Светский сезон любви.

Я привязан к мачте на её корабле,

Плывущим к дальним землям.

Хайди знал: море умеет врать. Оно шепчет «скоро» капитану, который тоскует по дому, и подбрасывает попутный ветер только для того, чтобы через день загнать корабль в штиль. Оно рисует на горизонте очертания знакомого берега, а потом разгоняет мираж солёным туманом. Оно обещает лёгкую дорогу и тихую погоду, а затем поднимает волны такие высокие, что небу становится тесно на своей половине мира. За три месяца одиночества в открытом океане — три месяца, которые растянулись в вечность, — Хайди перестал верить в обещания. Он верил только в скрип такелажа, в соль на губах, в грубую верёвку, обжигающую ладони, когда надо поднять парус в шторм, и в одно-единственное лицо, которое ждало его где-то там, за линией прибоя. Путешествие, задуманное как долгое — на полгода, если не на все восемь месяцев, — вдруг свернулось само собой. Торговый партнёр в южной бухте, который должен был тянуть с оплатой и грузить их товарами неделями, торгуясь за каждую монету и каждую бочку, неожиданно умер. Хайди узнал об этом, когда его корабль уже заходил в порт, готовясь к долгой стоянке. Весть принесли рыбаки на лодках, окруживших судно ещё на подходе — они всегда первыми узнают такие новости, потому что смерть, как и рыба, приходит из глубины. Наследница умершего, молодая и решительная женщина с жёстким взглядом и быстрыми руками, провела сделку за два дня. Она не торговалась! Она взвешивала специи на своих весах, отсчитывала серебро и смотрела на Хайди так, будто видела насквозь — все его долги, все его страхи, все ночи, которые он провёл, глядя на луну и думая о доме. — Ты торопишься, капитан, — сказала она, когда подписывала последнюю бумагу. — У тебя кто-то ждёт. Хайди не ответил. Он только сжал челюсть так, что заныли зубы. Корабль получил не только серебро, но и редкие специи, которые в родном порту можно было продать втридорога — чёрный перец, гвоздику, мускатный орех и что-то ещё. Команда, уставшая от зимних штормов — от ночей, когда волны перекатывались через палубу и смывали за борт всё, что плохо привязано, от дней, когда небо было цвета свинца и не давало ни единого лучика солнца, — единогласно высказалась за возвращение. Матросы, чьи лица за три месяца покрылись новой сетью морщин, стояли у грот-мачты и смотрели на Хайди с такой надеждой, что он не смог сказать «нет». Он не смог сказать: «Мы пойдём дальше, как и планировали». Потому что сам хотел домой. Так сильно, что по ночам ему казалось, будто кто-то сжимает его грудную клетку огромной, мокрой от пота рукой. Стиснув зубы, он согласился. И почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не предупредил Модди. Сначала гордость не позволяла — какой смысл слать весть, если ты сам прибудешь быстрее любого почтового голубя? Зачем писать на клочке бумаги слова, которые можно сказать вживую, глядя в глаза, касаясь пальцами щеки? Потом, в последнюю неделю пути, когда ветер надул паруса так, что судно летело, как живое, — с таким свистом рассекая волны, что чайки не поспевали за ним, — Хайди вдруг испугался. А вдруг, если он напишет: «Я буду скоро», — что-то случится? Вдруг море снова обманет, и он опоздает на неделю, и Модди будет стоять на пирсе, вглядываясь в горизонт, пока глаза не начнут слезиться от солёного ветра, пока плечи не опустятся от очередного разочарования, пока внутри не погаснет последний огонёк надежды? Нет. Хайди слишком хорошо знал эту боль — смотреть на пустую дорогу и ждать. Он не хотел дарить её никому, даже на несколько дней. Лучше сюрприз. Лучше тихо войти под вечер, когда город уже зажигает масляные фонари и окна становятся квадратиками тёплого света, и просто появиться на пороге. Как будто и не уходил. Как будто разлуки не было вовсе! Но Хайди врал сам себе. Он уходил в