Высокий потенциал

Я любил одну женщину, — он сказал, — от нее пошла вся беда,

Она бы вам рассказала все, если вызвать ее сюда.

Р.Киплинг, «Томлинсон» (пер. А. Оношкович-Яцына)

      

Раз я смеялся над силой любви, дважды над смертным концом,

Трижды давал я богу пинков, чтобы прослыть храбрецом.

Р.Киплинг, «Томлинсон» (пер. А. Оношкович-Яцына)

Внуков Адама я – лучший друг, не стал бы тебя я гнать,

Но припаси получше грехов, когда придешь опять.

      

Р.Киплинг, «Томлинсон» (пер. А. Оношкович-Яцына)

      ***       Первого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года, через три месяца после Битвы за Хогвартс, временно исполняющий обязанности министра Магии Кингсли Шеклболт, воспользовавшись чрезвычайным положением, специальным указом ввел в Магической Британии всеобщую воинскую повинность.       Волшебники и ведьмы, принимавшие участие в военных действиях, вне зависимости от их возраста, были обязаны отслужить два года в одной из структур министерства Магии, наиболее подходящей для их талантов и способностей. Единственное условие: они не находились в Азкабане по приговору Визенгамота за пособничество Темному Лорду или марионеточному правительству Пия Толстоватого. И слава Мерлину — аппарировать через Северное море на работу им было бы затруднительно.       Старшекурсники Хогвартса вне зависимости от их факультетской принадлежности направлялись курсантами в Академию при Аврорате. Я имел ни с чем не сравнимое удовольствие и честь присутствовать при историческом событии — этот указ врио министра до моего сведения довел лично.       ***       В кабинете министра Магии слоями стелется табачный дым, клубится, втягивается сквозняком в приоткрытое окно. Летом Лондон невыносим. Снаружи доносится шум Уайтхолла — сирены полицейских машин, скрип тормозов и пыхтение заворачивающих за угол даблдекеров. Сколько простецы издают шума и вони в процессе своей жизнедеятельности, это уму непостижимо.       Возле окна за огромным письменным столом каменным идолом застыл Кингсли Шеклболт — будто африканский бог Ананси, изваянный из черного мрамора. Трикстер, могущественный паук, для которого не существует понятий добра и зла. Широкое лоснящееся лицо, обычно улыбчивое, сейчас мрачнее тучи.       Недокуренный глиняный чиллум, забытый, дымится в бронзовой пепельнице у его локтя. Подавшись вперед и опираясь ладонями на столешницу, он тяжело смотрит мне в глаза. Вероятно, ждет ответа. Или какой-то иной реакции. Отвечаю равнодушным, стылым взглядом. Щиты на месте. Круцио будет? Нет? Ну, нет так нет. Шеклболт меня не интересует.       Меня интересует Артур Уизли, сидящий напротив. Его присутствие в этом кабинете, конечно, в рамках возможного. Но одновременно со мной? Не вижу смысла. Пока. Не значит, что смысла нет. У Артура глубоко запавшие, красные как от хронической бессонницы глаза. Лицо, обычно одутловатое, сейчас несколько осунулось. Потеря сына, того, что с двумя ушами, сказалась на нем не лучшим образом. Горе никого не красит. Жизнь вообще несправедлива. Отворачиваюсь.       Шеклболт утюжит ладонью блестящую лысину. Медленно выдыхает. А где же мой будущий начальник? Где его носит? У него имеются более важные дела, чем совещание в кабинете министра? Умер по дороге, что ли?       — Снейп, хочу напомнить: ты все еще член Ордена Феникса… — начинает Шеклболт, и в низком голосе вибрирует угроза.       Дверь распахивается, и в кабинет влетает Робардс. Сегодня он не в гражданском, на нем красный мундир начальника Аврората. Демонстрация для меня лично. Шеклболт бросает на него недовольный взгляд, дергает щекой и меняет тактику. Теперь он — хороший аврор. А при Робардсе об Ордене Феникса рассуждать не полагается.       — Снейп, послушай, — ласково говорит он, — ведь фактически ты и был все эти годы…       Акробатом? Фокусником? Дрессировщиком? Клоуном?       — …аврором в школе, — надтреснуто договаривает за него Уизли. — Покойный… Альбус… так всегда и говорил. Северус, мол, наш эксперт в Хогвартсе по Темной магии и Защите…       Шеклболт облегченно подхватывает:       — Ты был, считай, именно мракоборцем! Твоя квалификация более чем достаточна для…       А. Мы, значит, обсуждаем мою квалификацию. Ну, тогда я спокоен. Раз квалификация достаточна, волноваться мне не о чем. Кроме того, Робардс взволнован за нас обоих.       — Пожиратель смерти — преподаватель в Академии авроров, это неслыханно! — рычит он. Я согласен с ним от всей души, но, очевидно, не Шеклболт — он с Робардсом не церемонится.       — Это приказ, Гавейн, и он не обсуждается, — резко отвечает он. — Снейп хорошо знает курсантов из числа своих бывших учеников, старшекурсников Хогвартса. Военный седьмой курс Хогвартса, который не смог пройти аттестацию ЖАБА, и военный шестой. У них есть реальный боевой опыт. Кто из преподавателей Академии с ними справится?       Поток Гарри Поттера и следующий за ним. Первый и второй составы Отряда Дамблдора. О да, я хорошо знаю этих студентов. Дети-убийцы, в них не осталось ничего детского или невинного.       — Снейп оправдан только лишь на основании показаний Гарри Поттера, — не уступает Гавейн. — Может, Визенгамоту этого достаточно, Шеклболт, но не мне!       — А мне, Робардс, кажется решительно недостаточным участие твоих авроров в Битве за Хогвартс, — обрывает его Кингсли, и я внимательно слежу за мимикой узкого лица Робардса. Зрачки карих, глубоко посаженных глаз дергаются. Лишь на долю секунды, но этого достаточно.       Вектор мыслей Шеклболта очевиден, легилименция не нужна. Робардс сменил Скримджера на посту Главного аврора, но сохранил должность при Пие Толстоватом. Это означает империо, коль скоро он и сейчас носит красный мундир аврора, а не дырявые лохмотья узника Азкабана. Шаткая, очень шаткая позиция — начальник Аврората крепко висит на крючке у будущего министра и вынужден каждый день заново доказывать ему свою лояльность. Деятельно.       Что ж, в этом ты не одинок. Ты платишь цену, чтобы враги считали тебя своим. Добро пожаловать в клуб, Гавейн.       — Мы с вами сработаемся, — впервые разомкнув губы, тихо произношу я. Робардс сдувается и отводит глаза. И правильно, Гавейн, не стоит рисковать.       Кингсли бодро хлопает рукой по столу и облегченно откидывается в кресле. Он чрезвычайно доволен моим скупым согласием. Не слишком ли рано? А инструкции мне дать, господин будущий министр? Или мне полагается вырвать их у вас силой? Добыть, так сказать, в бою? Значит, все-таки легилименция. Я смотрю на Шеклболта, и он мгновенно садится прямо, сгруппировавшись, как рысь перед прыжком.       — Северус, ты будешь отчитываться мне напрямую, — заявляет он, и я физически чувствую, как взгляд Робардса впивается мне в висок. — В течение недели подготовь план занятий и рекомендации по специализации с учетом боевого опыта курсантов.       — Разрешите идти, господин мини… Шеклболт? — Робардс, не дожидаясь разрешения, встает и быстро выходит из кабинета. Дверь с грохотом захлопывается.       Браво, господин мини… Шеклболт. Вы только что дали понять Главному аврору, что у него в его же ведомстве имеется конкурент, которому поручено создать и обучить при Академии авроров особую боевую структуру. Подчиняющуюся вам лично и состоящую из неуправляемых молодых волшебников, которые повидали некоторое дерьмо, не признают авторитеты и чуть что хватаются за палочку.       