«Разреши мне быть твоей ошибкой»

Новая неделя обрушилась на Драко с той стремительной, почти беспощадной неотвратимостью, с какой надвигается буря, не оставляя ни мгновения на то, чтобы оглянуться назад и разобраться в собственных мыслях. Казалось, сам замок, с его холодными коридорами и бесконечными лестницами, подталкивал его вперёд, не позволяя застревать в воспоминаниях, которые он так отчаянно пытался вытеснить. Подготовка к предстоящему матчу по квиддичу захватила всё его внимание, заполняя сознание расчётами, стратегиями и отточенными до автоматизма движениями, и после недавнего унизительного отсутствия на поле Драко с почти болезненной решимостью пообещал себе, что на этот раз не уступит ни при каких обстоятельствах. Он вновь собрал себя по кускам, вернул привычную безупречность, натянул её, словно идеально скроенный костюм, скрывающий под собой всё лишнее и нежелательное, и мысли о Джоне Блеквуде постепенно отступили, растворяясь где-то на задворках сознания, будто никогда и не имели над ним власти. По крайней мере, он заставил себя в это поверить. Теперь его мир сужался до одного-единственного — победы, до мгновения, когда он перехватит Снитч раньше Поттера и, наконец, сотрёт с его лица это невыносимое выражение триумфа, к которому тот, казалось, привык с самого детства. Откинувшись на спинку стула, Драко лениво уставился в потолок, позволяя воображению рисовать будущий матч с почти болезненной чёткостью: резкие порывы ветра, гул трибун, блеск золотого мяча, который на этот раз будет принадлежать ему. Он хотел этой победы не просто как очередного достижения — она стала чем-то большим, чем-то личным, почти необходимым, особенно после того, чему он стал невольным свидетелем. Язык машинально скользнул по пересохшим губам, и в этом почти неосознанном жесте отозвалось едва уловимое, но до невозможности навязчивое воспоминание, от которого внутри неприятно сжалось. Драко резко повернул голову, будто сам мог избавиться от этого ощущения одним лишь движением, и холодно бросил в сторону Гойла: — Нужно придумать план, как заставить Поттера проиграть. Хватит ему быть этим чёртовым золотым мальчиком, от которого все приходят в восторг. Я-то прекрасно знаю, что он из себя представляет. Гойл согласно хмыкнул, однако в следующую секунду его выражение лица изменилось, и в глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение. — Ты прав… Кстати, тут кое-что произошло. Вся школа только об этом и говорит. На мгновение Драко будто сжался изнутри, хотя внешне не изменился ни на йоту. Он ещё не знал, что именно услышит, но холодная, вязкая тревога уже успела скользнуть вдоль позвоночника, оставляя за собой неприятное, почти липкое ощущение. — О чём ты? — произнёс он ровно, с тем безразличием, за которым обычно прятал всё лишнее. Гойл наклонился чуть ближе, словно делился чем-то особенно ценным, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка: — Говорят, кто-то видел Блеквуда в библиотеке. Он там, похоже, с кем-то зажимался между стеллажами. Честно говоря, не ожидал, что наш новенький окажется… из этих. Он усмехнулся, и в его взгляде заиграл неприятный, почти хищный блеск. Слова упали в сознание Драко тяжело, почти оглушающе, и на долю секунды ему показалось, что воздух вокруг стал гуще, труднее для дыхания. По коже пробежала волна мурашек, не имеющая ничего общего с холодом, и сердце отозвалось резким, слишком громким ударом. Их видели. Мысль вспыхнула мгновенно, обжигая изнутри, и за ней тут же последовало другое, куда более опасное осознание: если это дойдёт до его отца, последствия будут куда серьёзнее, чем он привык считать допустимыми. — И с кем он был? — спросил Драко, с усилием удерживая голос в привычной холодной ровности, словно этот вопрос не имел для него никакого значения. — Понятия не имею, — пожал плечами Гойл. Облегчение на мгновение скользнуло под кожей Драко, но почти