конце осени, когда листья уже почернели от первых заморозков, а небо было таким низким, что, казалось, до него можно дотронуться рукой. Модди, тот, кого он оставил, стоял на пирсе — в своём вечно великоватом свитере, который был ему на два размера больше и который Хайди когда-то купил на рынке, потому что ткань показалась мягкой, как кошачья шерсть, с мокрыми от ветра ресницами и с улыбкой, которая была слишком храброй. Он улыбался так, будто провожал Хайди на войну, из которой не возвращаются. Хайди тогда поцеловал его в лоб — чувствуя под губами прохладную кожу и лёгкую солёную влагу — и сказал: «К весне, может, и вернусь». Голос его прозвучал глухо, потому что внутри всё сжималось от мысли, что он обещает то, в чём не уверен. Море не любит обещаний. Море любит забирать. А Модди ответил: «Я буду ждать.» Сейчас весна только начиналась. Снег сошёл на прошлой неделе — ушёл в землю быстро, словно его и не было, оставив после себя грязь, лужи и странное чувство обновления, — но воздух всё ещё пах сырой землёй и прелыми листьями. Первые цветы, которые так любил Модди, только-только пробивались из-под прошлогодней хвои в саду у соседей — жёлтые головки на тонких стеблях, дрожащие на ветру. Хайди заметил их, когда шёл от порта к дому, и что-то кольнуло в груди. Он вспомнил, как однажды нашёл на подоконнике горшок с такой же зеленью. Он сошёл на берег один, оставив команду догружать бочонки и разбирать снасти. Матросы переглядывались и усмехались в усы — они знали, куда торопится капитан. Боцман, старый ворчун с лицом, изъеденным солью и временем, хлопнул Хайди по плечу своей огромной ладонью и сказал: «Беги, парень. Мы тут сами управимся». Хайди не стал спорить. Он перекинул через плечо мешок с подарками — маленькими, глупыми вещами, которые он собирал в каждом порту: кусок шёлка, блестящую пуговицу, засушенную морскую звезду, бутылочки с духами, — и зашагал по мокрым камням набережной. Сапоги скользили. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя мальчишкой, который впервые крадёт яблоки из чужого сада, — такой же дикий восторг и такой же страх быть пойманным. Улица, на которой они жили, была тихой и узкой, зажатой между двумя рядами старых домов с черепичными крышами. Весной здесь всегда было сыро — вода скапливалась в выбоинах мостовой, и приходилось прыгать с камня на камень, чтобы не промочить ноги. Хайди знал каждую трещину в этих камнях, каждую дверь и каждую ставню. Он знал, что у соседки слева — старая женщина, которая всегда ворчит на детей, но по вечерам печёт им пирожки, — сломалась защёлка на калитке и что осенью, перед отплытием, он обещал починить её, но не успел. Он знал, что у соседа справа — молчаливый плотник с золотыми руками и серебряной сединой в бороде — по весне начинает петь, когда строгает доски, и голос у него низкий, как гудение шмеля. Он знал, что в конце улицы, у фонарного столба, всегда стоит одна и та же бездомная кошка с облезлым ухом, и что Модди тайком подкармливал её, притворяясь, что просто выбрасывает остатки ужина. Сейчас кошки не было. Были только лужи, отражающие розовеющее небо, и тишина. Такая глубокая тишина, что Хайди слышал, как бьётся его собственное сердце — бум-бум-бум, громче, чем прибой. Он остановился у калитки и вдруг почувствовал, как ноги стали тяжёлыми, будто налились свинцом. За три месяца он отвык от этой простой вещи: от права просто войти. Имеет ли он ещё это право? Изменилось ли что-то? А вдруг за это время Модди понял, что ждать больше не хочет? Вдруг он устал, разлюбил, забыл? Вдруг внутри, за этой дверью, уже другая жизнь — с другим человеком, с другим запахом, с другим ритмом дыхания? Хайди замер, и холодный пот выступил у него на спине. Стучать? У него был свой ключ. Хайди мог просто вставить его в замок, повернуть и войти. Но что-то подсказывало — сегодня