Высокий потенциал

      ***       Я понял уже очень давно, что спрыгнуть с этого поезда мне не удастся никогда, до самой смерти, а возможно, и в Посмертии тоже. Гораздо легче было бы оправдаться, не меняй я сторону. Как Люциус Малфой. Был в опале, лишился палочки, находился под империо. Богатый, доверчивый Малфой, обманом вовлеченный в темные дела Темного лорда, тоже может быть полезен новому правительству. Но нищий, насквозь лживый Снейп, убийца и адепт Темной магии, имевший несчастье быть верным Свету — о, это редчайший, бесценный бриллиант.       Единственный в своем роде, чья уникальность заключалась в совершенно особенном изъяне, червоточине, разъедающей его изнутри. К сожалению, самому бриллианту было маловато пользы от его превышающей все разумные пределы рыночной стоимости. Реализовать такой камень целиком было затруднительно, разве что по частям. Жаловаться нечего, не распилили, и ладно. Хотя… если подумать…       «Не ведаем, какую сеть себе плетем, единожды солгав». Слишком много незаконченных сюжетных линий, которые не начались бы без моего в них злополучного участия. Все в мире взаимосвязано, и требует столь же пагубно-симметричного продолжения. Я полевой агент, и мне не полагается решать, на каком поле играть. Я могу только выбрать сторону.       В конце мая, через три с половиной недели после Битвы за Хогвартс, меня, еле держащегося на ногах, выписали из Святого Мунго — по собственному настоянию. Антидот против яда Нагайны мне дали незамедлительно, но я был слишком истощен, чтобы восстановиться полностью. Годы злоупотребления зельями вызвали привыкание, и лекарства почти не действовали. Граничные твари терзали меня, стоило только закрыть глаза.       А когда я бодрствовал, меня снедало искушение окончательно перейти за Грань, на теневую сторону игровой доски, ибо там мне самое место. Событие казалось лишь вопросом времени, причем не слишком продолжительного, так почему бы не поторопить мерно тикающий хроноворот. Данный мне Дамблдором второй шанс порядком тяготил.       Итак, единственный выбор, который был мне доступен — это воспользоваться ли «The Tenth Drop», «Десятой каплей», излюбленным ядом средневековых мастеров-зельеваров, — или же взять «Widow’s Kiss», «Поцелуй вдовы», повседневный яд Забини, ведущих свой род от отравительниц Тофано.       На более торжественный случай у семьи Забини были припасены иные, гораздо более изысканные и драгоценные составы, состоящие из сотен ингредиентов — точные рецепты хранились в фамильных библиотеках. Но изысканностью и торжественностью в моем старом доме в Коукворте и не пахло. Драгоценностями тем более.       Играть так играть: «Десятая капля», элегантность и простота, вершина зельеварческого мастерства. Размеренное дыхание, твердая рука. Первые три капли — основа, следующие три — действующие ингредиенты, седьмая, восьмая и девятая — тонкая коррекция и заклинание. Десятая капля превращает подмастерье в мастера, а густой кроваво-красный состав с невыносимо горьким вкусом и жгуче-едким запахом в прозрачную как слеза жидкость, ничем не отличимую от воды.       В своем мастерстве я был уверен. И я доверху наполнил один фиал «Десятой каплей», а второй такой же — дистиллированной водой. Закупорил смерть, поднялся в свою спальню, зажав оба фиала в кулаке. Погасил ноксом люмос, лег одетый на постель. И раскупорил смерть.       Я потерял сознание практически сразу после того, как опрокинул в рот содержимое выбранного наугад фиала. Но до Разлома я так и не добрался, и вовсе не из-за граничных тварей, стерегущих Проход. Очнувшись в Малфой-мэноре, я узнал, что велением судьбы выпил безвредную воду, а не яд. Но приготовление зелья потребовало слишком много сил и привело к истощению и длительному обмороку. У моей кровати в Спиннерс-энд столкнулись Люциус и Кингсли — я не впустил сову одного и не ответил на каминный вызов другого.       