Штрихи по живому.

Мир Чонгука оставался загадкой для всех. Со стороны — сплошная позолота, безупречная картинка. Но что скрывалось за ней на самом деле? Впрочем, кому это интересно? Люди верят только тому, что им подают. Ледяной принц, не ведавший слова «нет». Омеги, да что там — даже альфы мечтали просто оказаться рядом, чтобы вдохнуть феромоны с горьким послевкусием шоколада. — Чонгук, давно не веселились, а? — Минхо облокотился на парту, хищно щурясь. Брюнет медленно перевёл на него взгляд и лишь вопросительно приподнял бровь. — Видишь того заучку? — альфа махнул рукой в сторону окна. — Местный шизик. Вечно с блокнотом, вечно молчит. — И что с того? — голос парня звучал плоским, безразличным тоном. — Предлагаю пари. — Минхо оскалился во все тридцать два зуба. — Он готовится к конкурсу искусств. Если заставишь его лично порвать все работы и отказаться от участия, то… Его остановил жест альфы — рука, поднятая в молчаливом приказе замолчать. — Довольно. Не намерен я участвовать в таком. — …то мотоцикл из гаража моего отца — твой, — договорил Минхо, подняв ладони в жесте отступления. Альфа замер. Ещё секунду назад он был твёрд в отказе, но ставка… оказалась слишком заманчивой. Все знали: Чонгук коллекционировал мотоциклы и предлагал бешеные суммы отцу Минхо за тот самый экземпляр. Старик всегда отвечал жёстким отказом. В глазах брюнета вспыхнула ледяная искра азарта. Маска безразличия сползла, обнажив холодный, отточенный интерес. Он снова взглянул в окно. Тот самый «шизик» сидел на скамейке под голым деревом, уткнувшись в блокнот. Худой, невзрачный, абсолютно ничем не примечательный. Таких омег Чонгук обычно даже не удостаивал взглядом — они были для него фоновым шумом, массовкой в его личной драме. Но теперь этот парень стал ключом к заветному байку. Идеальная мишень. — Условия? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от окна. Его голос утратил прежнюю плоскость, обрёл металлическую чёткость. — Только психологическое давление. Никакого рукоприкладства, угроз семье и прочего быдло-стайла. Всё должно быть… элегантно. — Минхо скрестил руки на груди, наблюдая за реакцией. — У тебя три недели. Ни дня больше. Чонгук медленно кивнул. План начал складываться в его голове мгновенно, будто он ждал этого всю жизнь. Он встал, поправил рукав пиджака. Его феромоны, обычно сдержанные и горькие, на секунду сгустились в воздухе, заставив даже Минхо сделать едва заметный шаг назад. Это был запах охоты. Запах предвкушения. — Расскажи о нём, — произнёс Чонгук, глядя на омегу за окном. — Ким Тэхён. Семнадцать лет. Ботаник и заучка. Родители небогатые, поэтому часто получает от старшеклассников. Чонгук кивнул на прощание Минхо и направился к стенду с расписанием. Выяснить, в каком классе учится этот омега, оказалось делом двух минут. Убедившись, что у парня сейчас перерыв, он двинулся в столовую — и там действительно его нашёл. Тот сидел в одиночестве за последним столиком, уставившись в запотевшее окно. Альфа, не церемонясь, плюхнулся на стул напротив. Сквозь музыку в его наушниках пробивался лишь приглушённый гул голосов. Омега не пошевелился. — Эй, — бросил Чонгук, стягивая один наушник. Парень медленно повернул голову. Глухой капюшон серой толстовки скрывал всё, кроме острия подбородка. Тэхён сжался, чувствуя, как его окутывает тяжелый, подавляющий запах горького шоколада. Старший был слишком близко, и этот аромат заставлял инстинкты омеги кричать об опасности. — Неприлично разговаривать, не показывая лица, — огрызнулся Чонгук, жестом показывая «снимай». Тэхён замешкался, затем осторожно стянул капюшон. Из-под ткани выбились светлые, почти белёсые