нужно стучать. Нельзя вламываться в чужую жизнь, даже если эта жизнь когда-то была твоей. Даже если ты оставил в этом доме зубную щётку и любимую кружку. Даже если твоё имя всё ещё написано на дверном косяке — там, где они когда-то измерили рост друг друга и поставили отметки углём. Он поднялся на крыльцо. Ступени скрипнули под его сапогами — жалобно, протяжно, как стон старой палубы во время качки. Хайди помнил этот скрип. Он всегда хотел починить ступеньки, но руки не доходили — сначала одно путешествие, потом другое, потом третье, бесконечная вереница отплытий и возвращений. «Мы починим их вместе, когда ты вернёшься насовсем», — сказал ему Модди однажды. Хайди тогда промолчал, потому что не знал, когда наступит это «насовсем». Он занёс руку. И постучал три раза. Негромко, почти робко для человека, который командовал тремя десятками матросов и мог одним взглядом заставить самого упрямого боцмана замолчать на полуслове. Три тихих удара костяшками по старому дереву, покрытому потрескавшимся лаком. Звук получился глухим. Внутри что-то грохнуло. Сначала Хайди испугался — может, упал стул, может, что-то разбилось, может, Модди споткнулся и ударился. Потом он услышал шаги. Быстрые, неровные и тяжёлые. Такие шаги бывают только у тех, кто бежит, забыв об осторожности. Топ-топ-топ — по деревянному полу, потом шарканье — по половику в прихожей, потом снова топот, уже ближе, ближе, ближе. Дверь распахнулась. И Хайди увидел его. Модди, тот, кого он оставил три месяца назад, был… другим. Не таким, каким Хайди рисовал его в своих ночных фантазиях на койке, когда корабль качало на волнах, и единственным источником света была масляная лампа, раскачивающаяся под потолком. Тот из снов был аккуратным, причёсанным, выбритым, пахнущим приятно и свежевыстиранным бельём. Тот из снов улыбался спокойно и уверенно, будто все три месяца ждал не дольше, чем чайник закипает. Настоящий стоял перед ним в заношенной рубахе, которая, кажется, служила ему и пижамой, и рабочей одеждой, и тряпкой для вытирания пыли — все последние дни, а может, и недели. Рубаха была расстёгнута на две пуговицы сверху, открывая впадину между ключиц, которая стала глубже, чем Хайди помнил. Волосы, которые Хайди так любил пропускать между пальцами — мягкие, как пух одуванчика, с лёгкой волной на концах, — торчали во все стороны, будто их расчёсывали пальцами в темноте. Видно, он спал, уронив голову на раскрытую книгу — на правой щеке остался отпечаток страницы, с чёткими строчками, отпечатавшимися на коже. На скуле — чернильное пятно. Глаза красные, опухшие, с тёмными кругами под ними — словно он только что плакал. Или не спал неделю. Или плакал и не спал одновременно. На плече — пятно от кофе или чая, давнее, уже въевшееся в ткань. В руке — зажатая перьевая ручка, которую он, кажется, забыл выпустить, когда бежал к двери. Но самое главное — его лицо. В ту секунду, когда он понял, кто стоит на пороге, его лицо сделало нечто невероятное. Сначала оно не поверило. Глаза сузились, брови взлетели, рот приоткрылся, но не издал ни звука. Потом — ужаснулось. Мол, нет, только не это, только не галлюцинация, я сойду с ума, я не выдержу ещё одного обмана. Потом — взорвалось. Просто взорвалось счастьем. Весь страх, вся усталость, вся тоска исчезли за одну секунду. Осталась только радость. — Хайди? — голос сел на полуслове, сорвался, превратился в хрип. — Хайди?! Ты?! Он не дал ответить. Хайди даже не успел согнуть руки в локтях, чтобы поймать его. Время замедлилось — он видел, как мелькнули босые ступни (босые! на холодном полу!), как ручка выпала из пальцев и покатилась по крыльцу, оставляя чернильную дорожку, как распахнулись полы рубахи, как блеснули в свете уличного фонаря мокрые дорожки слёз на щеках. А потом — удар. Тёплое тело врезалось в него с такой силой, что если бы позади