сразу уступило место вязкому, нарастающему беспокойству. Если слух уже зародился, он неизбежно начнёт разрастаться, словно болезнь, медленно захватывающая всё пространство замка, и рано или поздно неизбежно всплывёт вопрос, на который у него не было права дать ответ. Драко медленно выпрямился, отрывая взгляд от пола, и на его лице вновь сложилось привычное выражение холодного, отстранённого превосходства, за которым он так умело скрывал всё лишнее. Пальцы лениво переплелись, будто он всего лишь обдумывал очередную незначительную интригу, и голос прозвучал ровно, с оттенком скучающего равнодушия: — Тогда это даже к лучшему, — произнёс он, слегка склонив голову. — Если никто не знает, с кем именно он был… можно сделать так, чтобы всем стало интересно. Гойл усмехнулся, мгновенно уловив смысл, и в его глазах загорелся знакомый азарт. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, — мягко перебил его Драко, и в этой мягкости сквозил холодный яд, — что такие вещи не должны оставаться без внимания. Особенно если речь идёт о новеньких, которые слишком быстро начинают чувствовать себя здесь как дома. Слова ложились легко, почти автоматически, и в этом было что-то тревожно привычное: он не запнулся, не замедлился, не выдал ни малейшего признака внутреннего сопротивления. Однако, едва последняя фраза сорвалась с его губ, Драко на мгновение замолчал — слишком резко, почти неестественно. Линия его челюсти едва заметно напряглась, выдавая то, что он предпочёл бы скрыть. Он только что сам направил удар. Не просто по Блеквуду — по тому, что произошло между ними. По себе. — Отличная идея, — довольно протянул Гойл, не замечая ничего, кроме возможности развлечься. — Я могу начать с наших, а дальше само разойдётся. Драко коротко кивнул. — Сделай это, — произнёс он всё тем же холодным, безупречно ровным тоном. Как и предполагалось, слухи разлетались по Хогвартсу с пугающей лёгкостью, будто сам замок подхватывал их и разносил по коридорам, аудиториям и переполненным гостиным, придавая каждому новому пересказу всё более грязные и искажённые оттенки. Квиддич должен был состояться через пару дней, и Драко, с усилием удерживая привычную маску сосредоточенности, старался держаться в стороне от всего происходящего, убеждая себя, что сейчас важнее всего тренировки, стратегия и победа, а не чужие разговоры, которые он сам же и запустил. Ему казалось разумным избегать Джона, потому что сама мысль о том, что их могут увидеть рядом после всего, что уже успело просочиться в школьные коридоры, вызывала неприятное, липкое напряжение под рёбрами. Но вместе с этим в нём упрямо жила необходимость вернуть контроль, восстановить равновесие, доказать — прежде всего самому себе — что происходящее никак не выбило его из привычной колеи. И в тот же день он сделал то, чего никогда бы не признал даже в мыслях: он вернулся к Стефани. Извинений не понадобилось. Её хватило одного его шага навстречу, одного короткого взгляда, и всё прежнее будто растворилось, уступив место привычной, удобной роли, в которой не было ни вопросов, ни сомнений. Она вновь оказалась рядом с ним легко, почти естественно, словно ничего и не менялось. Однако попытки вернуть и физическую сторону этой привычной близости каждый раз обрывались на полпути: в какой-то момент Драко неизменно замирал, будто наталкивался на невидимую преграду, и отступал, раздражённый не столько ситуацией, сколько самим собой. Одетый в форму для квиддича, он сжимал метлу так, что пальцы побелели от напряжения, пробираясь сквозь плотную толпу учеников, заполнивших подступы к стадиону. Воздух вокруг был пропитан предвкушением игры, гулом ставок, обрывками голосов и смеха, но всё это лишь усиливало его внутреннюю собранность, почти злость, с которой он готовился выйти на поле. Сухая трава шуршала под ногами, цепляясь за подошвы, и это раздражение неожиданно помогало удерживать