Язык цветов [сборник]

      Утром в горах поднялся туман, поэтому Леви успел заварить пару чашек чая из прошлогоднего урожая и выйти с одной из них на веранду крошечного домика. По склону под влажной дымкой тянулись несколько рядов густых, тёмно-зеленых кустов. За несколько лет они хорошо разрослись и даже молодые — рабочим доходили уже до середины бедра. Кажется, только ради этих кустов он поднял себя из инвалидной коляски и благодаря им слез с морфина, которым его пичкали в госпитале.       После ужасов Гула он думал, что никогда не найдёт себе места: на Парадиз путь ему был заказан, как и остальным «героям», и хотя Армин и Жан всё ещё лелеяли какие-то мечты о возвращении, Леви крошечные ростки надежды растоптал в зародыше. Благо рядом крутились Оньянкопон и Габи с Фалько — что они нашли в немощном калеке, Леви старался не думать. Теперь же, после всех жертв и потерь, он, оставшийся жить, обязан был хотя бы как-то оправдать отданные разведчиками сердца. А если много думать, можно и умом тронуться. В морфиновом бреду к нему приходили Ханжи и Эрвин, хлопали по плечу и надеялись, что он не спустит подаренные годы в отхожее место. Изабель и Фарлан грезили о счастливой жизни где-то, где чистый воздух и солнце светит не через щель с решеткой. Петра, Оруо, Эрд и Гюнтер прыгали вокруг, как малые дети, и радовались, что не нужно генералить палату. И это всё было очень хорошо, просто замечательно. Он бы в этих снах провёл всю оставшуюся жизнь, но…       На соседнюю койку подложили старика, который в первый же день в красках описывал, как они с женой устроили плантацию чая в горах — совсем крошечную, можно сказать, для себя, а потом поехали договариваться о продаже первого урожая — там их и застал Гул Земли. Леви так хорошо, как информацию о том, как выращивать, скручивать и сушить чай, не улавливал вообще ничего с того дня, как ему ввели первую дозу морфина. На всякий случай ещё запомнил, где эта плантация находится, и после каждого укола в красках представлял себе маршрут. Как он выберется из госпиталя, как слезет с коляски, как будет днями напролёт только и делать, что состригать почку и два-три молодых листика, бросать в корзину, потом раскладывать тонкими слоями на сетке, скручивать, потом снова раскладывать, потом отбирать… Старик помер через пару месяцев, но фантазия о плантации продолжала жить.       Габи покрутила пальцем у виска. Она даже при всём уважении считала, что обманывать Леви не должна. Фалько пожал плечами. А Оньянкопон задумчиво поскрёб гладковыбритый подбородок. Но отобрать у Леви мечту, ради которой он терпел адскую боль и мучился при каждом шаге, ни один из них не решился.       Эйфорический туман в голове окончательно рассеялся, когда Леви всё-таки оказался на горном склоне. За два года без ухода часть кустов побило градом, часть размыло дождями, а ещё часть пошла в рост и стремилась стать деревьями, несмотря на прожорливых насекомых. Габи предложила ехать обратно в город, Леви протянул ей тяпку. Вероятно, в этом и крылась причина того, что с тех пор навещала она его неохотно. Зато Оньянкопон, прихватив с собой дылду-Елену, нарисовывался достаточно часто. Оказалось, в нём проснулась предпринимательская жилка, он выяснил, что чайных плантаций сохранилось раз-два и обчёлся, а значит, будущий урожай можно сбыть по хорошей цене. Леви же считал, что если в этом дурацком новом мире сохранится что-то от старого — то это обязательно должен быть чай.       Поначалу его всё ещё колотил озноб, он в панике искал ампулы с морфином, которые сам же загнал на верхнюю полку шкафа, чтобы так просто не дотянуться, взбирался на табуретку, шарил руками по деревянной поверхности, вспоминал, что никакого морфина там больше нет, потому что сам отказался его пополнять, не удерживал равновесия, падал и, как дурак, лежал на полу, корчась от боли.       Именно тогда и появилась она — его экономка. Точнее, её привёл Оньянкопон. У этой женщины было худое лицо, высокие скулы и скептический взгляд из-под нахмуренных бровей. Ещё глаза — огромные, как у совы, когда переставала щуриться. И вот в тот момент, когда он распрямился на полу, чтобы нормально посмотреть на заставших его в унизительном положении гостей, щуриться она и перестала. Округлила и без того большущие глаза, потом повернулась к Оньянкопону и цокнула языком:       — Брат твой, да? Ну, пиздеть — не мешки ворочать, конечно.       В тот год обильно цвели чайные кусты — крупными белыми цветками с жёлтыми кисточками в середине. Женщина сказала, что всё это необходимо срочно срезать. Леви целыми днями ползал на карачках, чтобы выстричь цветы. Белые лепестки мешались с влажным грунтом под ногами, зато об ознобе он думать забыл. Тем временем женщина в ближайшей деревне отыскала рабочих, привела в порядок бумаги предыдущих хозяев, добыла через Оньянкопона машину для скручивания листьев.       