волосы. Чонгук на мгновение застыл. Он ожидал увидеть что-то другое — невзрачное, испуганное, серое. Но парень оказался… красивым. Чёткие, но мягкие черты, большие глаза, в которых застыла тихая настороженность. Чонгук мысленно махнул на это рукой. Красота — не помеха для плана. — Я Чонгук, — представился он без предисловий, откинувшись на спинку стула. Взгляд Тэхёна мгновенно метнулся к потрёпанной тетради, лежавшей рядом на столе. Чонгук это заметил. — Что там, дневник несчастной любви? — с едва уловимой усмешкой альфа потянулся он к блокноту. — Не трогайте, — голос Тэхёна прозвучал тихо, но чётко. Впервые за весь разговор. Но было поздно. Чонгук уже ловко подцепил тетрадь и раскрыл её. Он приготовился увидеть строчки жалобного текста или, на худой конец, сердечки с инициалами. Вместо этого перед ним предстали рисунки. Не детские каракули, а детальные, живые наброски. Угловатая ветка дерева за окном, с идеально переданной хрупкостью льдинок на ней. Профиль усталого учителя с соседнего столика. Ловкие, уверенные линии, лёгкая, почти невесомая штриховка. Чонгук перевернул страницу. Там был набросок старого школьного кота, спящего клубком. И ещё. И ещё. Целая вселенная, запечатлённая на бумаге. Он поднял глаза. Омега сидел, вцепившись пальцами в рукава толстовки, взгляд прикован к столу. В его позе читалась не злость, а что-то вроде обнажённой уязвимости, будто у него на глазах вскрыли что-то сокровенное. — Ты… это сам рисовал? — спросил Чонгук, и в его обычно грубоватом тоне неожиданно проскользнула неподдельная заинтересованность. Юноша кивнул, почти незаметно. Чонгук ещё раз посмотрел на рисунки, потом на него. Весь его выстроенный план вдруг дал трещину и начал рассыпаться. Он пришёл за конфликтом, а наткнулся на целый мир, спрятанный под капюшоном. — Неплохо, — пробурчал он наконец, закрывая блокнот и небрежно отодвигая его обратно к Тэхёну. Внутри всё перевернулось. — Я думал, ты там стихи плаксивые пишешь. Тэхён осторожно притянул блокнот к себе, прижал к груди. — Зачем вы меня искали? — спросил он, набравшись смелости посмотреть Чонгуку в глаза. Чонгук замер. Искренний ответ вертелся на языке: «За тебя дают то, о чём я давно мечтал». Но он его не выдал. — Познакомиться, — вместо этого брякнул он, пожимая плечами. — Школа не резиновая. Рано или поздно всё равно бы столкнулись. Альфа встал, засунув руки в карманы. Сценарий был испорчен, но интерес, колючий и непредвиденный, только разгорался. — Пока, Винсент Ван Гог, — кивнул он и, развернувшись, пошёл прочь, чувствуя на спине пристальный, тяжёлый взгляд. Альфа шел к выходу, чувствуя, как в кармане пиджака чешется рука, которой он касался рисунков. Он должен был думать о мотоцикле. Должен был планировать, как втоптать этого парня в грязь. Но перед глазами стоял не байк, а ледяная ветка, нарисованная с такой любовью, на которую сам Чонгук, казалось, был неспособен. А Тэхён, оставшись один, снова натянул капюшон, но пальцы его уже не дрожали, когда легли на обложку блокнота. Омега ещё долго сидел, не шевелясь, пока аромат горького шоколада — запах Чонгука — окончательно не выветрился из затхлого воздуха столовой. «Винсент Ван Гог». Прозвище, брошенное вскользь, жгло кожу сильнее, чем открытая насмешка. В этом элитном мире, где каждый шаг измерялся стоимостью туфель, Чонгук был вершиной пищевой цепочки. И то, что он вдруг заметил «невидимку», не сулило ничего доброго. Тэхён посильнее вцепился в тетрадь. Ему нужно было просто дотерпеть. Доучиться. Дожить до конкурса. Он поднялся и направился к выходу, стараясь слиться со стенами, как делал это сотни раз до этого. Но сегодня тишина внутри него была нарушена. Тэхён