Через три недели вынужденного отдыха в Малфой-мэноре я уже не мог дольше отговариваться истощением, и согласиться на встречу с Шеклболтом мне все-таки пришлось.       ***       Ставни плотно закрыты, чтобы в помещение не просочилось ни звука, ни луча солнца снаружи. Под потолком плавает несколько светильников. В классе тяжелая, давящая атмосфера, и я чувствую ее всей кожей. Я добился от курсантов формального соблюдения дисциплины, но под тонким слоем внешнего спокойствия тревожно бурлит. Игровое поле — на самом деле вовсе не поле. Это мелкоячеистая многослойная сеть с на первый взгляд хаотично перепутанными волокнами — и я постоянно держу ее в уме.       Сеть сплетена из фактов: уникальные магические следы, люди, события, моменты времени. Это паутина, и я сижу в ее центре, контролирую, на месте ли узлы, не слишком ли сильно натянуты или провисли нити — или вовсе, не дай Мерлин, оборваны? Шеклболт напрасно считает, что он бог-паук — он всего лишь бог. А паук здесь тот, кто, затаившись, терпеливо ждет, следит, какие дернулись нити, и внимательно считает чужие ходы. Рано или поздно нужная мне нить задрожит.       В узлах сети посверкивают драгоценные камни: рубины, изумруды, сапфиры и желтые алмазы. Бывшие факультеты враждебны друг другу. Змеи в изоляции, но это лишь заставило их сбиться в шевелящийся, шипящий и кусающий всех без разбора клубок — и своих, и чужих. Вороны разобщены на фракции. Барсуки против всего мира. Львы считают, что они победители и вообще цари природы. Никто из них не повернется спиной к другому.       Дурмстранговцы, нежданный сюрприз мне от Шеклболта, старше студентов Хогвартса как минимум на два года. Все они, как правило, надменные чистокровки, потомки старинных родов, имеющих «темные» связи в Центральной Европе. Они считают слизеринцев слабаками, а прочих — волшебниками второго сорта.       Заправские дуэлянты с палочками наготове, но смертельного боя они никогда не видели и свято уверены, что минувшая война в магической Британии не более чем провинциальная заварушка, Темный лорд бездарный полководец, а авроры и мракоборцы Отдела магического правопорядка Великобритании — трусы и оппортунисты.       По двум последним пунктам с ними нельзя не согласиться, но к концу года моему курсу необходимо стать боевой единицей, иначе ни мне, ни им не пройти практического испытания, которым завершается учебный год.       — Забудьте все, чему вас учили в школе о Темных искусствах.       Гойл потухшим взглядом глядит на меня, его маленькие глаза глубоко запали, лоб собрался в морщины. На мучнисто-сером лице отражается напряженная работа мысли, которую я читаю без труда. «Вы тоже»?       — Вас учили, что Темные искусства, — размеренно цитирую я себя самого, — многочисленны, разнообразны, изменчивы и вечны, и уничтожить их невозможно. Но вас не учили, почему.       В классе стоит настороженная тишина.       — Вас учили, что ваша защита, — говорю я чуть громче, — должна быть столь же гибкой и изобретательной, как и те Темные искусства, которые вы стремитесь обратить вспять. Но для того, чтобы обратить вспять Темную магию, ее следует понять. Понять, как именно нанесен вред, может только тот, кто сам совершал по-настоящему темные поступки. Я не желаю видеть вас на этом пути, — резко бросаю я.       Все взгляды устремлены на меня.       — Даже если вы внутренне стремитесь не поддаться злу, а сражаться с ним, Темная магия изменит вас так, что вы никогда не будете прежним, курсант Гойл, — жестко говорю я своему бывшему студенту. — И уже изменила.       