внутри правильное состояние — холодное, острое, готовое к победе. — О, Блеквуд… что, уже желаешь Поттеру удачи? Или вы теперь встречаетесь? — язвительный голос разрезал шум толпы, заставив несколько учеников рассмеяться. Драко замедлил шаг, и взгляд сам собой выхватил из толпы знакомую фигуру. Джон стоял рядом с Поттером, спокойный до неприличия, будто всё происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. Это равнодушие, это почти оскорбительное отсутствие реакции мгновенно зажгло внутри Драко новую волну раздражения. Блеквуд не оправдывался, не спорил, не пытался оттолкнуть слухи — он просто стоял, и этим будто подтверждал, что ничто из сказанного не способно его задеть. — Эй, ты что, язык проглотил? Педик, — грубо бросил один из старшекурсников, толкая Джона в стену стадиона. Удар, затем ещё один, в живот, и всё это сопровождалось ожиданием реакции, которой так и не последовало. Джон лишь слегка прикрыл место удара рукой и остался стоять так же неподвижно, словно происходящее касалось не его. И именно это, неожиданно для самого Драко, вызвало внутри него вспышку — не жалости, не сочувствия, а чего-то куда более тёмного и собственнического, почти злого. Он не успел отреагировать, потому что в следующий момент вперёд шагнул Поттер. — Прекрати! Не смей его трогать! — голос Гарри прозвучал резко и уверенно, когда он встал между ними, раскинув руки, будто мог одним этим движением остановить всё вокруг. — Вы хоть понимаете, насколько вы глупы? Джон, идём. Он схватил Блеквуда за руку и уверенно потянул к входу на стадион, уводя его прочь от толпы и насмешек. И в этот самый момент внутри Драко что-то неприятно сжалось, резко и болезненно, словно его лишили чего-то, что он уже успел мысленно присвоить себе. Пальцы на метле сжались до предела, и на долю секунды показалось, что дерево действительно может треснуть под его хваткой. Взгляд стал холоднее, тяжелее, почти неподвижным, и, не отрывая его от удаляющейся спины Поттера, Драко тихо, но отчётливо прошипел: — Тебе пиздец сегодня, Поттер. Раздевалка встретила Драко привычной теснотой и гулом приглушённых голосов, в котором смешивались металлический звон экипировки, резкие команды и нервный смех. Воздух внутри был тяжёлым, густым от ожидания, словно само помещение впитывало напряжение игроков и удерживало его под низким потолком. Драко бросил метлу на скамью с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло, и на мгновение остановился, уперевшись ладонями в край стола. Он пытался выровнять дыхание, вернуть себе ту холодную, собранную пустоту, в которой всегда чувствовал себя уверенно, но вместо этого внутри всё ещё отдавался глухой, раздражающий отклик — отголосок увиденной сцены у входа на стадион. Голоса в раздевалке постепенно стихали, когда капитан что-то коротко бросил о построении, и этот звук будто разрезал пространство, возвращая всем игрокам концентрацию. Драко медленно выпрямился, затянул перчатки, проверяя каждое движение с почти болезненной точностью, и только тогда позволил себе поднять взгляд. Он не хотел смотреть в сторону Поттера. Но всё равно посмотрел. Гарри стоял чуть в стороне, уже в форме, сосредоточенный и напряжённый, будто весь внешний шум просто не имел к нему отношения. Рядом — Блеквуд. Слишком спокойно, слишком уверенно для человека, вокруг которого только что вспыхнуло чужое раздражение. И это спокойствие, как и прежде, действовало на Драко хуже любого прямого вызова. На долю мгновения их взгляды пересеклись.