Однажды у моего одиночества появилось имя.

Нам было по пять лет. Я — принцесса Эстер, вторая дочь императора Обелии, о существовании которой не знает практически никто. И меня это более чем устраивало. Мне было всё равно на всё, что происходит вокруг. Атанасия бегала туда-сюда, собирала свои блестящие побрякушки, прятала их за деревьями и под половицами, иногда вытаскивала меня из постели, чтобы похвастаться очередной находкой. Я следовала за ней, как тень, не потому что мне было интересно, а потому что больше всё равно нечем заняться. Эта размеренная рутина — её суета, моё молчаливое присутствие — стала чем-то вроде ритуала. Успокаивающего своей бессмысленностью. И всё же, несмотря на спокойный характер, который я демонстрировала окружающим, внутри меня жило дикое, всепоглощающее одиночество. Я была одна в этом чужом мире, запертая в теле ребёнка, с грузом воспоминаний о жизни, которую сама же и оборвала. Иронично. Раньше я мечтала, чтобы меня оставили в покое, а теперь, когда это случилось, покой оказался невыносимо пустым. — Зачем я вообще здесь? — эта мысль приходила ко мне каждый вечер, когда я лежала в своей кровати и слушала, как Лилиан поёт колыбельную Атанасии в соседней комнате. Чтобы стать массовкой в чужой истории? Чтобы наблюдать, как моя сестра проживает свою сказку, а я так и останусь безымянной тенью? Я знала, что будет дальше. Знала, потому что помнила сюжет. Атанасия вырастет, встретит Лукаса — этого нахального мага из Чёрной башни, который поначалу попытается её убить, а потом станет её самым верным защитником. Они пройдут через все испытания, через интриги дворца, через безумие нашего общего отца. А потом она выйдет за него замуж, скрасив его вечное одиночество бессмертного существа. Красивая сказка о любви, прощении и обретении семьи. { А что же я? — задавала я себе вопрос, глядя в потолок. — Какова моя роль в этой истории?} Ответа не было. В оригинальном сюжете меня не существовало. Я была аномалией, ошибкой в матрице, лишней переменной в уравнении. Может, поэтому мне и было всё равно. Зачем строить планы, зачем пытаться что-то изменить, если само моё существование — это баг в системе, который рано или поздно исправят? Пусть Атанасия будет счастлива, — думала я, закрывая глаза. Она заслужила. Она — героиня. А я... я просто подожду своего часа. Или не подожду. Какая разница? Но даже сквозь эту толстую корку апатии иногда пробивалось что-то похожее на... нет, не надежду. Скорее, профессиональное любопытство. Как психолог, я не могла не анализировать поведение сестры. Как политолог, я не могла не просчитывать возможные ходы в этой опасной игре под названием «императорская семья». И где-то глубоко-глубоко, под слоем безразличия, теплилась крошечная искра интереса: «А что, если я всё-таки смогу что-то изменить? Не для себя. Просто... чтобы посмотреть, что получится». Но это всё потом. А пока мне пять лет, я принцесса Эстер, и мне всё равно. Я лежу в своей кровати, слушаю, как затихает возня Атанасии в соседней комнате, и позволяю себе провалиться в сон. Завтра будет новый день. Новые побеги за сестрой, новые тайники, новые стаканы тёплого молока. И, возможно, новый повод притвориться, что я всё ещё жива. Вот готовая сцена, оформленная от лица Эстер — с вашими вводными, фрагментом из новеллы и сохранением психологической глубины героини. Я проснулась от того, что солнце нагло светило прямо в глаза. В Рубиновом дворце почему-то не додумались повесить нормальные шторы — только эти дурацкие прозрачные занавески, которые скорее украшают окно, чем защищают от утреннего света. Я поморщилась и перевернулась на другой бок, но сон уже ушёл. Маргарет, как всегда, появилась бесшумно. Я даже не услышала, как открылась дверь, — только почувствовала тёплую руку на своём плече. — Просыпайся, звёздочка, — её голос был мягким, обволакивающим. — Сегодня чудесный день. Она переодела меня в светло-голубое платье с серебряной вышивкой и, пока застёгивала крошечные пуговицы на спине, начала рассказывать какую-то сказку про лунную деву, которая спустилась с небес, чтобы танцевать среди людей. Её пальцы гладили меня по голове, распутывая волосы, и я почти задремала снова. — А ты тоже являешься принцессой, как и мама? — спросила я вдруг. Вопрос вырвался сам собой. Маргарет замерла на мгновение, потом продолжила расчёсывать мои волосы. — Была, — ответила она осторожно. — Давно. В другой стране. — Но ты сестра Дианы. И