Тот опускает голову. Он сильно похудел — гибель Крэбба превратила его в тень самого себя. Рональд Уизли мрачно следит за сценой. Да, события такого рода, как спасение жизни волшебника, накладывают отпечаток на самого спасителя. Навсегда. Мне ли не знать.       Над моим столом взмывает в воздух свиток пергамента, расчерченный таблицей. Я беззвучно произношу «джеминио» и называю нужное мне число. По рядам плывут копии, тихо шлепаются на парты.       — Кто из вас применял аваду на практике, успешно или безуспешно? — будто между делом интересуюсь я.       Вопросы с подвохом, и даже с несколькими. Терри Бут и Майкл Корнер нехорошо переглядываются. Драко Малфой скрестил руки на груди и задрал подбородок. Неуставное поведение, крестник… что ж, закрою глаза. На сей раз.       — Винсент… пытался… инструктор Снейп, сэр, — выдавливает Гойл.       — Поэтому он и не состоит в этом списке, — сухо сообщаю я, встряхивая экземпляр таблицы кончиками пальцев. — А именно, в «Полном регистре успешного применения Непростительного убивающего заклятия “Авада кедавра”». Имена, даты, мотивы, жертвы. Записи ведутся начиная с пятнадцатого столетия. Во время Первой магической войны, когда Отдел магического правопорядка возглавлял Барти Крауч — старший, согласно господствующей парадигме, на насилие отвечали насилием. Министерство легализовало все три Непростительных проклятия против Пожирателей смерти. — Я внутренне содрогаюсь при воспоминании об этой антимагической клетке в зале Визенгамота и ледяной зловонной камере в Азкабане, откуда меня через три недели отдали на поруки Дамблдору. Но внешне на моем лице написано лишь брезгливое презрение. — Ни одного случая успешного применения авады сотрудниками ОМП зарегистрировано не было. Легализацию упразднили после окончания войны. Навсегда.       Грейнджер морщит лоб, пристально глядя на меня, и я будто воочию вижу, как бешено щелкают счеты с рубиновыми костяшками у нее в голове. Конечно, она уже успела изучить таблицу. И от ее внимания не укрылось, что единственный известный истории представитель власти, успешно использовавший аваду, аврор Кассиус Белл — а было это во времена Гриндевальда, — вскорости сменил сторону и стал адептом Тьмы.       По ее расчетам выходит, что в живых остался всего один человек, успешно применивший аваду, не заключенный в Азкабан и не сошедший с ума. Это я сам. Ну, вопрос скоро решится естественным путем.       — Никогда. Не применять. Аваду кедавру, — резко бросаю я, будто хлестнув кнутом, и сидящие за передними партами подбираются. Я наклоняюсь вперед, чтобы придать веса своим словам. — Империо или круцио — если нет другого выхода. Но не аваду. Ни при каких обстоятельствах. Это непростительно во всех смыслах. Историю применения заучить наизусть.       Идея отказа от авады не встречает понимания. Лица недобро ощериваются. По рядам проходит приглушенный ропот. Покручивая палочку в руках, я терпеливо жду, когда звери решат попробовать укротителя на зубок. Прикидываю про себя, каким взысканием порадую нарушителя спокойствия.       К вопросу взысканий требуется подходить с фантазией. Повторяться тут не годится. Необходим элемент неожиданности. Неприятный. А то привыкнут к кухне еще. Как бы Рональду форму расшивать не пришлось.       Я ставлю на дурмстранговцев — и, конечно, выигрываю. Нравы этого заведения, где учатся одни юноши, мне хорошо известны. Методы, какими Каркаров добивался беспрекословного послушания, тоже. Моя карьера двойного шпиона не является общедоступной информацией. Обо мне они знают как о полукровном бывшем директоре Хогвартса и зельеваре Темного лорда, считают скорее теоретиком-интеллектуалом, нежели боевиком, а взыскание или рапорт, если надавить на психику преподавателя, можно и принудить отозвать. Идеальная жертва. Так они думают.       