А мне не остается ничего другого, как выполнить приказ, если я хочу выжить в условиях мирного времени. Жаль только, что я не хочу. А придется, Снейп. Придется. Именно в этот момент меня захлестывает острой иррациональной ненавистью. Вопрос лишь, почему так поздно. Я никогда не служил государству, я никогда не был аврором, что бы ни утверждали Кингсли и Артур. Они мои естественные враги по классовому признаку, и я по другую сторону баррикад.       — Ну, ты там по ситуации действуй, Снейп, — говорит Кингсли мне на прощание. — Встретимся через неделю в этом кабинете.       По ситуации. Ясно. В зависимости от ситуации Снейпа прихлопнут беглые Пожиратели. Или нечаянно проклянут особо одаренные курсанты. Или же Снейп кого-нибудь пришибет ненароком и пойдет в Азкабан. Удобно. Альбус, покойник, тоже ценил удобство подобного рода. Резко поднимаюсь и киваю Шеклболту.       Какого черта здесь делает Уизли?       ***       Я иду по коридору. Прогнившие дубовые половицы поддаются и неприятно пружинят под ботинками. От острого запаха тлена на глаза наворачиваются слезы. По сырым заплесневелым стенам паутиной змеятся трещины, ветхие шторы в дверных проемах колышутся от сквозняка. Холодный ветер подталкивает в спину, раздувает на мне мантию, свистит в ушах.       Я точно знаю, где находится этот бесконечный коридор. Это роковое для меня место — Визжащая хижина. Еще я знаю, что именно здесь пролегает граница между мирами — у каждого она своя. Где-то впереди Разлом, пожирающий все сущее. А я непременно хочу дойти туда, где закончится все сущее, чтобы встать на самом краю.       Огонек люмоса, дрожащий на кончике палочки, не может развеять текучую чернильную тьму — она липнет к лицу, душно забивается в ноздри. Слишком поздно я понимаю, что иссиня-черные сгустки, обмотанные плотной паутиной, на самом деле лапы граничной твари. Тьма — живое существо, чудовище с зубастой пастью, чья спина покрыта броней, а брюхо утыкано шипами.       Сгустки подтаскивают меня ближе, и чудовище вцепляется в ногу так, что не оторвать. Отвратительный, как у пиявки, зубастый рот жадно сосет кровь сквозь мантию и брюки. Я борюсь с граничной тварью, бросаю заклинание за заклинанием. Я не хочу верить, что это конец. Но спасения нет, и мне это хорошо известно. Меня качает на волнах ослепительной белой агонии, ногу будто проткнули раскаленным прутом. Я катастрофически быстро истекаю кровью, перед глазами танцуют черные мушки, предвестники скорого обморока. Я не могу больше терпеть боль. Острые зубы уже скребут мою кость.       Если я сейчас потеряю сознание, то никогда не выберусь из этого коридора. Буду вечно блуждать в лимбе, ни живой и ни мертвый, а граничная тварь, охраняющая подход к Разлому, раз за разом станет пожирать мое тело. Закрыв глаза и изо всех сил пытаясь отрешиться от терзающей меня боли, я вспоминаю: сахарные перья, и сливочную карамель, и детский смех, и ярко-красный осенний лист, кружащийся в воздухе и мягко садящийся на маленькую ладонь.       — Экспекто патронум! — хрипло шепчу я, на большее у меня не хватает сил. Но серебристая, призрачно светящаяся лань подчиняется моей мольбе. Патронус бьет в пол копытом. Тварь немедленно отпускает мою ногу, и я тяжело оседаю на деревянный пол. Чернильные сгустки тянутся к моему защитнику, ползут по бокам, впиваются в шею.       Лань яростно вскидывает голову, но треугольные игольчатые зубы сжимаются на ее горле с гадким стеклянным треском. По груди ползут черные трещины, тонкие ноги подламываются, и мой патронус, будто вытесанный изо льда, разваливается на крупные осколки. Волшебный свет в них мутнеет и медленно гаснет. И это последнее, что я вижу.       ***       Мгновенно прихожу в себя и сажусь, рывком хватая воздух. Я в своей узкой кровати в спальне дома на Спиннерс-энд, тесной и темной, с выцветшими бумажными обоями. Сквозь щель в занавеске пробивается тусклый свет уличного фонаря. В потном кулаке зажата палочка. Я один, никакой граничной твари здесь нет, но вызвать патронуса не рискую — не из какого-то несвойственного мне суеверия, но по вполне рациональной причине.       Вместо этого я еле слышно шепчу «люмос», и на кончике палочки танцует живой голубоватый огонек. В его призрачном свете комната кажется еще холоднее. Я откидываю одеяло, но медлю опустить глаза. Я и так знаю, что увижу — тупая пульсирующая боль уже сказала мне об этом. На застиранной простыне под моей лодыжкой расплывается черная кровь.       Через секунду я, отбросив одеяло, дрожащими руками ощупываю икру правой ноги. Металлический запах ударяет в ноздри, влажное пятно на пижамных штанах пачкает пальцы. Никаких видимых повреждений нет, но нога глухо отзывается на прикосновения, будто кожа на ране затянулась, а мышцы под ней все еще не исцелены.       — Тергео! — Я взмахиваю палочкой так яростно, что штанина хлопает как парусина на ветру. Зато пятен крови больше нет. Вскакиваю и тут же неловко пошатываюсь, наступив на ногу, «раненую» граничной тварью. Хромаю вниз по скрипучей деревянной лестнице, пересекаю темный коридор и торопливо ковыляю на кухню. Кофе, мне нужен кофе. По рекомендациям целителей в качестве средства первой помощи полагалось бы, конечно, съесть медицинского шоколада, да побольше, но… мне нужен кофе.       Не зажигаю лампу — в окно светит полная луна, ее света достаточно. Нашариваю мешок с кофе, стоящий на деревянной полке. Зачерпываю круглым мерным ковшиком темные, маслянистые зерна, пересыпаю в чашу старой ручной кофемолки. Быстро вращаю латунную с фарфоровым наконечником рукоять, и по сумрачной кухне плывет умопомрачительно густой жженый запах.       Я бессильно оседаю на облупленный кухонный табурет и некоторое время просто дышу этим запахом. За моей спиной, подчиняясь невербальному инсендио, вокруг самой маленькой газовой конфорки вспыхивает круг голубого пламени. Лодыжку дергает как зуб, в теле разливается неприятная слабость и на верхней губе выступает пот.       Варка кофе — обычно медитативный ритуал, но сейчас мне слишком плохо. Я начинаю торопиться. Дрожащими руками высыпаю в медную турку кофе, воду добавляю агуаменти и ставлю на медленный огонь. Теперь только дождаться, пока на поверхности появится пенка, и немедленно перелить кофе в старую щербатую чашку — она еще помнит, как ребенком я плакал, отказываясь пить из нее молоко.       Кофе обжигает мне рот. Одна боль ненадолго вытесняет другую, но я не могу ждать, пока он остынет, и торопливо глотаю орехово-горькую жидкость. Как в сырую землю. Во рту саднит, но мне плевать — я согрелся, и слабость чуть отступила. Теперь шоколад.       В ящике кухонного стола у меня лежат несколько плиток. И в тумбочке у кровати в спальне. И в ванной. И в буфете в гостиной. Я рассовал их везде, где только мог. Это единственное, что хоть на время избавляет меня от боли. Зелья даже не приглушают симптомы. Об исцелении и говорить не приходится. Никаких бальзамов, настоек, эликсиров, отваров. Против моего недуга нет лекарства.       Я даже не могу почувствовать вкуса шоколада после кофейного эксцесса, но заставляю себя методично кусать, пока не съедаю большую часть плитки. Пульсация в лодыжке унялась, и сейчас мне почти хорошо. Разве что печет ошпаренный язык, но это даже позволяет мне чувствовать себя живым. Да, я жив. Остро ограненые маленькие изумруды еще перекатываются в слизеринских часах, с шуршанием сыплются тонкой струйкой в узкое горлышко.       Зябко поджимаю ледяные ступни и некоторое время просто сижу в темноте и тишине. Я знаю, что если сейчас лечь, можно будет безопасно проспать несколько часов.       ***       Они дети войны. У одних белые нити в волосах, у других — морщины, не соответствующие возрасту, но у всех — поседевшие глаза. В них дым пожаров, пыль каменных обломков, пепел выжженной земли. Их боггарты — неподвижно распростертые тела.       У этих детей паранойя, неврозы, психотравмы. Они хватаются за палочку быстрее мысли. Вероятно, моя миссия состоит именно в этом: они — дикие, опасные звери, я — укротитель. Потому лишь, что опасен на двадцать лет дольше. В остальном я такой же зверь, как они.       Я стою навытяжку как командир на плацу — развернутые плечи, высоко поднятая голова, твердый взгляд. На письменном столе по правую руку в идеальном порядке разложены перья и свитки пергаментов, рядом с ними выстроились чернильница, пресс-папье и лакированная коробочка с песком. Мое оружие и боеприпасы к нему. И оружие это разит без промаха и не знает пощады.       Мне будет непросто с ними, им будет непросто со мной — клянусь, я позабочусь, чтобы они прочувствовали все нюансы извилистой истории взаимной ненависти. Я ненавижу — значит, я существую. Пусть я плохой учитель, но ничто не может помешать мне быть самым лучшим из плохих учителей.       Преподавать в гражданском статусе мне не позволили, и на мне бордовый мундир с позументами и высоким воротником, который неприятно царапает поврежденное горло. Форма курсантов — синяя. Гриффиндорцы и слизеринцы, курсанты и преподаватели — все носят форму. Она нас уравнивает. Мы вместе стоим на страже закона. Смешно. Пять ошибок в фразе из шести слов.       Для меня мундир Аврората — воплощение бездействия, коррупции, произвола. Эту форму носили мои враги. Покойные, что несколько улучшает ситуацию — но не кардинально. Эту форму я от всей души презираю — до обжигающей, кипящей ненависти. Мне никогда не стать им ровней. Не могу и не хочу. Мундир стирает часть моей личности, превращает в кого-то, кем я не являюсь. Привычно застегнутый на все пуговицы сюртук, черная мантия от шеи до пят — двадцать лет одежда укрывала меня будто щитом, но теперь мне отказано даже в этом.       В класс, двигаясь с ленивой грацией, входят молодые львы. Они жаждут крови, и я слежу за каждым их движением, как полагается укротителю. Прайд возглавляют Поттер и Грейнджер. Мои спасители, герои Магической Британии и кавалеры ордена Мерлина первой степени.       При виде меня Грейнджер останавливается и, приподняв острый подбородок, выжидательно смотрит. Если она рассчитывает на особое отношение, то совершенно напрасно — размеры моей благодарности неизмеримы. Настолько тонких инструментов, чтобы измерять бесконечно малые величины, не придумали еще.       Поттер ни на что не рассчитывает. Прищурившись, нагло рассматривает меня в упор. Тщательно выстроенное душевное равновесие, которое не подводило меня перед змеиным лицом Темного лорда или под пронзительным взглядом Альбуса за стеклами-полумесяцами, трескается, расслаивается, рушится и опадает к ногам при виде этих зеленых глаз.       Он медленно изучает меня с головы до ног: Снейп старый, но форма новая. Я судорожно стискиваю палочку, спрятанную в рукаве. Уизли держит его за плечо, за ним столпились остальные, его однокурсники и боевые друзья, и все они пялятся на меня будто на манекен в витрине «Твилфитт и Таттинг.»        Я обманчиво спокойно произношу:       — Вам требуется особое приглашение, курсант Поттер? Классное помещение недостаточно изящно обставлено для вашего взыскательного вкуса? Я понимаю, вы привыкли к особому отношению в Хогвартсе, но здесь — учебное заведение совершенно другого рода.       — Я заметил, профессор, — цедит Поттер.       — Неужели? — Я никогда не могу остановиться вовремя, если меня пронзительно сверлят хвойно-зеленые глаза из-под круглых очков. — Неужели заметили? И слабое зрение вам не помешало разглядеть, что на мне не учительская мантия профессора Хогвартса, но мундир военного инструктора Академии при Аврорате?       На смуглых щеках Поттера расползается темный румянец, но он наконец принимает единственно разумное решение заткнуться. Он коротко подстрижен, как и прочие курсанты-мужчины. Теоретически я должен подавать им пример. Практически же Кингсли, поджав хвост как напуганная более крупным зверем рысь, отполз на заранее подготовленные позиции.       Золотой мальчик совсем не золотой. Скорее стальной: брови сведены, губы плотно сжаты, на скулах играют желваки — он как натянутая звенящая струна, и если порвется, так хлестнет, что разрежет пополам. Смерть не пошла ему на пользу. Мне не нравится, как он на меня смотрит. Мне не нравится, как на меня смотрит Грейнджер. Взгляды Уизли тоже не доставляют удовольствия. Мне вообще ничего не нравится.       Я сжимаю палочку, как рукоятку хлыста. Львы, поджарые и голодные, настороженно принюхиваются, стараясь почуять запах падали. Облизываются, нервно размахивая хвостами, рассчитывают полакомиться человечиной, парным дымящимся мясом. Вожак, однако, не дает им такой команды, а вместо этого подходит наконец к одной из парт во втором ряду.       Я отрываю глаза от напряженной линии его плеч и перевожу взгляд на воронов. Они опасны и поодиночке, но, если собьются в стаю, никто не переживет ударов острых железных клювов. Барсуки — еще куда ни шло, но змеи... Вынужден признать, что со змеями у меня недочеты. Слизеринцы совались куда не надо, а куда надо, не совались. Ничего удивительного, впрочем — от меня требовали противоположного искусства, дрессировки львов, а змеям позволили быть лишь хобби, развлечением в свободное время. Свободное от укрощения львов.       Так что Поттер и Лонгботтом оказались более успешными заклинателями. Моя собственная попытка полностью провалилась. Был вынужден произвести тактический маневр с отступлением за Грань. Где и свел знакомство с граничными тварями.       — Тишина, — негромко и холодно велю я, и даже самые медлительные курсанты наконец торопливо рассаживаются.       Я вижу несколько незнакомых мне волшебников. Мужчины, предположительно на два или три года старше Поттера. Синяя курсантская форма на них вызывает диссонанс. Им бы больше подошли мантии кроваво-красного цвета и шубы из клочковатого меха поверх. Широкоплечие и кряжистые, на хмурых бородатых лицах плохо скрываемое выражение собственного превосходства. Они невольно напоминают мне боевых товарищей. Не того сорта боевых друзей, что сейчас у власти, а других, второсортных — которые сейчас либо в Азкабане, либо покойники.       Сюрприз. Ты, наверное, случайно забыл меня предупредить, Шеклболт? Замотался, ведь столько дел, кто бы не забыл на твоем месте. Может показаться, что Кингсли слишком многого хочет. Так вот, это заблуждение — он хочет гораздо большего. И моя задача — сделать это проблемой не только моей личной, но и всех сидящих в этом классе.       Поднимаюсь на кафедру, внимательно оглядываю класс. Пусть только кто-нибудь шевельнется не вовремя… желательно Поттер. Или Уизли. Даже Лонгботтом, на худой конец. Грейнджер тянет руку. Вздыхаю про себя. Она не успокоится.       — Курсант Грейнджер, — роняю я. — Предупреждаю, здесь не школа, и…       Героиня второй магической. Узкая юбка и форменная куртка, расшитая галунами, сидят на ней как влитые, кудрявые каштановые волосы закручены в строгий узел. Вероятно, гриффиндорская всезнайка считает, что это она здесь офицер.       — Сэр, как нам следует к вам обращаться? — Она хочет добавить что-то еще, но видит выражение моего лица и замолкает.       — …здесь не школа, — почти беззвучно повторяю я, и теперь в классе царит оглушительная тишина. — Вы будете обращаться ко мне «старший инструктор Снейп» или «коммандер Снейп» на занятиях военного профиля и «профессор Снейп», если речь идет о более академических дисциплинах. С добавлением обязательного «сэр». Список дисциплинарных мер и взысканий, курсанты, я заставлю вас выучить наизусть. За неуважение к преподавателю и нарушение субординации курсант Грейнджер наказана отработкой на кухне продолжительностью в пять часов. Имейте в виду, Грейнджер: если вы еще раз заговорите без разрешения или перебьете меня, то наказание будет не столь мягким. Вы меня поняли?       — Да, сэр, — отзывается она, но ни лицo ее, ни голос не выдают даже малейшего намека на раскаяние. Напротив — холодный расчет. Девочка хотела проверить наличие границ. Вполне в духе рациональной Грейнджер — я всегда читал ее как открытую книгу. Досадно, но она, кажется, научилась не менее легко читать меня.       Сидящий рядом с ней Уизли гневно сверкает голубыми глазами, по его щекам растекается кирпичный румянец. Желание пойти ему навстречу непреодолимо.       — Имеются вопросы, курсант Уизли?       — Никак нет, сэр, — рычит Рональд, с ненавистью глядя на меня.       — Назначаетесь на кухню в пару Грейнджер. Без магии.       — Так точно. Сэр, — выдавливает он.       Глаза Поттера зло прищурены, губы плотно сжаты — ему очень хочется задать вопрос, но он уже уяснил себе, что делать этого без разрешения в моем классе не стоит, иначе он пойдет на кухню третьим.       — За дерзкие взгляды, курсант Поттер, — с наслаждением удовлетворяю я его любопытство, и лицо Избранного темнеет. Бальзам на сердце. Спускаюсь с кафедры и становлюсь рядом, палочка в руках за спиной.       — Почему непростительные заклинания называются «непростительными»? — внезапно интересуюсь я у класса таким светским тоном, как будто мы здесь не в высшем военном учебном заведении, готовящем для Магической Британии элитных бойцов и высококлассных экспертов, а на пятичасовом чаепитии у мадам Паддифут.       Грейнджер молчит. Если она поднимет руку, я ее не вызову.       В правом ряду несмело поднимается рука. Дин Томас. Аттракцион «Невиданная смелость»? Лев рискнул войти в клетку к голодному укротителю?       — Проф… — Наткнувшись на мой жесткий взгляд, он немедленно исправляется. — Коммандер Снейп, «непростительными заклинаниями» они называются потому, что их использование в магическом мире строго запрещено, а за применение полагается пожизненное заключение в Азкабане.       — Предположить, что я не прошу вас цитировать «Основы защиты от темных искусств» Жига Мышьякоффа для третьего курса Хогвартса, было слишком самонадеянно, не так ли, курсант Томас? — мои слова пропитаны ядовитым разочарованием, и я надеюсь, что хотя бы малая толика этого яда достигнет адресата.       Курсанты угрюмо молчат, и я шиплю:       — Почему здесь никто не готов к работе?       Грейнджер все не шевелится, и я мстительно обращаюсь к ней:       — Ну? Курсант Грейнджер? Не может быть, чтобы вы не знали ответа!       — Непростительные заклинания требуют от применяющего их волшебника не только незаурядной магической силы и немалого умения, но также и искреннего желания убить, пытать или подчинить разум, сэр, — отвечает Грейнджер.       — Это очевидно, курсант! — Я раздражен сверх всякой меры. И это — лучшие! Они считают, в Академии можно будет прохлаждаться, время от времени глупо размахивая палочками? — Вы не в состоянии сделать следующий логический шаг? Растеряли все мозги во время боевых действий?       — Отчего же, Гермиона в состоянии, коммандер Снейп, — говорит сквозь зубы Поттер. — Если даже я могу следовать вашей логике. Поскольку природа «непростительного» требует искреннего желания совершить преступление, то злой умысел автоматически считается доказанным. Случайное использование исключено. Сэр.       — Поттер, присоединитесь на кухне к курсантам Грейнджер и Уизли, — спокойно объявляю я, — за неуставное поведение и неуважительное обращение к преподавателю. — Я разворачиваюсь к классу и отчеканиваю: — Мысли — вещественны, слова — оружие, намерения равны фактическому использованию.       Грейнджер, даже не моргнув глазом, безмятежно следит за мной. У меня возникает серьезное ощущение, что она фильтрует все сказанное по одному ей известному принципу, отсеивая словесную шелуху и анализируя произнесенные, а особенно непроизнесенные слова. Я наказал Поттера не за неправильный вывод. Если бы на месте Темного лорда была Грейнджер, я не продержался бы двойным шпионом и месяца, Мерлин спаси нас всех.       — В стране действует чрезвычайное положение. Вы, вероятно, заметили, — вкрадчиво произношу я. — Программа Академии авроров была радикально реформирована по указу временно исполняющего обязанности министра Магии Шеклболта. Вы обязаны пройти двухлетнее обучение, состоящее из базовых дисциплин и дальнейшей специализации. По желанию будущего министра в Академии теперь будут готовить не только авроров и прочих сотрудников силовых структур Отдела магического правопорядка. Базовые курсы обязательны в том числе для будущих невыразимцев и колдомедиков       На лице Грейнджер не дергается ни один мускул. Отдел тайн по ней плачет, причем прямо сейчас и совсем не в переносном смысле. Драко Малфой широко открывает глаза. Он только сейчас понял, что делает в Академии. Больница Святого Мунго… вполне могу себе представить. Или магическое право.       — Вынуть перья и пергаменты. Итак, основные предметы: «Боевая и защитная магия», «Темные искусства», «Ментальная защита и психомагия», «Зелья, Яды и Антидоты», «Существа и твари», «Артефактология», «Магическое законодательство и этика» — строго обязательны, — объявляю я, и все головы склоняются над партами. — Специализация и факультативы, по выбору: «Магическая криминалистика», «Колдофорензика», «Работа под прикрытием», «Тактическая аппарация и слежка».       Я взмахиваю палочкой, и на доске за моей спиной появляется список дисциплин и имена преподавателей. Курсанты старательно скрипят перьями.       — Теорию по криминалистике и форензике разделят профессора Марлоу Детримус и сэр Перривел Гримбл. Право будет вести магистр Дуралекс Седлекс. Тактические предметы преподает мракоборец Касс Бринк. Боевую, защитную, ментальную и психомагию, а также Темные искусства и зелья имею сомнительное удовольствие вести я. Кроме того, я веду практические занятия по всем профилям. Надеюсь, всем все ясно.       Поднятые руки я игнорирую и продолжаю:       — Те из вас, кто стремятся к карьере в Отделе магического правопорядка, пройдут практику в Аврорате и различных секторах и подотделах: боевиком-мракоборцем, следователем-аврором, а также магическим патрульным, обеспечивающим общую охрану правопорядка — профессии, которые в просторечии принято обобщать как «авроры». Учебный год заканчивается прикладной курсовой работой.       Я взмахиваю палочкой, и ворох пергаментных свитков с расписанием плывет по рядам. Курсанты берут себе по экземпляру.       — Тема сегодняшнего занятия…       Головы склонены, перья строчат. Идеальный порядок. Со стола взмывает стопка тонких брошюр с гербом Отдела магического правопорядка. Брошюры веером разлетаются по классу и звонко шлепаются на столы.       — Устав, — зло выплевываю я. — Выучить наизусть. Завтра опрос.       Головы опускаются еще ниже. В ящике моего стола лежит плитка медицинского шоколада. Когда-нибудь этот день закончится.