сестра... моей мамы? — я нахмурилась, пытаясь собрать воедино обрывки информации. — Если ты принцесса, почему ты здесь? Почему не в Сиодоне? Почему... как служанка? — В Обэлии я никто, Эстер. После того, что случилось в Рубиновом дворце... Клод сохранил мне жизнь только потому, что я встала перед ним на колени и умоляла позволить заботиться о тебе. Он мог убить меня. Должен был. Но что-то его остановило. Она замолчала, поправляя выбившуюся прядь моих волос. — Я не наложница, если ты об этом думаешь. Я никогда не была в его гареме. Я просто... твоя тётя. И этого достаточно. Я кивнула. Внутри засел вопрос: она здесь пленница, как и я. Просто с чуть более длинным поводком. А потом дверь распахнулась. — Эстер! Пошли гулять! Атанасия влетела в комнату, как маленький ураган в кружевном платье. Её глаза горели тем самым сорока-блеском, который не предвещал ничего хорошего. Я даже не успела ответить, как она схватила меня за руку и потащила к выходу. Я помахала Маргарет на прощание. Мы шли по коридорам Рубинового дворца, и я лениво размышляла о том, что моя мать была принцессой Нори — из Сиодона, королевства, которое, насколько я помнила по манхве, находилось где-то неподалёку от Обэлии. Принцесса, которая танцевала. Которая хотела дать мне имя. Которая умерла, потому что не была Дианой. Атанасия тем временем уверенно сворачивала в какие-то боковые переходы. Она явно знала, куда идёт — в шестой раз, судя по её уверенной походке, она пересекала знакомый сад и направлялась к тому самому безмолвному дворцу. — Ты вообще знаешь, куда идёшь? — спросила я. — Конечно! — ответила она, даже не обернувшись. — Я здесь всё исследовала! Мы вышли в сад. Точнее, в ту его часть, где среди кустов и мраморных скамеек стояли статуи. Я замерла на месте. Это были ангелы. Или, точнее, купидоны. Десятки золотых купидонов разных размеров — от огромных, в человеческий рост, до крошечных, размером с ладонь. Они стояли вдоль дорожек, выглядывали из-за кустов, сидели на постаментах. Все — из настоящего золота. Я видела, как оно блестит в утреннем свете. — Странно, — пробормотала я. — Их тут не должно быть. — Почему? — Атанасия уже подошла к ближайшей статуе и вертела её в руках. — Потому что это не Рубиновый дворец. Мы в другой части. В Изумрудном. Или где-то рядом с ним. Атанасия не слушала. Она смотрела на золотых купидонов с таким выражением лица, какое бывает у человека, нашедшего клад. Кажется, она даже немного вспотела от возбуждения. — Боже мой! — выдохнула она. — У меня во дворце самыми дорогими были только несколько драгоценных камней, а тут самое настоящее золото! Их здесь так много, что вряд ли кто-нибудь заметит, если я... подержу одного. Она подошла к ближайшей статуе — той, что была размером с её руку, — и, к моему глубочайшему изумлению, укусила её за задницу. — И зачем ты их кусаешь? — спросила я устало. — Проверяю! — ответила она с набитым ртом. — Настоящее золото или нет? Я вздохнула. Сорока. Самая настоящая сорока. Атанасия тем временем уже запихивала золотого купидона в небольшой бархатный мешочек, который извлекла откуда-то из складок платья. Мешочек был набит так, что швы трещали. Она явно собиралась спрятать его где-то в кустах — очередной тайник с сокровищами. И тут, когда она обернулась ко мне с победной улыбкой, мешочек выскользнул у неё из рук. Звякнуло. Покатилось. И в ту же секунду на мешочек наступил чёрный сапог. Я подняла глаза. Клод де Альжео Обэлия стоял перед нами, как ожившая статуя. Свет падал на его светлые волосы, создавая вокруг головы подобие нимба — злая ирония, учитывая, сколько крови было на его руках. Его лицо было неподвижным, но в глазах цвета выцветшего топаза читалось что-то среднее между брезгливостью и холодным любопытством. — С каких пор это ничтожество стало жить в моём дворце? Ледяной голос эхом отдался в ушах. Атанасия застыла на месте, даже не в силах перестать сжимать в руках очередного купидона. Я стояла чуть позади и молилась, чтобы меня не заметили. Клод с тем же каменным лицом посмотрел на рассыпанные драгоценности, потом поднял глаза на Атанасию, потом обратно. И так несколько раз. А потом подошёл к ней. Вшух! Он просто взял её своими ручищами под мышками и поднял в воздух. Атанасия от удивления, кажется, забыла, как дышать. Я видела, как в её глазах мелькает паника: «Ч-что происходит?!» Он ещё секунду поглядел на неё, а после заговорил. — Тяжёлая. Я прикусила губу, чтобы не фыркнуть. — Щёки у тебя, конечно, пухлые, но я всё же не ожидал, что ты окажешься такой тяжёлой. Атанасия внутри, судя по выражению лица, уже орала: «%№:»;%№!!! Ты, псих долбанутый!!! Да как ты смеешь говорить девочке, что она тяжёлая?! У тебя кошмарные манеры! Я вовсе не такая и тяжёлая! И щёки у меня нормальные, как у всех, верно??? Но секундочку, ты что, говоришь СО МНОЙ?! Ты разве не папа-псих?! Ты, любивший только Дженнет и плевавший на Атанасию, ублюдок собачий!»