Леви ничего не знал о её прошлом, ровно как и она о его. Никто никого ни о чём не спрашивал, как будто у обоих жизнь началась с переездом в горы. Но при ней заброшенная плантация начала приобретать какой-никакой приличный вид. И сам Леви постепенно избавился и от навязчивых мыслей о морфине, и от привычки растирать сгибы локтя, и от свитеров, в которые кутался даже летом. Зато приобрёл тёмно-коричневые полосы под ногтями от чайного сока, которые не отмывались ни одним мылом. Когда он начал мять в руках щавель, чтобы избавиться от грязного цвета, въедавшегося в кожу, и тереть ладони пемзой, экономка только покачала головой и недовольно вздохнула. Потом у рукомойника стал появляться отвар ромашки и вазелин, чтобы руки совсем в наждачку не превратились.       Наверное, пока в день их встречи Леви лежал на том полу, скрючившись от боли — он сам напоминал заброшенную плантацию. И это не он сюда приехал, чтобы оставить от старого мира хотя бы маленькое воспоминание, где был Разведкорпус, Эрвиновы бумажки, эксперименты Ханжи, радостное лицо Изабель… Это она приехала сюда, чтобы дать шанс старому миру существовать. Без неё чайная плантация загнулась бы даже при всех стараниях Леви.       Он поставил чашку на перила веранды, спустился в мокрую траву и наклонился. Под его ногами россыпью терялись в траве крошечные голубые цветочки вероник и белые перевёрнутые чашечки ландышей. Леви протянул руку и сломал несколько стебельков, потом оторвал травинок, собрал всё это вместе, вздохнул, решил, что выглядит неказисто, и добавил ещё несколько цветков. Конечно, чайные камелии, даже дикие, в тот год выглядели куда богаче. Но чай, чтобы давать хороший урожай, цвести не должен, а значит, цветущая камелия у него осталась одна. Он вернулся в дом, налил из графина воды в стеклянную банку и воткнул туда букет.       За столом, над опустевшей чашкой чая, подперев голову тыльной стороной ладони, сидела экономка и дремала. Она напоминала сплюшку, распушившую оперение. Её щёки за несколько лет округлились, глаза перестали казаться такими уж огромными, а живот… По вечерам этот мягкий живот не давал Леви покоя: он утыкался в него лицом, обнимал руками её бёдра и ждал, пока экономка закончит ворчать и вместо этого запустит пальцы в его волосы и взъерошит их.       Ему казалось, что любовь должна начинаться иначе. Когда он наблюдал за молодыми разведчиками, у которых чувства друг к другу вспыхивали так же быстро, как заканчивались их жизни, Леви был уверен, что такое не для него. Да и как жестоко было бы обрекать кого-то на тревожное ожидание, однажды имеющее шанс закончиться потерей.       Он вообще не думал о любви.       Даже когда они с экономкой начали просыпаться в одной постели.       В конце концов, зимой в горах так просто теплее и можно сэкономить на дровах.       Леви поставил банку с цветами на стол, подошёл к её укутанной в шаль фигуре. В некоторых местах кожа её лица напоминала мятую бумагу, и всё же, глядя на неё, он вдруг испытал тепло, растёкшееся в груди. После холодка от морфиновых ломок оно ощущалось как жар. Леви протянул руку и осторожно погладил костяшками её щёку.       — Слышишь, Камелия? Чай цветёт, — негромко обратился он к ней. Собственный голос показался ему менее грубым, чем обычно.       Женщина сонно заворчала:       — Прекрати, пожалуйста, говорить глупости. Чай не цветёт весной. Дай подремать.       — Я не про кусты.       Она приоткрыла один большой тёмно-коричневый глаз. Посмотрела на Леви, потом заметила букет вероник и ландышей.       — Ну и что ты этим хочешь сказать?       — В город поедем.       — Зачем?       — Договоримся о сбыте урожая.       — А Оньянкопон нам на что? Предлагаешь его кинуть?       Леви цокнул языком и упрямо наклонил голову, угрожающе сощурил один зрячий глаз. Вот же женщина — всем командует, а сама непокладистее дикой кошки. Ну разве непонятно, что если он за всё это время ни разу сам в город не спускался — потому что там госпиталь и люди, занятые устройством мира после Гула Земли, который он сам допустил — значит, это важно? Леви тяжело вздохнул.       — Пожениться нужно.       — Чего это вдруг?       Её губы недоверчиво поджались, она выпрямилась и нахмурилась.       Воздух вдруг встал поперёк горла, в глазах закололо, Леви сглотнул. Будто слова, которые он должен был произнести, и правда имели вес, будто, чтобы произнести, их нужно было вытолкнуть из себя, снова упасть перед ней на этот деревянный пол и признаться в собственной слабости. Но держать их в себе он больше не мог.       — Потому что… я… Я тебя люблю.       И стало легко. И никуда падать не пришлось.       А Камелия — эта сильная женщина с именем чайного растения — вдруг закрыла лицо руками и задрожала. Леви понял, что никогда не видел, чтобы она плакала. Может, она и не хотела этого? Но если бы не хотела, стала бы терпеть его ядовитый характер и варить отвар из ромашки, чтобы царапины на руках от пемзы быстрее заживали? И когда он ночами обнимал её, шептала бы она ему на ухо всякую чушь и целовала бы его шрамы?       Он подошёл и обнял её за плечи, прижал к себе. Камелия уткнулась ему в рубашку, и ткань тут же промокла и стала тёплой.       — Ну и что ты? — Леви ласково погладил её по голове.       Она всхлипнула и подняла лицо: большие совиные глаза блестели, а порозовевшие губы краешками приподнялись вверх.       — Ничего. Ничего… Поехали в город. Куда хочешь поехали.