Пооворачиваюсь к доске и начинаю готовить информацию по сектумсемпре: словесная формула, движение палочкой и контрзаклинание. Я слегка наклоняюсь и как раз заканчиваю выписывать катрен «Вулнера Санентур», когда чувствую на себе сальные взгляды — влажно облизывающие, липко обволакивающие, пробирающиеся под одежду. Сзади доносятся громкий шепот и смешки.       — А задница у него ничего, рабочая, — ясно и четко слышу я. — Интересно, какова она в деле?       Я распрямляюсь как пружина, резко поворачиваюсь, сжимая палочку в руке. Сейчас посмотрим, кто эти смертники. Обвожу глазами ряды. Правый ряд, задняя парта. Эдгар Фосс и Люсиан Драгомирофф. Скабрезно ухмыляются мне в лицо. Зачем тратить время на других курсантов, если можно завалить самого преподавателя, и больше никто и никогда не оспорит их положения альфа-самцов в стае. Вопрос, конечно, не в сексе. Им нужна власть.       Медленно, неслышно ступая, подхожу на несколько шагов. Я не зол на них совершенно, напротив, даже доволен — они удобно подставились. Действительно, идеальные жертвы. Их попытка развязывает мне руки, ибо я проучу их сейчас раз и навсегда — просто и элегантно. К сожалению, ни я, ни они не учитывают Поттера, который уже стоит, вытянув руку с палочкой в сторону нарушителей спокойствия. Глаза на смуглом лице прищурены, губы плотно сжаты, на виске бешено дергается жилка. Я знаю, куда смотреть, чтобы читать эмоции, но в случае с Поттером скорее нужно отворачиваться. Его несдержанность ослепляет, сносит как штормовым ветром.       Высокий сероглазый блондин Фосс, подняв брови, надменно глядит на Поттера.       — Тебе следует еще немного подрасти, щенок, — цедит он. — Сейчас очередь старших.       Черноволосый приземистый Драгомирофф с издевкой смотрит на меня.       — Вы же Принц по чистокровной матери? Сэр, — преувеличенно любезно интересуется он.       — Принцесса, — глумливо роняет Фосс заранее подготовленный «экспромт». — По женской линии.       Мое хладнокровие не безгранично. Каюсь — слаб человек. Какое же сладкое предвкушение разливается сейчас по жилам. Только мордредов Поттер, как обычно, не дает насладиться моментом.       — Я вобью эти слова тебе в глотку, — обращаясь к Фоссу, шипит Поттер в лучших традициях Темного лорда, и вот теперь по моей спине ползет мерзкий холодок.       Дурмстранговцы — безумцы, смертники вдвойне. Их инструктор — далеко не самое опасное, с чем им придется столкнуться в этом классе. Негодующие взгляды, которые регулярно бросает на меня Поттер, отнюдь не мешают ему вступиться в защиту учителя, урода и ублюдка. Это связь между спасенным волшебником и спасителем его жизни, и сейчас она натянута до предела. Теперь еще следить, чтобы Поттер их не размазал.       — Обойдусь без вашей помощи, курсант Поттер, — зло рычу я, и Поттер закашливается, резко втянув воздух.       — Видел я, как вы обходитесь!.. — гневно начинает он, и в этот момент Фосс протягивает ко мне руку. Сразу несколько грубых ошибок. Дуновение воздуха от его жеста еще не рассеялось, а он уже лежит, уткнувшись лицом в пол. Для такой мелочи мне даже магия не нужна — уйти от контакта, потянуть за запястье, так опрометчиво подставленное, и швырнуть гаденыша вниз, используя импульс его же собственного движения. Упираюсь ему в спину коленом, левой рукой фиксирую шею. Удобно.       Все же есть нечто такое в этой форме, мужланско-солдафонское. Ношу всего несколько дней, а уже хочется вдавить палочку подозреваемому в затылок и прорычать «Именем магического правопорядка, вы арестованы».       — Курсант Фосс, — монотонно начинаю я. — Благодаря вам я преподам курсанту Драгомироффу и всему классу ценный урок. Безусловно, вам самому он тоже пойдет на пользу — после окончательного выздоровления, конечно.       Драгомирофф дергается в мою сторону, и в этот момент я направляю палочку Фоссу в поясничный отдел позвоночника и беззвучно произношу заклинание. Колдомедицинское, не боевое. Все яд и все лекарство. Скальпель тоже не оружие в классическом смысле, но им можно тяжело ранить. Если знать, куда колоть. А я знаю нужную точку. И я колю — между позвонками L3 и L4, в эпидуральное пространство между твердой оболочкой спинного мозга и стенкой позвоночного канала.       Мощный узконаправленный электрический разряд проходит по нервным окончаниям, и от бедер и до самых пальцев ног тело Фосса скручивает сильнейшей судорогой. Кричать мой недобровольный ассистент не может, поскольку я частично перекрыл ему дыхание. Все, что он может, это издавать сдавленные хрипы и корчиться на полу, принимая неестественные, пугающие позы в безуспешных попытках овладеть собственной мускулатурой. Но в человеческом теле скрыта огромная сила, иногда саморазрушительная.       Из-за чудовищного перенапряжения бедренные и большеберцовые кости Фосса лопаются с отвратительным гулким звуком, и тот обмякает, потеряв сознание и раскинув ноги под неестественным углом. По синим форменным брюкам расползается темное пятно — он обмочился. В воздухе повисает слабый аммиачный запах.       Я возвышаюсь над Фоссом, скрестив на груди руки, и моя верхняя губа презрительно вздернута. Полезный урок, один из многих: под пыткой трудно сохранить достоинство. Я умею. Но меня хорошо учили.       Резкий жест на периферии зрения — Драгомирофф со слезами на глазах вскидывает палочку, но его держат на прицеле несколько воронов и барсуков. Еще двое дурмстранговцев, Эрик Холм и Иштван Морвейн — эти оказались не настолько тупыми, чтобы травить преподавателя в открытую, — застыли поодаль, бледные как бумага. Неписаный кодекс требует от них заступиться за своих. Но повторить судьбу Фосса им что-то не хочется.       — Директор Снейп, — слышу я тихий голос за своей спиной и медленно оборачиваюсь. Большие голубые глаза Лавгуд умоляют. — Ему больно, сэр. Срочно нужен костерост. У вас же есть при себе?..       Эрудированная умница Лавгуд пошла на сознательное нарушение устава, чтобы апеллировать ко мне как к защитнику, каким я был в Хогвартсе во время ее шестого курса — с полными карманами целебных зелий и всегда начеку, чтобы помешать психопатам Кэрроу истязать студентов.       — Курсант Лавгуд, — резко бросаю я. — В первый и последний раз я не назначаю вам взыскание за неуставное обращение. Нет, у меня нет при себе костероста. Курсант Драгомирофф, вам надлежит доставить раненого товарища в госпиталь. Немедленно.       — Я подам рапорт! — визжит Драгомирофф.       — Он все расскажет командованию, сэр, — встревоженно обращается ко мне Блейз Забини.       — Не расскажет, — оскаливается Поттер и берет Драгомироффа на прицел.       Мерлин спаси и сохрани, обливиэйт Поттера выжжет тому мозги, а экспеллиармус убьет. Я один из самых сильных ныне живущих волшебников, я умею распознавать магические следы от артефактов и заклинаний, а магию исключительного волшебника ни с чем нельзя перепутать. Темный лорд обладал холодным, нечеловеческим присутствием, его магия душила, как змея кольцами. Магия Альбуса мягко обволакивала, усыпляла и толкала действовать в нужном тому направлении. Я не понимаю, что творится с магией Поттера, и мне это не нравится. Я только понимаю одно — он чрезвычайно силен. Одного Поттера хватило бы на три легенды.       