Я больше не буду писать тебе письма...

— Ты не хочешь принять душ? — спросил Хосок, когда они приехали домой. — Хочу, — Юнги разглядывал дом изнутри, изначально восхитившись размерами и красотой снаружи. Он только в фильмах видел такую обстановку. Наверное, все дома богатых людей выглядят одинаково, как и дома бедняков. У богатых были большие кухня и гостиная, спальни, у каждого члена семьи своя и несколько для гостей, две, а то и три ванных комнаты. После своего домишки, Юнги казалось что он во дворце. Здесь не было кричащего золотого на золотом и бархатного на бархатном, но понимание Юнги, даже в таком юном возрасте, было чётким — Чоны далеко не бедные люди. — Чонгук, покажи Юнги комнату. Я сейчас принесу вещи в спальню, гигиенические средства знаешь, где лежат, — Чон Нари́ распаковывала пакеты с едой. — Потом поужинаем и будем отдыхать. — Хорошо, мам. Юнги, пошли. У нас будет одна ванная, только прошу, не ходи там голым, — Чонгук растянул губы в улыбке. — У меня нет такой привычки, — тут же ощетинился Юнги. Хосок хотел что-то возразить или отчитать сына, но был остановлен лишь одним взглядом жены. — Не вмешивайся, пусть притираются. Они сами должны выстроить свои дружеские отношения. Мальчишки подружатся, я в этом уверена на сто процентов, можешь мне поверить, — Нари́ очаровательно улыбнулась. — В целом, что скажешь, дорогая? — Хосок посмотрел вслед удаляющимся парням. — Всё сложно, но преодолимо, — Нари́ продолжила накрывать на стол. — Поговори с Гуком, чтобы не проговорился, что именно ты являешься владельцем училища. Юнги поймёт это неправильно. Для него ты учитель, простой сотрудник, решивший помочь, а узнай он, кто ты на самом деле — будет думать, что это протекция с твоей стороны. — Это плохо? — Хосок приподнял одну бровь. Чон Нари́ была психологом, окончившей медицинский университет факультета психиатрии. Имела немалый опыт за плечами и отличную практику. Её центр реабилитации и психологической помощи был хорошо известен. — Для Юнги — да. У этого мальчишки внутри железный стержень. Смею предположить, что его главный человек в жизни — дедушка, и что-то мне подсказывает, что того нет в живых. Был бы он жив, Юнги не оказался бы на улице. Вспомни гитару, он даже прикасаться к ней запрещает. В ней его сила, в ней живёт его память, именно она греет его и держит на плаву. Он один. От хорошей жизни не сбегают из дома в тринадцать лет. А его одежда? Ой, забыла приготовить Юнги чистые вещи. Я сейчас, — она быстро убежала и вернулась через несколько минут, держа в руке рюкзак Юнги. — Как хорошо, что я тогда не отдала никому вещи Гука, когда он из них вырос. Вот и пригодились. А теперь ответь мне. Что ты видишь? — Вещи, — не понимая куда ведёт Нари́, ответил Хосок, глядя в открытый рюкзак Юнги. — Не просто вещи, а педантично сложенные вещи. Я даже не уверена, что хотя бы раз в жизни он одел что-то новое. Так бережно относясь ко всему, невозможно износить новые вещи, скорее всего, всё это с чужого плеча. Бедный ребёнок. А кофр — на нём нет ни пылинки. А как он ел? Очень аккуратно, хотя и был голоден. Этот мальчишка слишком дорожит тем, что имеет. Если он позволит нам помочь, то очень далеко пойдёт и добьётся всего сам. Он уже отказался жить с нами этот год до поступления в училище, и ты не настаивай, а то сбежит. Я сама ему скажу, ещё раз предложу, но с тем посылом, что это будет исключительно только его выбор и решение. Я думаю, они с Гуком подружатся. Если это произойдёт, то у нас будет палочка-выручалочка. Юнги не привык к такой жизни, как у нас. Большинство детей, оказавшись в таких условиях, примут помощь не задумываясь, но только не Юнги. Он хоть и маленький ещё, но у него есть цель. Завтра мы с тобой оставим мальчишек дома, а сами поедем и наведём порядок в комнате. Он не будет видеть её в том состоянии, в котором она сейчас. Хорошо, что завтра воскресенье и нам никто не помешает. Ну что, Чон Хосок, — Нари́ посмотрела на дверь спальни, где был Юнги и совсем тихо сказала: — Раз у нас появился второй сынок, значит, как