* — Ну и что ты забыла в моём дворце? — спросил Клод. Атанасия съёжилась. Мой дворец. Он сказал «мой дворец». Я мысленно прокручивала свои знания манхвы. Изумрудный дворец предназначался для проживания принцесс — законных дочерей императора. Но сейчас здесь жил только он. Один. И раз он так по-домашнему одет, то, должно быть, и правда тут обитает. А мы, две маленькие девочки из гарема, забрели на его территорию. Клод снова глянул туда, где валялись золотые статуэтки. Рыцарь, стоявший за его спиной — Феликс, я узнала его по манхве, — взглянул на след от зубов на золотом ангеле. — Должно быть, она решила, что это игрушка, — сказал Феликс. Атанасия мысленно завопила: «Ааааааа! Ты убить меня хочешь? Убить? Убить за то, что проникла в твой дворец без разрешения? Убить за то, что укусила задницу твоего золотого ангела? Убить потому, что я всё ещё жива и прожила достаточно долго?!» — Видимо, потерялась, играя в Рубиновом дворце, — произнёс Клод. Он обернулся к Феликсу. — Феликс. — Да, Ваше Величество? — Держи. И он просто... швырнул Атанасию рыцарю. Как какую-то вещицу. Феликс поймал её с ошарашенным видом. Я всё это время стояла в стороне, стараясь слиться с кустами. Бесполезно. Клод медленно повернул голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Топаз в топаз. — А ты, — сказал он. — Тоже из Рубинового дворца? — Да, — ответила я ровно. Он ничего не добавил. Просто кивнул каким-то своим мыслям и развернулся. — Обеих. В императорский дворец. Будем пить чай. Феликс, всё ещё держа Атанасию под мышкой, сделал мне знак следовать за ним. Я пошла. Атанасия болталась в его руках, как мешок с золотом, и что-то беззвучно шептала губами — наверное, продолжала мысленно ругать Клода. Я смотрела на удаляющуюся спину императора и думала о том, что в манхве этот момент был началом их странной связи. А для меня? Для меня это было просто ещё одно приключение, в которое меня втянула сестра. Но где-то глубоко внутри шевелилось странное чувство. Не страх. Не надежда. Скорее — профессиональный интерес. Я увижу Клода в его логове. Увижу, как он взаимодействует с Атанасией. И, может быть, узнаю что-то, что поможет мне понять, кто я такая в этом мире. Императорский дворец вырос перед нами — величественный, холодный, с острыми шпилями. Ворота открылись бесшумно. Мы вошли внутрь. Я перешагнула порог и почувствовала, как воздух стал плотнее. Здесь пахло не цветами и воском, как в Рубиновом, а чем-то древним — старыми книгами, камнем, одиночеством. Императорский дворец предназначался для проживания принцесс. Но сейчас здесь жил только он. Один. В окружении теней и воспоминаний. Нас провели в гостиную. Высокие потолки, тёмное дерево, мраморный пол, в котором отражался свет магических светильников. Тяжёлые портьеры цвета изумруда. Всё дышало холодной, безличной роскошью. Клод сел в кресло и жестом указал на диванчик напротив. Атанасию усадили туда — она наконец вырвалась из рук Феликса и теперь сидела, вцепившись в подушку, как в спасательный круг. Меня — чуть поодаль, в кресло у окна. Я не возражала. Слуги принесли чай и пирожные. Клод смотрел на Атанасию. Долго. Изучающе. — Твоё лицо... — произнёс он наконец. — Мне знакомо. И начался тот самый разговор. Тот самый, из манхвы. Мы вошли в императорский дворец, и нас рассадили по местам. Я была в полном изумлении. Не от сокровищ и не от мраморных полов — они меня не волновали. Я была поражена, увидев этого человека. Я сидела в кресле у окна, как зритель в пустом театре, которому по случайности досталось место на сцене. Свет из высоких стрельчатых окон лился на мраморный пол, дробился в хрустальных подвесках люстры, но не мог разогнать холод, пропитавший стены этого дворца. Мне было пять лет, и я уже понимала: некоторые места никогда не становятся тёплыми, сколько бы солнца в них ни пускали. Клод и Атанасия сидели друг напротив друга за чайным столиком. Вернее, Клод сидел — расслабленно, по-хозяйски, как лев, который лёг отдохнуть, но в любой момент может