Драко резко отвёл взгляд первым, будто сам факт этого контакта был ошибкой. — Выходим, — отрезал капитан. Дверь раздевалки распахнулась, и холодный воздух поля ворвался внутрь, мгновенно вытесняя тесноту и запах дерева. Шум трибун ударил в уши, плотный и живой, как волна, накрывающая с головой. Игроки один за другим двинулись к выходу. Драко подхватил метлу и пошёл последним, не ускоряя шаг, но и не позволяя себе отстать. Каждый его шаг по коридору к выходу на поле звучал чётче, чем должен был, будто замок сам отсчитывал момент, когда всё снова станет простым — только игра, только скорость, только победа. Стадион взорвался шумом в тот самый миг, когда матч начался, и воздух будто утратил свою плотность, распадаясь на крики, свист ветра и быстрые, резкие движения игроков, взмывающих в небо.Драко поднялся выше остальных почти инстинктивно, ощущая под собой привычное сопротивление метлы, и холодный воздух ударил в лицо, окончательно вымывая из головы всё лишнее. Остались только движение, высота и задача, ради которой он здесь находился. Внизу мелькали фигурки игроков, вспыхивали цвета мантий, и всё это сливалось в единый, хаотичный узор, который, однако, он умел читать. Снитч появился неожиданно — не вспышкой, не очевидным сигналом, а едва заметным золотым дрожанием где-то у края поля, словно сама реальность на мгновение дрогнула и выдала свою слабость. И в тот же миг они оба его увидели. Гарри сорвался первым, резко уходя вниз, и Драко почти с удовольствием отметил этот импульс, эту привычную для Поттера прямолинейность, в которой всегда было что-то отчаянное. Он оттолкнулся следом, чувствуя, как ветер усиливается, как скорость становится почти болезненной, сдирающей с кожи остатки спокойствия. Они шли параллельно, как две тени, связанные одной целью и одним упрямством, и расстояние между ними сокращалось с каждым мгновением, но ни один не позволял другому вырваться вперёд окончательно. Драко чувствовал, как напряжение собирается в руках, как пальцы сильнее сжимают древко, и как внутри поднимается холодное, острое удовольствие от самой гонки, от этого почти равного противостояния. Снитч метнулся вверх, уходя в резкий, почти издевательский вираж, и Гарри рванул следом без колебаний, но Драко успел перехватить траекторию раньше, обогнув его по дуге и вырвавшись вперёд на долю секунды, достаточную, чтобы почувствовать вкус возможной победы. Толпа взревела громче. Но в следующий миг Поттер оказался рядом снова, почти вплотную, и их метлы шли на одинаковой высоте, словно небо само отказалось отдавать преимущество кому-то одному. Снитч метался между ними, исчезая и появляясь в свете, и каждый его рывок заставлял обоих менять траекторию мгновенно, без права на ошибку. Это уже не была просто игра — это становилось чем-то более личным, почти жестоким в своей простоте: кто первым сломается, кто первым дрогнет, кто первым потеряет концентрацию. Драко на мгновение повернул голову и увидел Гарри рядом — напряжённого, сосредоточенного до предела, с этим упрямым выражением, которое он ненавидел и которое почему-то невозможно было игнорировать. И именно тогда снитч снова вспыхнул впереди, резко снижаясь к земле. Они сорвались одновременно. Падение стало стремительным, почти неконтролируемым, ветер свистел в ушах, мир сужался до одной точки — золотого блика, ускользающего между пальцами реальности. Драко чувствовал, как всё тело превращается в одно движение, в один рывок, в одно желание не уступить. Снитч дрожал между ними, словно живой нерв самой игры, и на мгновение казалось, что время действительно застыло, сжавшись до узкой полосы воздуха между их пальцами. Гарри был ближе. Совсем чуть-чуть — на ту самую долю секунды, которая в квиддиче решает всё. И Драко это понял. Не разумом — телом, инстинктом, тем самым упрямым внутренним движением, которое всегда толкало его быть первым, даже если цена становилась слишком высокой. Рука Поттера почти сомкнулась на снитче. Почти.И в этот момент внутри Драко что-то сорвалось.Не расчёт, не стратегия — чистая, обжигающая вспышка ярости и нежелания проиграть именно ему. Он резко изменил траекторию в последнюю секунду, врезаясь плечом в Гарри с такой силой, что метлы опасно дрогнули. Гарри потерял равновесие, и на миг всё поле ахнуло вместе с толпой, когда его фигура пошатнулась в воздухе. Но Драко не остановился.