не было перил крыльца — старых, шатких, но верных, — они оба рухнули бы в куст, который разросся за лето и теперь стоял голый, с прошлогодними сухими ветками. Но Хайди был пиратом, чьи ноги помнили палубу в самый жестокий шторм — когда волны перекатывались через фальшборт и сбивали с ног даже самых опытных моряков. Он всегда умел держаться на ногах. И поймал. Обхватил Модди за талию — талия стала тоньше, позвонки прощупывались под тонкой тканью, — прижал к себе так, что затрещали рёбра, и поднял в воздух, словно тот ничего не весил. А он и правда ничего не весил — за три месяца он, кажется, забывал есть, когда тоска становилась особенно острой, когда вечерние сумерки сгущались и некому было налить чаю, когда кровать была слишком большой для одного и слишком холодной без чужого тепла. Тёплый, живой, дрожащий, с мокрыми от слёз щеками и быстрым, испуганным сердцем. — Ты вернулся, — выдохнул он прямо в шею Хайди, и Хайди почувствовал, как горячие слёзы падают на его воротник, пропитанный морской солью и потом, въедаются в кожу, стекают за шиворот. — Ты вернулся, ты вернулся, ты… И тут началось то, чего Хайди никак не ожидал. Модди, всё ещё вися в воздухе, обхватив ногами поясницу Хайди — босые пятки упёрлись ему в поясницу, холодные, как морская галька, — вдруг отстранился. Насколько это было возможно в такой тесной близости — ладони Хайди лежали у него на спине, пальцы вцепились в ткань рубахи, боясь отпустить даже на миллиметр. Он откинул голову назад, открывая бледную шею с бьющейся жилкой, и посмотрел Хайди в глаза. В его взгляде было столько всего: и гнев, за каждую ночь, когда он засыпал с мыслью «а вдруг не вернётся», — и облегчение, такое огромное, что оно не помещалось в зрачках и выплёскивалось слезами. А потом он начал целовать. Сначала — в лоб. Коротко, жадно и почти грубо, будто хотел убедиться, что под этим лбом всё ещё те же мысли, которые он так любил угадывать по морщинкам у переносицы. В лоб — там, где у Хайди начиналась едва заметная седина, которую он стеснялся. Поцелуй был горячим, влажным от слёз, и Хайди замер. Это было странно — быть объектом такой тщательной нежности. Он привык к быстрым поцелуям перед сном, к лёгким касаниям за завтраком, к тому, как его целовали в щёку мимоходом, когда он чинил трубу или читал карту. Но не к такому! Не к такому отчаянному, подробному исследованию собственного лица. Потом — в правую бровь. Ту, которая была рассечена старой сабельной раной — ещё с тех времён, когда Хайди был молодым и глупым и лез в драки, из которых не стоило выходить живым. Шрам навсегда разделял волоски на две неровные половины. Модди всегда целовал этот шрам, когда Хайди возвращался даже с самой короткой вылазки в портовый кабак или на рынок за припасами. Хотел залепить поцелуем ту старую рану, которую нельзя было залепить ничем. Губы коснулись брови — нежно и бережно. Сейчас его горло сжалось так, что нечем было дышать, и он понял, что если сейчас же не сглотнёт, то задохнётся или, что ещё хуже, заплачет. Пираты не плачут! Пираты плачут только внутри. Потом — в переносицу. Чмок. Громко, с причмокиванием. У Модди намокли ресницы, и он щурился, потому что слёзы заливали глаза, но он не останавливался. Он целовал так, будто боялся, что Хайди исчезнет, если он сделает паузу хотя бы на секунду. В правую щеку — там, где у Хайди была родинка. В левую — там, где веснушки летом выступали россыпью золотых монет. В уголок рта, и где иногда оставался вкус рома после долгого вечера. В подбородок, с его вечной двухдневной щетиной — Хайди брился только потому что в море не до того, потому что морская вода и так сдирает кожу, а лезвие только добавляет боли. — Довольно, — прошептал Хайди, но голос его прозвучал так слабо, что никто, даже он сам, не воспринял это всерьёз. — Довольно, я не убегу. Но Модди не