Вероятно, его друзья отдают себе в этом отчет, потому что на руках у Поттера виснут Рональд Уизли и Невилл Лонгботтом. Я поднимаю правую руку с зажатой в ней палочкой и чувствую, что маленькая крепкая ладонь Грейнджер вцепляется мне в плечо. Джиневра Уизли и Драко Малфой стоят рядом с нами. Крошечным уголком сознания я отмечаю, что в паутине вокруг меня возникло подозрительное скопление, дымчатый след — некая общность стоящих рядом со мной людей. В следующий момент ощущение исчезает, но остается непреодолимое желание уделить этому вопросу самое пристальное внимание.       — Курсант Грейнджер, руку убрать, немедленно, — рычу я и слышу злой, свистящий шепот Поттера: — Гермиона, не ты ли сама особенно настаивала на соблюдении субординации?       — Курсант Драгомирофф, запомните раз и навсегда и передайте вашему бессознательному товарищу: никогда не дотрагиваться до меня; никогда не играть со мной в ваши дурмстранговские игры, — мягко, шелковисто произношу я, и по виску Драгомироффа ползет капля пота. — И ни с кем прочим в этом классе. Ни с юношами, ни с девушками. Они повидали такое, что их ваша гипермаскулинность только позабавит в лучшем случае, в худшем — раздражит. А от раздраженных Джиневры Уизли или Пэнси Паркинсон я вас спасать не буду, и не надейтесь даже. Я их учил, мне хорошо известны их возможности. Вас я не учил, и ваши умения меня сегодня не убедили. Все еще желаете подать рапорт?       Пауза. Длинная.       — Я… я не буду, я скажу, что Фосс пострадал во время практического занятия, — колеблющимся голосом отвечает наконец Драгомирофф.       — И ты как следует проинструктируй твоего дружка, — неприязненно говорит ему Драко Малфой. — А то мы тоже подадим рапорт. Приложим к нему воспоминание. Целиком. — Неприятно оскалившись, он покачивает крошечным фиалом, содержимое которого туманно переливается.       Холм демонстративно медленно поднимает руки в умиротворяющем жесте, затем накладывает на бессознательного Фосса тергео, и унизительное мокрое пятно исчезает с синих форменных брюк. Я отворачиваюсь, полностью теряя к происходящему интерес.       Что произошло с Поттером за Гранью? Поттер — энигма, каждый раз, когда я думаю, что мне удалось его просчитать, он вдруг выкидывает нечто настолько неожиданное, не поддающееся логике, нечто… за гранью, именно за гранью. Как он вернулся? И… вернулся ли он целым?       — Занятие окончено, — громко объявляю я и вдруг, мгновенно вскипев при виде курсантов и не в силах больше сдерживаться ни секунды, рычу: — Все вон из класса!       ***       В Малфой-мэнор я аппарирую после девяти вечера — пришлось зайти на Спиннерс-энд и переодеться в гражданское. Дорогой друг Люциус меня еще ни разу в форме инструктора Академии авроров не видел, а нервы его уже не те. Волей-неволей приходится щадить. Вспоминаю, как во время заточения Люциуса в Азкабане мы с Нарциссой делили крестника на двоих взрослых вместо троих, и содрогаюсь. Мало не показалось.       Прохожу сквозь высокие кованые ворота из чугунной решетки и иду к дому по широкой подъездной дороге, обсаженной черными тисами. Возле мраморного фонтана, несмотря на позднее время, разгуливает белый павлин. Завидев меня, он надменно вздергивает голову с пушистым хохолком. Повернувшись боком, он распускает великолепный хвост, будто желая сказать «полюбуйся, уродливая ободранная ворона, какой я красавец».       Сходство поражает каждый раз как в первый. Отряд курообразных, семейство фазановых, род павлинов — классификация верна в точности. В нашем случае, конечно, уникальный экземпляр экзотического подвида «павлин необыкновенный».       