подняться и ударить лапой. Атанасия же не сидела, а скорее балансировала на краю дивана, словно в любую секунду готовая сорваться и бежать. Её спина, обтянутая светлым платьем, была напряжена до предела — я видела, как мелко дрожат её лопатки под тонкой тканью. — А мне никто не говорил, что ты немая, — произнёс Клод. Я увидела, как Атанасия, только взявшая со стола чашку, отрывисто икнула. Чашка в её руках дрогнула, и она торопливо поставила её обратно, словно обжегшись. Её пальцы — маленькие, пухлые, совсем детские — судорожно вцепились в край скатерти. — Какая же ты тихоня, выходит, тебе тут скучно, — добавил он почти шёпотом. Я заметила, как по спине сестры пробежала дрожь. Она не понимала его интонаций — а я понимала. Это не была угроза. Скорее, констатация факта, произнесённая с той особенной, пугающей отстранённостью, какая бывает у людей, давно утративших связь с собственными эмоциями. Он действительно не мог взять в толк, почему она молчит. Для него молчание было либо знаком согласия, либо вызовом. Третьего не дано. — Ты совсем не умеешь разговаривать? — спросил он снова, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на… нет, не раздражение. Скорее, усталое любопытство. Как у человека, который нашёл в саду неизвестное растение и теперь пытается понять, сорняк это или цветок. — Ати умеет лазговаливать! — выпалила вдруг Атанасия и тут же замерла, будто сама испугалась звука собственного голоса. Я чуть не улыбнулась. Это «лазговаливать», произнесённое с детской картавостью, прозвучало так нелепо и так отчаянно, что даже Клод, кажется, на мгновение выпал из своей роли ледяного истукана. Его бровь — всего одна, едва заметно — приподнялась. — Хе-хе! — нервно хихикнула Атанасия, растягивая губы в застывшей улыбке. Со стороны могло показаться, что ребёнок просто радуется, но я видела её глаза. В них плескался такой животный, такой первобытный страх, что мне на миг стало не по себе. Она улыбалась не потому что ей весело. Она улыбалась, потому что надеялась, что улыбка спасёт ей жизнь. — Наконец-то я услышал твой голос! — произнёс Клод. — А почему до этого ты молчала? Я видела, как Атанасия замерла. Её рот приоткрылся и снова закрылся — беспомощно, по-рыбьи. Она не знала, что ответить. Да и какой пятилетний ребёнок знал бы? «Я боялась, что вы меня убьёте»? «Я помню из книги, что вы безумный тиран, и ждала, когда вы начнёте меня душить»? Феликс, стоявший у стены с каменным лицом, пришёл ей на помощь. — Прошу прощения, Ваше Величество, но я слышал, что в таком возрасте дети часто бывают очень стеснительными. — Неужели? — переспросил Клод, и в его голосе не было ни насмешки, ни удивления. Просто пустой звук. Я мысленно усмехнулась. Феликс, добрый рыцарь, пытался защитить маленькую девочку от гнева своего господина. Но он не понимал главного: Клод не гневался. Ему было… скучно. И скука императора Обелии была опаснее любой ярости. Ярость можно переждать. Скука же требовала развлечений. А развлечения Клода обычно плохо заканчивались для окружающих. — Феликс, — позвал он. — Да, Ваше Величество! — Поди вон. Я увидела, как рыцарь вздрогнул. Ему явно не хотелось оставлять Атанасию одну. Он бросил на неё быстрый взгляд — в нём читалась жалость, смешанная с бессилием, — и вышел. Его шаги стихли в коридоре, и дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Атанасия осталась один на один со львом. — Ати — это, наверное, прозвище такое? — спросил Клод, и в его голосе мне почудилось что-то странное. Словно он пробовал это короткое, домашнее имя на вкус и не мог решить, нравится оно ему или нет. — Атанасия, — повторил он медленно, растягивая слоги. — Хм… Атанасия. Я видела, как сестра напряглась. Она знала значение своего имени — бессмертие, вечность. Имя, которое носили только законные наследники престола. Имя, которого сам Клод был лишён по праву рождения. Она боялась, что это имя пробудит в нём неприязнь. Что он увидит в ней не дочь, а угрозу — крошечную, нелепую, но всё же угрозу. — Ты хоть знаешь, что это значит? — спросил он. Она кивнула с самым невинным видом, на который только была способна. Но я заметила, как её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулачки. Она пыталась казаться маленькой и безобидной. И у неё почти получалось. — Посмела назвать так моего ребёнка! — произнёс Клод, и в его голосе наконец прорезалось что-то живое. — Какая же дерзость! Я мысленно покачала головой. Он говорил о Диане. О