снова услышал этот смех, когда вышел на улицу — короткий, отрывистый, как щелчок замка. Он проходил через школьный двор, прижимая под мышкой свою тетрадь, и группа старшеклассников у фонтана сразу оживилась. — Опять тащит свои бумажки, — донеслось ему в спину, и это было не самое грубое, что он слышал. Раньше было хуже: когда они проверяли его рюкзак, «чтобы убедиться, что там нет ничего ценного», или когда рисовали карикатуры на его единственные потёртые кроссовки. Причины для насмешек всегда находились. Он был слишком бедным для их круга — его отец работал в ночную смену на заводе, а мама шила одежду на дому. Он был слишком тихим, слишком странным, слишком «не здесь». Его место, по их мнению, было где-то в тени, где он не нарушал их яркий, шумный порядок. Но в его доме, маленькой квартире с запахом масляных красин и чая, говорили другие слова. — Не смотри на них, сын, — повторяла мама, поправляя его волосы, — Они не знают, что у тебя внутри. Иди к своей мечте. Отец, молчаливый и усталый, однажды добавил: — Если ты остановишься, чтобы ответить каждому, ты никогда не придёшь туда, куда нужно. Их поддержка не была громкой или богатой, но она была постоянной, как стук сердца. И мечта Тэхёна была именно этим — его внутренним пульсом. Он хотел стать художником. Не просто рисовальщиком, а тем, чьи работы будут говорить с людьми, заставлять их чувствовать. Конкурс искусств, который пройдет через месяц, был его шансом. Первым реальным шансом. Сейчас он готовился. Каждый день после школы он закрывался в своей комнате, превращенной в студию. На столе — краски, подаренные мамой на последний день рождения (она отложила деньги месяцами), кисти, уже потёртые на кончиках, и пачка бумаги, которую он покупал сам, подрабатывая разгрузкой товаров в соседнем магазине. На стене — его цель: фотография прошлогоднего победителя конкурса, молодого человека, держащего золотую медаль. Тэхён не хотел медаль. Он хотел, чтобы его работу увидели. Хотел, чтобы она стояла там, в галерее, и говорила без слов. Работа, которую он создавал для конкурса, была сложной. Он рисовал портрет, но не человека. Он пытался изобразить «Невидимый звук» — идею, которую носил в голове годами. Это был звук всех тех слов, которые он не сказал в ответ на насмешки, звук поддержки родителей, которую нельзя было услышать ушами, звук его собственных желаний, ещё не вырвавшихся наружу. На бумаге это превращалось в абстрактную композицию из переплетённых линий, полутонов и внезапных вспышек цвета. Он работал до боли в пальцах, иногда до рассвета. Иногда, в особенно трудные дни, когда смех в школе казался особенно громким, он почти чувствовал, как его руки опускаются. Но тогда он вспоминал слова родителей. Он вспоминал, что его место — не среди тех людей у фонтана. Его место было здесь, перед этим листом бумаги, где он мог создать свой собственный мир. И этот мир, он знал, мог быть больше и реальнее любого другого. Однажды, возвращаясь домой поздним вечером, он встретил одного из тех кого считали элитой. Пак Чимин. Чимин был один, без своей группы. Он увидел тетрадь омеги и, вместо смеха, нахмурился. — Ты всё ещё это делаешь? — спросил он, не грубо, но с недоумением. Тэхён просто кивнул. Чимин посмотрел на него несколько секунд, потом пожал плечами. — Ладно. Удачи. Это было не поддержкой, но и не насмешкой. Просто признанием существования. Для Тэхёна это уже было шагом. Переодевшись дома и заварив чай, он проводит пальцами по бумаге — там, где до этого касался Чонгук. Палец замирает, и в тишине квартиры возникает вопрос, тихий и настойчивый: — Почему он смотрел на меня… будто я на самом деле существую?