Люциус уже ждет меня в своем кабинете.       — Выпьешь?       Я закатываю глаза. Что заставляет Люциуса думать, что я не выпью — после такого дня, как сегодня?       — Утоплюсь в бочке с мальвазией, — ворчливо огрызаюсь я и тяжело опускаюсь в мягкое бархатное кресло.       Люциус внимательно смотрит мне в лицо.       — Посмотрим, насколько все плохо по шкале от единицы до десяти… «Шато Лагранж»?       Я кривлю губы.       — Слишком темное послевкусие.       — М-м-м, — задумчиво размышляет он. — Не меньше трех. «Брунелло ди Монтальчино»?       — Кислятина.       — Издеваешься? Ладно. Скорее пять. «Маркиз де Мурриета» — «гран-резерв», естественно.       — Чересчур ягодное.       — Северус, слушай — может, тебе просто шампанского? «Болонже»? «Рюинар»?       — Люциус, я провел весь день в Академии в одном помещении с Поттером. И Грейнджер. И Лонгботтомом. И твоим сыном. Сколько, ты думаешь, мне сейчас придется выпить бутылок шампанского? До утра не управлюсь.       — Так бы сразу и сказал, — ворчит Люциус. — Мол, восемь из десяти, Люциус, это не учебная тревога, срочно нужно пустить «Огневиски Блишена» по вене.       Даже не удостаиваю его ответом. А самому догадаться? Эльф подает бутылку «Блишена» и два стакана. На закуску шоколадные котелки. С начинкой из «Огденского». Вот для чего нужны друзья.       Глоток огневиски пламенной волной омывает небо, жгучие стрелы вонзаются в желудок. На глаза наворачиваются слезы. От счастья, не иначе. Мерлин, спасибо тебе за маленькие милости.       — Нарцисса не почтит нас своим присутствием? — протягивая руку за шоколадным котелком, будто невзначай спрашиваю я.       — Какие-то проблемы с Драко? — настороженно интересуется Люциус.       Дергаю краешком рта. Какие-то. Насмешил.       — Не больше обычного, — успокаиваю я его. — Просто рассчитывал выпить чаю.       — Чаю? — Люциус поднимает брови. — А со мной ты не желаешь выпить чаю?       — С тобой я пью огневиски. А чай разливает леди, — снисхожу я до объяснения. Шито белыми нитками — не то слово, но мне нужно увидеть Нарциссу, а к ужину я опоздал. В общем, это и не важно, какой я найду предлог для встречи с Нарциссой, хоть обои для дома в Спиннерс-энд помочь подобрать. Люциус услышал мою просьбу, а причина озвучена не будет.       Эльфы накрывают на журнальном столике чай с сэндвичами и пирожными. В кабинет входит хозяйка поместья. Я целую воздух в дюйме от надушенной ручки Нарциссы, затянутой в кружевную перчатку. Поскольку я практически член семьи, хозяева со мной не церемонятся — леди одета по-домашнему в свободное муслиновое платье, Люциус в расстегнутом парчовом жилете без сюртука и шейного платка.       Эльф с поклоном ставит передо мной маленькую тарелочку с крошечными сэндвичами, Нарцисса передает золоченую чашку с чаем — нежный цветочный «Дарджилинг» с молоком приобретает в ней розоватый оттенок. Отстраненно я думаю, что должен сейчас умирать от голода и жажды — но моему телу не полагается чувствовать. Ему полагается произвести проверку функциональности и доложить статус. Я отпиваю маленький глоток чаю и лениво, будто нехотя, протягиваю руку за сэндвичем с копченым лососем и огурцом.       Нежное лицо Нарциссы безмятежно. Снейп не показывался три недели, вдруг без предупреждения явился и зачем-то хочет ее видеть. Не задавай вопросов — меньше знаешь, крепче спишь. Жизненный опыт научил ее, что плохие новости всегда доставляют вовремя.       Бессодержательный светский разговор не мешает мне заниматься тем, ради чего я здесь — вычленить это странное ощущение, паттерн — одинаковый у Люциуса, Драко и Нарциссы. Следы влияния Темного лорда. Или его собственности. Отпечатки этой особенной проклятой магии. Поттер, конечно, особняком и в этом, как и во многом другом. Еще ощутимый след остался на Рональде Уизли, гораздо слабее — на Грейнджер. На Лонгботтоме - свой собственный, очень специфический. Мне срочно необходимо увидеть Артура Уизли.       