избавиться. «Конечно-конечно. — В голосе Сириуса появились привычные насмешливые нотки. — И Патронуса своего поэтому вызвал в виде меня? Просто так, да? Случайно получилось?» — Заткнись. «Не заткнусь. Это был лучший день в моей второй жизни. И ты ничего с этим не сделаешь». Драко улыбнулся. Широко, открыто, как не улыбался никогда. Так что щёки заболели. Так что проходящие мимо первокурсницы обернулись и зашептались. Ему было плевать. Он шёл по коридору, чувствуя, как внутри него — в самой глубине, там, где раньше была только пустота — светит серебристый свет. Свет, который подарил ему пёс. Его пёс. Его Сириус. * * * Вечер опустился на Хогвартс тихо, как старое привидение, укутывая замок сумерками и прохладой. Драко сидел в гостиной Слизерина, устроившись в любимом кресле у камина. Огонь весело потрескивал, бросая тёплые отблески на полированный камень, на тёмную кожу кресел и на лица немногочисленных обитателей подземелий. На нём была простая рубашка — уже не парадная, в которой он был на уроке, а домашняя, мягкая, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Рукава закатаны до локтей. Волосы после душа, наконец, высохли и теперь лежали более-менее прилично, хотя одна прядь всё равно торчала в сторону как антенна. Плевать. Драко не замечал этого. Он смотрел в огонь. Забини устроился в соседнем кресле с книгой в руках. Как всегда, элегантный, как с обложки журнала — тёмный свитер, идеальные брюки, расслабленная поза. Но Драко видел краем глаза, что Забини не читает. Он просто водит глазами по строчкам, а сам поглядывает на Драко. Нотт дремал на диване, растянувшись во весь рост. Книга, которую он читал, валялась на полу, раскрытая где-то в середине. Он тихо посапывал, и это было почти умиротворяюще. Пэнси сидела в кресле напротив, делая вид, что красит ногти. Пузырёк с розовым лаком стоял на столике рядом, кисточка ходила туда-сюда по ногтям, но Драко видел, что Пэнси то и дело бросает на него обиженные взгляды. Он не обращал внимания. Он думал о сегодняшнем дне. О Патронусе. Огромном, серебристом, с умными глазами, который смотрел на него с такой любовью, будто знал всю его жизнь. Который ткнулся мордой в руку и вильнул хвостом, рассыпая серебристые искры. О Сириусе. О том, как тот молчал — впервые, кажется, за всё время — и Драко чувствовал его счастье. Настоящее, огромное и почти болезненное счастье. И, что завтра, возможно, всё изменится. Завтра он поговорит с Поттером. Страшно? Да. Унизительно? Возможно. Но Сириус будет рядом. Сириус всегда будет рядом. Сколько бы времени им не осталось. Огонь потрескивал, бросая тёплые блики на лицо. Где-то далеко, в другом конце гостиной, тихо играло радио — кто-то из старшекурсников поймал «Волшебную сеть». Мягкая музыка смешивалась с треском огня и тихим посапыванием Нотта. Драко оттолкнулся от кресла и направился в спальню. Спокойно скинул вещи на стул и натянул пижамные штаны. Шелк приятно коснулся прохладой его кожи. Упав наконец на кровать и небрежно закрывшись одеялом, он закрыл глаза. — Спокойной ночи, Сириус, — мысленно сказал он. «Спокойной ночи, хорек, — Голос в голове звучал тепло, почти нежно — «Спи спокойно. Я посторожу». — Ты не сможешь сторожить. Ты часть меня. «Значит, я посторожу изнутри. Не высовываясь. Просто буду рядом». Драко усмехнулся. — Договорились. Он чувствовал, как тепло разливается по телу — не только от огня, но и изнутри. От этого голоса и от этого присутствия. Впервые за долгое время он засыпал с улыбкой.