женщине, которая дала Атанасии это имя перед смертью. И в его голосе звучала не злость — скорее, старое, затянувшееся раненое удивление. Как будто даже спустя годы он не мог понять, как простая танцовщица посмела дать его дочери императорское имя. И в то же время — как будто он восхищался этой дерзостью. Атанасия же слышала только угрозу. Она вжалась в диван, её глаза бегали по комнате в поисках спасения. Но спасения не было. — Ну, ты чего? Угощайся! — вдруг сказал Клод, и я увидела, как она вздрогнула от неожиданности. — Я приказал принести что-нибудь, что нравится маленьким детям, — продолжил он. — Так что если ты ничего не будешь есть, то, наверно, придётся наказать того, кто это всё принёс. Я прикрыла глаза. Классический Клод. Не «я тебя накажу», а «из-за тебя пострадает невинный человек». Он перекладывал ответственность на неё, даже не осознавая этого. Или осознавая? С ним никогда нельзя было сказать наверняка. — Большое спасибо, я с удовольствием! — выпалила Атанасия дрожащим голосом и схватилась за вилку. Я смотрела, как она, давясь, запихивает в рот кусок торта. Её лицо было бледным, как у поганки, но она заставляла себя улыбаться и даже выдавила «Вкуснотища!» с такой фальшивой радостью, что мне стало её почти жаль. Почти. Потому что я понимала: она выживает. Как умеет. И это вызывало уважение. — Кто тебя учил манерам? — спросил Клод, наблюдая за ней с тем же ленивым, изучающим интересом. — Лили, — ответила она, прожевав. — Ну, конечно. Наверное, речь о Лилиан Йорк. Я заметила, как расширились глаза Атанасии. Она не ожидала, что он знает полное имя её няни. А я не удивилась. Клод помнил всё. Он просто редко считал нужным это показывать. — Четыре года назад она пришла в Рубиновый дворец и умоляла меня разрешить присматривать за тобой, — сказал он. — Посмела обратиться ко мне — императору, а сама не ведала страха! В его голосе снова промелькнуло что-то живое — то ли неодобрение, то ли странное, извращённое уважение к чужой смелости. Атанасия же, услышав это, кажется, окончательно запуталась. Она не понимала, хвалит он Лилиан или осуждает. И боялась спросить. А потом он сказал то, от чего воздух в комнате стал плотнее: — Ты хоть знаешь, кто я такой? Вилка в руке Атанасии звякнула о тарелку. Я увидела, как её губы задрожали, а в глазах промелькнул ужас. Она поняла. Это был не вопрос. Это был приговор, который ещё можно было обжаловать — если дать правильный ответ. Их взгляды встретились — два топаза, два одинаковых оттенка выцветшего золота. Атанасия смотрела на него, и я знала, о чём она думает. Она вспоминала всё, что знала о нём из манхвы. О резне в Рубиновом дворце. О том, как он убил почти всех, кто там находился. О том, как он мог в любой момент решить, что она — лишняя. Его пальцы барабанили по подлокотнику. Бесшумно. Ритмично. Как отсчёт. И вдруг замерли. — Э-э-э… Папа? — выдохнула Атанасия. Я затаила дыхание. Слово повисло в воздухе — нелепое, детское, отчаянное. Она назвала его папой. Не «Ваше Величество», не «император». Папа. Как будто они были обычной семьёй. Как будто он был обычным отцом. Клод не пошевелился. Его лицо осталось каменным. Но его пальцы — те самые, что только что барабанили по подлокотнику, — медленно поднялись к подбородку и потёрли его. Жест размышления. Не угрозы. Он не убил её. Он просто продолжил смотреть, ожидая, что она скажет что-то ещё. И в этот момент, словно почувствовав, что сцена с Атанасией подошла к своему логическому — или, точнее, эмоциональному — пику, он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Топаз в топаз. Холод в холод. — Подойди, — сказал он. Я поднялась. Пол был ледяным даже сквозь туфли. Я шла медленно, не убыстряя и не замедляя шаг, как учила себя в прошлой жизни. Когда не знаешь, что делать, делай хоть что-то правильно. Держи спину. Не отводи взгляд. Дыши. Я остановилась перед ним. Он сидел, я стояла — почти одного роста. Его рука поднялась, и я почувствовала прикосновение к подбородку. Пальцы сухие, холодные, с длинными ногтями. Он повернул моё лицо влево, вправо. Я не сопротивлялась. — Глаза — мои, — произнёс он. — Овал лица — мой. Но всё остальное… Он замолчал. Отпустил меня и откинулся на спинку. В его глазах мелькнуло узнавание — но не такое, как с Атанасией. Он не искал во мне Диану. Он искал кого-то другого. — Твоя мать, — сказал он. — Кто она? Я знала, что он спросит. Знала с того момента, как он впервые посмотрел на меня. Потому что я не