В данный момент я обдумываю версию классификации следов в зависимости от характера контакта: пассивный, активный, протяженный, насильственный, с живым носителем или же с предметом. Малфои имели длительное — но исключительно мирное — соприкосновение со змеей. Люциус дополнительно — с дневником. У дневника установилась мощная связь с Джиневрой Уизли, но Поттер уничтожил дневник. Он же уничтожил чашу. Медальон — Рональд Уизли. Диадема погибла в Адском пламени. Змея тяжело ранила меня и менее тяжело — Артура. Лонгботтом убил живого носителя. Альбус разрушил кольцо. Поттер — не просто выживший носитель, он пережил и собственноручно уничтожил самого мастера. Наименьшему воздействию была подвержена Грейнджер. Забини, Гойл, Паркинсон… контакт имелся только с мастером. Эффект нулевой или им легко пренебречь.       Что именно делал Артур в кабинете у Шеклболта, вырисовывается яснее. Давал будущему министру обещание, что будет сотрудничать со мной. Или хотя бы не препятствовать моему расследованию. Возможно даже, что Артур сам доверился Шеклболту. Почувствовать остаточный след этой магии дано только тому, кто сам подвергся нападению. Список таких людей очень короткий. Я сам, Артур, Джиневра и Поттер. То есть Шеклболту знать неоткуда — кроме как от Артура.       Вопрос только в том, насколько многозадачен Шеклболт. Недооценивать друзей опаснее, чем врагов. Может, на моем месте он и не продержался бы, но он не на моем, он на своем — а министрами за красивые глаза тоже не становятся. Предположить, что в фокусе его интересов только слизеринцы, дети Пожирателей, было бы слишком наивно.       Что ж, напроситься в Нору будет несколько сложнее, это в Малфой-мэноре меня всегда ждет моя личная комната. Но нет ничего невозможного. А с другой стороны — чего это мне тащиться в Оттери-Сент-Кэчпоул. У меня же так много свободного времени. Проще всего наложить на Рональда взыскание, тогда можно будет оказать Артуру как старому товарищу по Ордену Феникса «личную любезность» — пригласить его в Академию и совместить приятное с полезным.       Чтобы замести следы, прошусь в библиотеку. А может, и не замести. А может, и не следы. Люциус настороже — еще бы. Каждый павлин желает знать, откуда подует ледяной ветер, а задница у бедняги нежная и пух греет плохо.       ***       Я иду по обветшалому коридору, подсвечивая себе люмосом. Слева и справа мелькают плотно закрытые двери. Прогнивший деревянный пол поскрипывает под ногами. Двери, двери, бесконечные двери… одна из них приоткрывается. Мне сюда.       Дергаю ржавую дверную ручку на себя. Смазанное молниеносное движение тяжелого тела — и в дюйме от моего лица качается отвратительная пасть, усаженная острыми клыками. Нагайна снуло смотрит на меня, глаза полуприкрыты чешуйчатыми веками. Ну здравствуй, дорогая. Над головой змеи вырастает Лонгботтом. Здравствуй, дорогая, и прощай.       Стальная вспышка бьет по глазам, и лишь спустя секунду ее догоняет свист и чавкающий звук. Голова огромной змеи глухо ударяется о землю, туловище свивается в кольца, хвост судорожно хлещет вокруг себя. Из толстого обрубка шеи бьет светло-алая кровь, струя брызжет мне в лицо, в глаза…       Я вскрикиваю и просыпаюсь. Сидя в своей постели в Спиннерс-энд и вцепившись в шею — изуродованную рубцами заживших шрамов. Никакой крови. Никаких граничных тварей. Никакой боли. Не сегодня. Сегодня меня спасли. Не совсем целиком, правда. Ну, уж как смогли.