Слишком поздно было останавливаться. Всё произошло почти мгновенно: толчок, потеря баланса, резкий рывок метлы вниз — и Гарри сорвался с линии, уходя в неконтролируемое падение. Толпа взорвалась криком. И только в следующую секунду Драко понял, что сделал. Снитч оказался у него в руке.Тёплый, трепещущий, пойманный. Победа.Но не та, которую он чувствовал как победу. Свист судьи разрезал воздух, резкий, окончательный, и вместе с ним — объявление, которое прозвучало слишком громко даже сквозь шум стадиона: — Нарушение! Опасный контакт! Слизерин дисквалифицирован! Слова ударили тяжелее, чем падение Гарри. Драко завис в воздухе, всё ещё сжимая снитч в пальцах, и только теперь до него медленно доходило, что произошло внизу. Что Гарри упал не просто так. Что он переступил ту границу, которую нельзя было переступать даже ради победы. И что он это сделал. В груди всё сжалось резко и неприятно, как будто воздух внутри внезапно закончился. Снитч дрогнул в его руке. Победа была там — в пальцах, в золоте, в шуме толпы. Но вместе с ней пришло то, что не фиксируется счётом. И впервые за весь матч Драко не поднял взгляд на трибуны. Раздевалка встретила Драко не привычным шумом подготовки, а глухим, тяжёлым молчанием, в котором каждый звук казался лишним и раздражающим. Метлы, брошенные как попало, гул шагов, нервные движения — всё это складывалось в напряжённую, почти болезненную атмосферу, где победа больше не имела значения. Слизеринцы входили один за другим, и никто не улыбался. Даже те, кто обычно находил повод для самодовольства, сейчас избегали взглядов друг друга, будто сама игра оставила после себя неприятный осадок, который нельзя было стряхнуть. Драко вошёл последним. Дверь за ним закрылась с глухим звуком, и на мгновение в комнате стало ещё тише, чем до этого. Он чувствовал на себе взгляды ещё до того, как поднял голову — тяжёлые, оценивающие, холодные. — Дисквалификация, Малфой, — голос капитана прозвучал резко, без привычной дипломатии. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Драко медленно снял перчатки, словно тянул время, давая себе возможность вернуть привычную маску. Пальцы дрогнули, но он сжал их сильнее, скрывая это движение. — Я поймал снитч, — ответил он ровно, почти лениво, будто речь шла о чём-то незначительном. — Ты сбросил Поттера. Эти слова повисли в воздухе плотнее, чем всё остальное. Кто-то в углу тихо выдохнул, кто-то отвернулся. Даже те, кто обычно поддерживал его, сейчас молчали.Драко на мгновение поднял взгляд.И впервые не увидел в ответ привычного восхищения или страха. Только раздражение. И разочарование. Это оказалось неприятнее, чем он ожидал. — Он сам полез, — холодно бросил он, но голос прозвучал чуть резче, чем нужно. — Нам всё равно, кто полез, — отрезал капитан. — Нас дисквалифицировали. Из-за тебя. Тишина стала плотнее.Драко почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось, но не показал этого. Он просто кивнул — коротко, сухо, будто закрывая тему. И только когда разговоры вокруг снова начали нарастать, он понял, что впервые за долгое время не чувствует привычного удовольствия от того, что все смотрят на него. Больничное крыло встретило Драко тишиной, которая казалась почти неестественной после грохота стадиона и взрывов трибун, словно сам замок намеренно приглушил здесь всё лишнее, оставив лишь ровное дыхание пространства и тихий, почти ритуальный шелест шагов по каменному полу. Воздух был прохладным, с едва уловимым запахом зелий и трав, и эта стерильная чистота странно контрастировала с тем хаосом, который он только что оставил позади. Он не сразу понял, зачем именно сюда пришёл, и на мгновение даже замер у входа, позволяя взгляду медленно привыкнуть к полумраку, в котором белые занавеси и ровные ряды коек казались слишком спокойными для всего, что здесь обычно происходило. И