была похожа на Атанасию. Я не была дочерью Дианы. Я была дочерью другой женщины — той, которую он, кажется, тоже помнил, хотя и по-другому. — Принцесса Нори из Сиодона, — ответила я. Имя упало в тишину, как капля дождя в стоячую воду. Я видела, как зрачки Клода чуть расширились — на долю секунды, не больше. Его дыхание изменило ритм. Едва заметно. Только для того, кто смотрел. — Нори, — повторил он. Не вопрос. Воспоминание. Его взгляд расфокусировался, ушёл внутрь себя, в те коридоры памяти, куда он, вероятно, не заглядывал годами. — Принцесса из Сиодона, — сказал он. — Я помню. Она была… не такая, как все. Он замолчал. Тишина звенела. Атанасия замерла на диване, боясь пошевелиться. — Она не танцевала, — продолжил Клод. — Не пела. Не пыталась обратить на себя внимание. Просто сидела у окна и смотрела в сад. Часами. Иногда мне казалось, что она вообще не замечает, где находится. Как будто она всё ещё была где-то там, в своём Сиодоне. Он снова посмотрел на меня — теперь по-другому. Не как на вещь. Как на загадку. — Ты похожа на неё, — сказал он. — Не лицом. Чем-то другим. Манерой молчать. Манерой быть здесь и одновременно где-то ещё. Я не ответила. Да и что было говорить? Я действительно унаследовала от матери эту способность — присутствовать, не занимая места. Смотреть, но не быть увиденной. Жить в тени, но не становиться тенью до конца. Клод отвёл взгляд. Мгновение прошло. Маска вернулась. — Будешь жить с сестрой, — сказал он. — В Восточном крыле. Феликс распорядится. Я кивнула и отошла к своему креслу. Атанасия проводила меня взглядом, полным облегчения и невысказанных вопросов. Я села, поправила платье и снова посмотрела в окно. За стеклом плыли облака. Где-то там, за садами и стенами, остался Рубиновый дворец. Осталась Маргарет. Остались мои пять лет тишины. Теперь всё изменится. Я чувствовала это так же ясно, как холод мрамора под ногами. Клод заметил нас — обеих. Одну — потому что она была дочерью Дианы. Вторую — потому что она была дочерью женщины, которую он не смог забыть, хотя, кажется, и не пытался помнить. Принцесса Нори из Сиодона. Моя мать. Женщина, которая сидела у окна и смотрела в сад. Женщина, которая не пыталась понравиться. Женщина, которую Клод запомнил именно такой — тихой, далёкой, не принадлежащей этому месту. Может быть, и я когда-нибудь перестану быть просто тенью. Может быть, и моё молчание однажды заговорит. Чаепитие закончилось так же внезапно, как и началось. Клод просто поднялся с дивана — одним плавным, ленивым движением, словно лев, уставший от игры с мышами, — и, не проронив больше ни слова, вышел из гостиной. Его шаги стихли в глубине коридора, и только тогда воздух в комнате снова стал пригодным для дыхания. Феликс, всё это время стоявший у двери с лицом человека, который мысленно перебирает все известные ему молитвы, шагнул к нам. — Принцессы, — произнёс он, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на облегчение. — Позвольте проводить вас обратно в Рубиновый дворец. Атанасия всё ещё сидела на диване, вцепившись в подушку так, будто та была единственным, что удерживало её в этом мире. Её лицо раскраснелось, глаза блестели — то ли от непролитых слёз, то ли от пережитого ужаса. Когда Феликс протянул к ней руки, она не стала сопротивляться. Просто позволила поднять себя, обхватила его шею пухлыми детскими ручонками и уткнулась лицом в широкое плечо, словно пытаясь спрятаться от всего, что только что произошло. Я шла рядом. Феликс двигался размеренным, уверенным шагом, и его плащ мерно покачивался в такт ходьбе. Атанасия тихонько всхлипывала у него на руках, но постепенно затихала, убаюканная теплом и ритмом. Я смотрела на них и думала о том, что в манхве Феликс всегда был именно таким — молчаливым защитником, человеком, который появляется в нужный момент и исчезает, когда его присутствие становится неудобным. Интересно, видела ли Атанасия в нём сейчас просто доброго рыцаря или уже просчитывала, как использовать его преданность в будущем? С моей сестрой никогда нельзя было сказать наверняка. Коридоры императорского дворца тянулись бесконечной анфиладой — высокие своды, мраморные полы, в которых отражался свет магических светильников, портьеры цвета изумруда, тяжёлые, как сама история этого места. Здесь пахло старым камнем, воском и одиночеством. Я вдыхала этот запах и думала о том, что Клод живёт здесь один. Совсем один. В окружении теней и воспоминаний. И, возможно, именно поэтому он позвал нас сегодня — не потому что мы пробудили в нём отцовские чувства, а потому что даже ледяному императору иногда нужно кого-то видеть перед собой. Хотя бы для того, чтобы помнить, что он ещё жив. Мы вышли в сад. Свежий воздух ударил в лицо, и я невольно вдохнула глубже. Здесь пахло по-другому — розами, влажной землёй, нагретой за день листвой. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от статуй и кустов ползли по дорожкам, словно призраки, выползающие на вечернюю прогулку. У входа в Рубиновый дворец нас уже ждали. Я увидела их издалека — служанок, выстроившихся вдоль дорожки. Они стояли непривычно прямо, расправив плечи, в новых, с иголочки, платьях — тёмно-бордовых с серебряной отделкой, цветах Рубинового дворца. Их лица сияли странной смесью гордости и растерянности. Повышение. Клод повысил их всех — то ли в знак признания нашего нового статуса, то ли просто потому что ему было всё равно, и он махнул рукой, не глядя. Скорее второе. Лилиан стояла впереди всех. Её глаза были красными — она явно плакала, но теперь улыбалась, и в этой улыбке было столько облегчения, что у меня на мгновение сжалось сердце. Она протянула руки к Атанасии, и Феликс осторожно передал ей девочку. Атанасия, всё ещё в полусне, прижалась к груди няни и что-то пробормотала — кажется, «Лили». Та всхлипнула и зашептала ей что-то на ухо, гладя по спутанным светлым волосам. А потом я увидела Маргарет. Она не стояла в строю с другими служанками. Она бежала. Бежала по дорожке, подобрав юбки, с лицом, на котором застыло выражение, какое бывает у человека, пережившего самые страшные часы в своей жизни. Её волосы — обычно убранные в безупречный пучок — растрепались, из причёски выбились серебристые пряди. Щёки раскраснелись, глаза горели. Она подлетела ко мне и упала на колени прямо на гравий дорожки, не заботясь о том, что портит платье. Её руки сомкнулись вокруг меня с такой силой, что я на мгновение перестала дышать. Она прижала меня к себе, и я почувствовала, как колотится её сердце — быстро-быстро, словно пойманная птица. — Ты дура, — выдохнула она мне в волосы. Голос дрожал, срывался, ломался. — Я тебе оставила всего на минуту. На одно мгновение. Сказала же вам — далеко не уходить. Что ты натворила? Я молчала. Её руки дрожали. Она отстранилась на мгновение, схватила меня за плечи и встряхнула — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала, как ей страшно. — Ты хоть понимаешь, что я пережила? — её голос сорвался на шёпот, и в нём было столько боли, что у меня внутри что-то дрогнуло. — Я думала, он убьёт вас. Обеих. Думала, что потеряла тебя, как потеряла… Она не договорила. Слова застряли в горле, и она просто замолчала, уткнувшись лбом в моё плечо. Я чувствовала, как намокает ткань моего платья — Маргарет плакала. Беззвучно, отчаянно, как человек, который давно разучился показывать слёзы, но сейчас просто не мог их сдержать. Я стояла неподвижно. Её руки всё ещё сжимали мои плечи, и я ощущала тепло её ладоней даже сквозь слои ткани. В горле встал ком — странный, непривычный. Я не плакала с тех пор, как родилась в этом мире. Да и в прошлой жизни, если честно, тоже нечасто. Но сейчас, глядя на эту женщину, которая стояла на коленях передо мной и тряслась от пережитого страха, я вдруг почувствовала что-то, чему не могла подобрать названия. Маргарет. Сестра моей матери. Принцесса, потерявшая всё — свою страну, свою семью, своё имя. Она осталась здесь только ради меня. Потому что когда-то дала обещание — то ли Нори, то ли самой себе. И теперь, когда я пропала на несколько часов, она думала, что история повторится. Что Клод снова заберёт у неё того, кого она поклялась защищать. — Прости, — прошептала я. Слово вырвалось само, неожиданно даже для меня самой. Я не привыкла извиняться — в прошлой жизни это было роскошью, которую я редко могла себе позволить. Но сейчас, стоя перед этой женщиной, я вдруг поняла, что моё молчание, моё безразличие, моё вечное «мне всё равно» — это тоже оружие. И сегодня оно ранило единственного человека, которому я была небезразлична. Маргарет подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, тушь потекла, оставляя тёмные дорожки на щеках. Она смотрела на меня, и в её глазах читалось столько всего — страх, облегчение, любовь, отчаяние, — что я на мгновение потеряла дар речи. — Никогда больше, — сказала она тихо, но твёрдо. — Никогда больше не уходи так. Слышишь? Я не переживу этого