слушал. Или слушал, но не верил. Потому что принялся целовать его лицо заново. В той же последовательности. Только теперь медленнее. Теперь каждый поцелуй длился дольше. Губы задерживались на каждом сантиметре кожи, впитывали тепло, запоминали вкус — солёный от моря, горьковатый от пыли. Хайди закрыл глаза. Если бы он не держал Модди в своих руках, то, наверное, упал бы. Потому что ноги больше не слушались. Потому что внутри всё плыло и таяло, как лёд на весеннем солнце. — Я думал… — прошептал Модди между поцелуями, и голос его дрожал, ломался, переходил на шёпот и снова на хрип. — Я думал, что ты не вернёшься… Я считал дни. Каждый день! Три месяца, Хайди. Три месяца я открывал эту дверь каждое утро и каждый вечер… Я выбегал на каждый шорох! Трактирщик внизу уже привык, что я вылетаю на лестницу при любом скрипе половицы. Соседи думают, что я сошёл с ума. Может, я и сошёл. Хайди хотел ответить что-то умное и мужественное. Что-то вроде «пираты всегда возвращаются» или «я же обещал к весне». Что-то, что звучало бы уверенно и спокойно, как штиль в закрытой бухте. Но вместо этого он просто прижал Модди крепче — так крепко, что тот пискнул, но не сопротивлялся, — и уткнулся носом в его макушку, где волосы пахли — о чудо! Они пахли дымом из камина и старыми книгами, которые они собирали вместе на блошиных рынках. — Ты меня задушишь, — пробормотал Модди в плечо Хайди, и голос его звучал приглушённо. Но он не отстранился. Наоборот, вцепился пальцами в куртку Хайди, с потёртыми локтями и дырой в левом кармане — так, что побелели костяшки. — Ты меня зацеловал до полусмерти, — ответил Хайди, и голос его, к его собственному ужасу, предательски дрогнул. В горле стоял ком. — Мы квиты. Модди поднял голову. Он смотрел на Хайди так, будто тот был солнцем, которое взошло посреди полярной ночи — когда уже перестали ждать рассвета, когда смирились с вечной тьмой и вдруг увидели свет. В его глазах не было ничего, кроме Хайди. Весь мир, всё море, все порты и все бухты — всё это сжалось до двух красно-синих глаз, смотревших на пирата снизу вверх. — Ты не предупредил, — сказал он уже спокойнее, но с ноткой обиды, которая делала его похожим на рассерженного котёнка — нахохленного, взъерошенного, но слишком милого, чтобы на него всерьёз злиться. — Я мог бы… ну, не знаю… вымыть полы. Или побриться! Или… испечь свежий пирог. Или хотя бы надеть нормальную рубаху. А не эту… — он дёрнул себя за ворот, и ткань жалобно затрещала. — Я выгляжу как пугало. — Или не спать с книгой на лице? — Хайди улыбнулся краем губ. Улыбка получилась кривой, усталой, но настоящей. — Мне нравится твоё чернильное пятно. Оно делает тебя похожим на пирата. Тоже мне, пугало. Ты прекрасен, даже когда похож на пугало. — Я никогда не буду пиратом, — фыркнул Модди, но в голосе уже не было обиды, только лёгкое возмущение, как у ребёнка, которого дразнят. — Я слишком сильно люблю горячую воду и чистые простыни. И чтобы завтрак был в одно и то же время. И чтобы меня не будили среди ночи пушечными залпами. — А я люблю тебя, — сказал Хайди. И Модди, который только что целовал каждый миллиметр его лица с такой одержимостью, вдруг замер. Перестал дышать и моргать. Смотрел на Хайди широко раскрытыми глазами, в которых слёзы смешивались с изумлением. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. И заплакал снова. Хайди так ненавидел разлуки и так любил за то, что оно всегда приводило его обратно. Они стояли так посреди распахнутой двери. Холодный весенний воздух врывался в дом, шевелил страницы книги, которую Модди уронил на пол, когда бежал к двери — книга упала корешком вниз, страницы трепетали на сквозняке. Задувал свечу в подсвечнике — пламя метнулось, погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма, пахнущую воском. Поднял пыль с половиков, которую давно следовало выбить. Но никому из них не было холодно. Потому что внутри, в маленьком доме в конце тихой улочки, наконец-то снова стало тепло и правильно. Так правильно, как бывает только тогда, когда две половинки одного целого находят друг друга. — Хайди, — прошептал Модди в губы — наконец-то в губы, первый настоящий поцелуй за три месяца, не в лоб, не в щёку, а прямо в губы, долгий, мягкий, с привкусом соли. — Не уходи больше так надолго. Или хотя бы предупреждай, когда возвращаешься раньше. Я не выдержу ещё одного такого сюрприза. Сердце остановится. — Хорошо, — солгал Хайди, потому что знал: море снова обманет. И однажды он снова постучит в эту дверь посреди ночи, без предупреждения, грязный и уставший, пахнущий смолой и кровью. И Модди снова откроет — даже если будет три часа ночи, даже если не спал трое суток, даже если только что поклялся себе, что больше ни минуты не будет ждать этого несносного пирата. И снова прыгнет на шею. И снова зацелует каждый шрам, каждую морщинку, каждую родинку на его лице. И это будет стоить всех штормов мира. Всех девяти валов, всех рифов, всех безлунных ночей в открытом океане. — Пойдём в дом, — сказал наконец Хайди, опуская его на пол. Ноги у Модди подкосились — от долгого стояния в неудобной позе, от того, что он висел на Хайди, обхватив его ногами, от избытка чувств, от трёх месяцев бессонницы и тоски. Он покачнулся, и Хайди подхватил его под локоть — локоть острый, костистый, совсем не такой, каким был осенью. — Ты меня накормишь? В море кормят хуже, чем в тюрьме. Боцман наш, знаешь, варит похлёбку из солёной трески и сухарей. Я три месяца мечтал о твоём супе. — Я испёк пирог с рыбой, — сказал Модди, вытирая слёзы рукавом — Третьего дня. Он уже, наверное, чёрствый как подмётка. — Я съем его чёрствым. Я съем его даже если он превратится в камень. — И суп с гренками. Я сварил его вчера. Думал, съем сам, но не смог. Всё стоял и смотрел в тарелку, а есть не мог. — И суп. — И у меня есть ром. Тот самый, который ты оставил. Я его не трогал. Берёг. Думал, откроем вместе, когда ты вернёшься. Хайди остановился и посмотрел на него — на его растрёпанные волосы, на покрасневшие, опухшие глаза, на дрожащие губы, которые всё ещё пытались улыбнуться, хотя слёзы не высохли до конца. На босые ноги на холодном крыльце, на худые запястья, на рубаху, которая висела мешком. И понял, что это самый счастливый момент в его жизни. Даже счастливее, чем когда он впервые увидел золото в трюме — целый трюм, полный блеска и тяжести. Даже счастливее, чем когда получил капитанский патент и впервые услышал, как команда называет его «капитан». Даже счастливее, чем когда он нашёл этот дом — с треснутыми ступеньками, с текущей крышей, с видом на море, — и понял, что у него наконец-то есть куда возвращаться. — Ром подождёт, — сказал Хайди и снова притянул Модди к себе. — Сначала я хочу доделать то, что ты начал. И вообще, давай начнём заново. Модди рассмеялся звонко. Рассмеялся и слёзы смешались с улыбкой, и это было самое прекрасное зрелище, которое Хайди когда-либо видел. И снова потянулся к лицу Хайди губами — сначала неуверенно, будто боялся, что это всё ещё сон, потом смелее, потом с той же одержимостью, что и в первый раз. Где-то корабль Хайди тихо поскрипывал снастями — его трюмы были полны, команда уже разбрелась по кабакам и домам, а капитан стоял на пороге собственного дома и не мог войти, потому что его целовали. А в маленьком доме в конце тихой, сырой улочки двое мужчин снова оказались вместе — поцелуй за поцелуем, вздох за вздохом, слово за словом. Пытались забыть три месяца разлуки, три месяца пустой постели, три месяца тишины в комнате, где раньше всегда было шумно — от споров, от смеха, от шагов. Три месяца разлуки кончились. Начиналась весна! И впервые за долгое время Хайди не хотелось обратно в море. Ни капельки.