всё же ноги сделали шаг вперёд сами, будто что-то тянуло его дальше, не давая развернуться и уйти. Гарри он увидел почти сразу. Тот лежал у стены, чуть приподнявшись на подушках, с бледным лицом и напряжённой линией челюсти, в которой ещё чувствовалось отголоски боли и недавнего падения. Плечо было перевязано, движения ограничены, но он был в сознании и смотрел куда-то в потолок с тем выражением, в котором смешивались усталость и странная, отстранённая сосредоточенность, словно он пытался собрать воедино то, что уже нельзя было изменить. И только затем Драко заметил Джона. Он стоял рядом с соседней койкой, чуть в стороне, не нависая, не вмешиваясь, но и не уходя, сохраняя ту самую спокойную дистанцию, которая раздражала куда сильнее любой открытой агрессии. Его присутствие здесь казалось почти лишним и в то же время неизбежным, как будто само пространство приняло его без возражений. Драко остановился. Он не сделал шага дальше, но и не отступил, словно застрял в точке между решением и отказом от него, чувствуя, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение, не похожее ни на злость, ни на раздражение, но слишком живое, чтобы его игнорировать. Гарри резко повернул голову, и в его голосе прозвучала усталость, смешанная с раздражением, в котором ещё не успел остыть адреналин прошедшего матча: — Какого хрена, Малфой? Так хотелось всем продемонстрировать свою силу, что даже не рассчитал? И вообще, какого чёрта ты сюда приперся? Слова упали в тишину больничного крыла тяжело и глухо, будто нарушая ту хрупкую, почти искусственную спокойность, которую поддерживали стены, пропитанные зельями и приглушённым светом. Драко не ответил сразу. Он сам до конца не понимал, зачем оказался здесь, и это осознание раздражало его куда сильнее, чем чужие обвинения. Возможно, он действительно знал, что Джон будет здесь. Возможно, это было единственное объяснение, которое он не хотел признавать даже в мыслях, и потому оно звучало внутри особенно настойчиво, неприятно и слишком точным. Он медленно опёрся плечом о холодную стену, чувствуя, как камень отдает сдержанным, равнодушным холодом сквозь ткань формы, и неторопливо засунул руки в карманы, возвращая себе привычную позу, за которой всегда прятал лишние эмоции. Лицо его вновь стало ровным, почти скучающим, как будто происходящее не имело к нему никакого отношения, и только взгляд оставался слишком внимательным. — А ты? — наконец произнёс он, обращаясь к Гарри с холодной, почти ленивой интонацией. — Сам играл не как обычно. Вот и получил. Он не повысил голос, не усилил давление, но в этих словах всё равно чувствовался привычный яд, аккуратно выверенный и направленный точно в цель. Глаза его на мгновение блеснули тем самым холодным удовлетворением, которое он всегда искал в подобных обменах, ожидая хоть какой-то реакции, хоть малейшего отклика, который подтвердил бы, что он всё ещё контролирует ситуацию. Но реакции не последовало. Гарри лишь сжал губы, отвёл взгляд, не давая ему желаемого эффекта. А Джон… Джон по-прежнему стоял рядом, и в этом было что-то раздражающе неизменное, будто его присутствие не подчинялось ни напряжению, ни чужим словам. Он не вмешивался, не оправдывался и не пытался объяснить происходящее, но самое странное заключалось в другом — он смотрел не на Гарри. Он смотрел на Драко. Спокойно. Ровно. Без давления. И от этого взгляда внутри что-то едва заметно дрогнуло, как будто привычная внутренняя опора на секунду дала слабину, позволив чему-то слишком личному просочиться наружу. Ощущение, возникшее внизу живота, было неприятно тёплым и тягучим, не имеющим ничего общего ни с победой, ни с насмешкой, к которой он привык. И в какой-то странной, почти молчаливой честности Драко позволил себе признать, что именно этого взгляда он и добивался. Пусть даже ценой того, что теперь всё остальное начинало выглядеть слишком сложным, чтобы это