снова. Я кивнула. Медленно, серьёзно. Она выдохнула и снова прижала меня к себе — теперь уже мягче, бережнее. Её рука легла на мою голову, гладя по волосам, и я вдруг вспомнила. Вспомнила то, что почти стёрлось из памяти. Запах — не жасмина, нет. Что-то другое. Сухие травы. Далёкое море. И тихий голос, напевающий колыбельную на незнакомом языке. Моя мать. Нори. Она, наверное, тоже вот так гладила меня по голове. Когда-то. Очень давно. — Пойдём, — сказала Маргарет, поднимаясь и беря меня за руку. — Тебе нужно поесть. И переодеться. И, боже мой, что у тебя с волосами? Она уже ворчала — привычно, по-домашнему, — и в этом ворчании было столько облегчения, что я невольно улыбнулась. Чуть-чуть. Самыми уголками губ. Мы пошли ко входу в Рубиновый дворец. Атанасия уже скрылась внутри вместе с Лилиан, и оттуда доносился её звонкий голос — кажется, она взахлеб рассказывала няне о том, как «страшный дядя император» смотрел на неё и как она «совсем-совсем не испугалась». Врала, конечно. Но Лилиан слушала и ахала в нужных местах, и, судя по звукам, даже всплёскивала руками. Служанки расступались перед нами, кланяясь — теперь уже по-настоящему, как принцессам. Я ловила на себе их взгляды — удивлённые, любопытные, иногда завистливые. Они не понимали, что произошло. Почему император вдруг вспомнил о двух девочках из гарема. Почему повысил их всех. Что теперь будет. Я и сама не знала. Но впервые за долгое время мне было… не всё равно. Маргарет вела меня по знакомым коридорам Рубинового дворца, и я вдруг поняла, что этот запах — воска, старых книг, сухих трав, — это и есть запах дома. Не того дома, который у меня был в прошлой жизни. Не того, о котором мечтают дети в сказках. А этого — странного, холодного, полного теней и воспоминаний. Но дома. Потому что здесь была она. Маргарет. Женщина, которая ждала меня. Которая боялась за меня. Которая готова была орать на меня и плакать от облегчения, что я жива. И, возможно, этого было достаточно. Пока достаточно. — Я больше не уйду, — сказала я тихо, когда мы подошли к двери моей комнаты. Маргарет остановилась и посмотрела на меня. Её глаза снова заблестели, но она только кивнула и, наклонившись, поцеловала меня в лоб. — Я знаю, звёздочка, — прошептала она. — Я знаю. Она открыла дверь, и я вошла в свою комнату. Здесь всё было по-прежнему — узкая кровать, окно с прозрачными занавесками, маленький столик с кувшином воды. Но сегодня эта комната казалась мне не клеткой. Сегодня она казалась убежищем. Я села на кровать и посмотрела в окно. Солнце уже почти село, и небо окрасилось в глубокий рубиновый цвет — под цвет камней, в честь которых был назван этот дворец. Где-то там, в императорском дворце, Клод де Альжео Обэлия сидел один в своей гостиной и, возможно, думал о двух девочках, которые сегодня пили с ним чай. О дочери Дианы. И о дочери Нори. А я сидела здесь и думала о том, что, кажется, впервые за пять лет у меня появилось что-то, ради чего стоило оставаться в этом мире. Не просто любопытство. Не просто профессиональный интерес. А что-то другое. Тёплое. Живое. Маргарет вошла в комнату с подносом — чай, печенье, тёплое молоко. Она поставила его на столик и села рядом со мной на кровать. Её рука снова легла на мою голову. — Расскажешь, что там было? — спросила она тихо. Я взяла чашку с молоком — тёплым, сладким, пахнущим корицей — и сделала глоток. — Он спрашивал о ней, — сказала я. — О моей матери. Рука Маргарет на мгновение замерла. Потом снова продолжила гладить меня по волосам. — И что ты ответила? — Правду. Что она была принцессой Нори из Сиодона. Маргарет молчала. Я смотрела в окно, на гаснущий рубиновый закат. — Он помнит её, — добавила я. — Не так, как Диану. По-другому. Но помнит. Маргарет вздохнула. Её голос прозвучал тихо, почти неслышно: — Конечно, помнит. Таких, как Нори, не забывают. Я не стала спрашивать, что она имела в виду. Когда-нибудь, может быть, спрошу. Но не сегодня. Сегодня я просто сидела, пила тёплое молоко и слушала, как за стеной Атанасия в десятый раз пересказывает Лилиан историю о золотых купидонах и «страшном дяде императоре». Её голос звучал уже не испуганно, а почти весело. Она быстро отходила. Или делала вид, что отходит. С моей сестрой никогда нельзя было сказать наверняка. Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в странное, непривычное чувство. Покоя. Завтра будет новый день. Новые заботы. Новые испытания. Но сегодня — только сегодня — я была дома.