можно было просто игнорировать. Гарри повёл себя иначе, чем обычно — без привычной суетливой мягкости, без неловкой попытки сгладить напряжение. Он поднялся с кровати медленно, почти тяжело, придерживая забинтованную руку, и в его движениях впервые читалась не привычная растерянность, а упрямая, почти болезненная решимость. Он подошёл слишком резко, словно не позволив Драко даже времени на мысль, и толкнул его в плечо. Удар вышел слабым, но сам жест был наполнен такой явной неприязнью, что этого оказалось достаточно, чтобы воздух в больничном крыле стал плотнее. Гарри тут же скривился, перехватив дыхание — боль в руке отозвалась мгновенно, но он даже не отступил. — Ты подонок, Малфой, — произнёс он хрипло, и в голосе, обычно тёплом и открытом, теперь звучало что-то надломленное и острое. — И я не понимаю, как ты сам себя выносишь. Убирайся отсюда. Эти слова должны были ударить. Должны были задеть. Но Драко лишь чуть приподнял бровь, почти с ленивым интересом наблюдая за тем, как Поттер впервые действительно выходит за пределы своей привычной роли. И в этом было что-то почти забавное, почти приятное — чужая реакция, чужая злость, наконец направленная прямо на него. Однако лёгкость этого ощущения треснула в тот же миг. Потому что рядом возник Джон. Он не сделал ничего резкого, не вмешался силой, не повысил голос — он просто оказался рядом и спокойно положил руку на плечо Гарри, и этот жест, почти незначительный, изменил всё пространство между ними. — Не толкай его, — произнёс он ровно, но теперь в его голосе впервые проступило нечто более жёсткое, чем спокойствие; не угроза, не злость, а уверенность, которая не нуждалась в доказательствах. Гарри медленно повернулся к нему, словно не сразу понимая, что именно услышал, и на секунду в комнате повисла тишина, плотная и вязкая, как натянутая ткань. Драко тоже смотрел на Джона, и в этом взгляде было что-то неустойчивое, почти сбитое — не ярость и не победа, а странное, неоформленное напряжение, которому он сам не мог найти названия. Поттер сжал челюсть, коротко выдохнул и, не сказав больше ни слова, резко развернулся и вышел из больничного крыла, даже не оглянувшись до конца, хотя его взгляд всё же задержался на Джоне — слишком долго, чтобы это можно было не заметить. И только когда шаги стихли в коридоре, Драко наконец понял, что не двигается. Не говорит. Даже не дышит так, как должен был. Потому что Джон не смотрел на Гарри. Он смотрел на него. И это было хуже любой сцены, любого слуха, любого удара, потому что в этом взгляде не было сомнения. Лишь тихая, почти небрежная определённость. Пальцы Джона вновь коснулись его — легко, почти случайно, разглаживая складку на форме у ключицы, задевая кожу там, где она становилась особенно чувствительной к малейшему прикосновению. И от этого простого движения внутри Драко что-то неприятно дрогнуло, будто тело предало его раньше, чем он успел это осознать. Он резко перехватил запястье Джона, останавливая движение, и только тогда позволил себе вдохнуть. — Не здесь, — выдавил он тише, чем хотел, и это раздражало почти больше, чем всё остальное. — Нас могут увидеть. Пойдут слухи снова. Джон даже не попытался освободиться. Он лишь чуть наклонился ближе, стирая оставшееся расстояние так спокойно, будто у этого расстояния никогда не было значения. — Мне всё равно на слухи, — ответил он так же тихо, и в этом спокойствии было что-то опасно непреломимое. И прежде чем Драко успел снова выстроить защиту, Джон поцеловал его — не резко, не требовательно, а так, словно это было продолжением уже начатого разговора, от которого невозможно уклониться. Воздух вокруг будто сжался. Больничное крыло, запах зелий, далёкие шаги за дверью — всё это стало неважным, смазанным, утонувшим в ощущении слишком близкого присутствия. Драко на секунду потерял равновесие не телом, а внутри себя, и это было куда страшнее любого физического падения. Он оттолкнул Джона не сразу — слишком поздно для мгновенной реакции, слишком поздно для прежней уверенности. Ладони легли на его грудь, сначала осторожно, будто проверяя реальность происходящего, а затем резко, с усилием, заставляя разорвать контакт. Джон отступил, но не полностью — только настолько, насколько позволил Драко. — Это ошибка… — выдохнул он, и голос на этот раз предательски дрогнул, будто сама фраза уже не принадлежала ему полностью. Джон посмотрел на него спокойно, почти мягко, и в этом взгляде не было ни спешки, ни сомнения. — Тогда позволь мне ею быть, — произнёс он. — Твоей ошибкой. И их снова притянуло друг к другу не рывком, а неизбежностью, в которой уже не оставалось пространства для сопротивления. Поцелуй не был резким — он был уверенным, глубоким, слишком спокойным для чего-то, что должно было быть случайностью, и именно это лишало Драко привычной опоры. Мир вокруг сжался до дыхания, до тепла, до слишком близкого присутствия, которое нельзя было ни контролировать, ни полностью отвергнуть. И чем дольше это длилось, тем яснее становилось, что привычные механизмы власти над собой больше не работают так, как раньше. И именно это пугало сильнее всего. Когда поцелуй наконец стал слабеть, он не оборвался резко, а постепенно потерял напряжение, словно нить, которую больше не тянут с прежней силой. Драко отстранился не сразу, задержавшись на границе этого движения дольше, чем следовало, прежде чем окончательно вернуть себе пространство. — Ты всегда так делаешь? — произнёс он наконец, возвращая голосу привычную холодность, хотя она звучала уже иначе, чем раньше. — Врываешься, лезешь ближе… будто тебе всё позволено. — Нет, — ответил Джон спокойно. — Не со всеми. И это простое уточнение оказалось тяжелее любого спора. — Отлично, — сухо бросил Драко, чуть отворачиваясь, будто сам воздух вокруг внезапно стал слишком тесным. — Значит, я просто исключение. Мне от этого должно стать легче? — Ты сам не выглядишь так, будто тебе нужно, чтобы стало легче, — произнёс Джон тише. И на мгновение Драко замолчал, потому что это было слишком близко к правде, слишком точно сформулировано, чтобы от него можно было просто отмахнуться. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал он ровнее, снова собирая себя в привычную форму. — Возможно, — спокойно согласился Джон. — Но ты сейчас стоишь здесь не потому, что хочешь уйти. — Ты ошибаешься, — произнёс Драко наконец, и голос прозвучал тише, чем должен был, будто сам воздух мешал ему звучать убедительно. — Я стою здесь только потому, что мне так удобно. — Разве? — тихо спросил Джон, и от этого вопроса пространство снова стало слишком узким. Драко резко сжал пальцы, ощущая, как раздражение снова поднимается изнутри, возвращая привычную злость, которую он хотя бы понимал. — Да что ты вообще от меня хочешь? — сорвался он, делая шаг назад, вырываясь из слишком близкого контакта и возвращая себе дистанцию. — Хватит ко мне прицепляться. Ты постоянно лезешь, трогаешь, будто тебе позволено всё, хотя я тебе ничего не разрешал. В его голосе впервые прорвалось не только раздражение, но и то самое ощущение потери контроля, которое он так отчаянно пытался скрыть, даже от самого себя. — А ты сам веришь своим словам? — спокойно спросил Джон. И в этой простоте было больше давления, чем в любой угрозе. Атмосфера в больничном крыле стала плотной, почти неподвижной, как перед грозой, и Драко впервые не был уверен, что именно он должен сделать дальше, чтобы снова вернуть себе прежнюю устойчивость. — Не подходи ко мне, — выдохнул он наконец, уже тише, но с последним остатком твёрдости. — Я не знаю, чего ты добиваешься, но я не буду твоей игрушкой. И, не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, оставляя за спиной слишком тихое пространство, в котором его собственные слова звучали уже не так уверенно, как в момент, когда он их произносил.