два шпиона поможем ему. — она подмигнула мужу и улыбнулась. — Ах, Чон Нари́, каждый раз буду благодарить бога за то, что дал мне такую жену, — Хосок поцеловал руку Нари́. Через минуту в кухню вошли мальчишки. Вещи Чонгука смотрелись на Юнги слегка великовато, он периодически поправлял футболку и мял пояс спортивных штанов. Было видно смущение и некую неловкость. — Юнги, послушай меня внимательно и не обижайся, рассуди как взрослый, — Нари́ немного строго смотрела на Юнги. — Твои вещи совсем износились, а Чонгук из своих вырос. Не подумай, что это подачка, но тебе надо взять их и носить, они всё равно лежат без дела. Завтра я куплю тебе нижнее бельё и обувь. И вот здесь даже не буду тебя слушать. Ты должен выглядеть хорошо. И ещё, — голос её стал мягче и тише. Нари́ подошла и обняла Юнги. — Если ты захочешь, то этот дом будет и твоим тоже, спальня своя у тебя уже есть. Ты можешь приходить когда захочешь, а если надумаешь остаться навсегда, то мы будем очень счастливы. Ты сам примешь решение, мы больше никогда не поднимем эту тему. Только ты решаешь, как тебе жить, — она отстранилась. — А теперь ужинать и отдыхать. — Мы бы очень хотели тебя послушать, — после ужина сказал Хосок. — Правда? — Юнги округлил глаза. Дома он играл исключительно в полном одиночестве, когда никого не было. Отец запрещал играть, а маме было не до этого, бедная женщина и так уставала, чтобы слушать музыку. Юнги достал гитару и, зажав пальцами струны, выдал первый аккорд. Нари́ не скрывала своих слёз, Хосок с наслаждением смотрел на Юнги, а Чонгук в удивлении открыл рот. — Ты же настоящий музыкант, — выдал Чонгук. — А вот ту знаешь? — он напел мелодию. Юнги прислушался и тут же выдал её продолжение. — Офигеть! — Я, если что-то услышал один раз, то уже не забуду. Дедушка называл это слуховой памятью, — смутился Юнги. — Это подвластно только гениям, мальчик мой, — Нари́ вытерла слёзы. — Ты очень любишь дедушку? — она аккуратно подвела разговор к интересующей её теме семьи. В принципе и так всё было понятно, но как психологу, Нари́ хотелось дополнить клиническую картину. — Любил, — тихо сказал Юнги. — Он был единственным человеком, который любил меня по-настоящему. Если бы не он… Юнги отложил гитару и стал мять в пальцах ремень, опуская глаза. Его рассказ о дедушке начался очень тихо. Волнение, смущение, моменты радости, которых было ничтожно мало и моменты горечи и разочарования, которых было хоть отбавляй, всё это было в рассказе мальчишки о такой тяжёлой и нелёгкой судьбе. Нари́ слушала, анализировала и сдерживала себя как могла, она не покажет Юнги, что ей жаль, не будет его жалеть и обнимать. В данный момент раз он начал говорить и тем самым доверять им, ему нужно было закончить свой рассказ, высказаться, открыть душу и выпустить эмоции наружу. Пожалей она Юнги, он мог бы закрыться или чего хуже — сломаться, не факт конечно, но проверять это не хотелось. Нари́ сейчас словно была тем самым доктором, у которой на приёме сидел пациент. А главное правило — дать высказаться и выслушать. Вот Нари́ и слушала. Нари́ всё отложила у себя в памяти и в очередной раз поразилась, сколько в маленьком человечке внутренней силы. Если ребёнок не ел вдосталь, то о каких новых вещах, развлечениях и телефоне могла идти речь. Но в глазах мальчишки не было того алчного огонька, который мог бы загореться от той сытой жизни, которую могли дать Чоны. — Я никогда не вернусь туда, — закончил Юнги свой рассказ. — Учитель Чон, когда мне будет шестнадцать, я сменю фамилию отца на дедушкину. Мин Юнги, мне кажется здорово звучит. — Согласен, лучше, чем Ли Юнги. Но до этого ещё три года. Не переживай, я помогу с заявлением и документами. — А теперь мы бы хотели послушать тебя, дорогой, — Нари́ слегка улыбнулась. — С удовольствием, — Хосок поднялся и пошёл к белоснежному роялю, стоявшему в гостиной. — Он восхитительный, — Юнги, едва касаясь пальцами, провёл по бело-чёрным клавишам. — Я очень хочу научиться играть на таком. — Значит выберешь его как основной предмет, а потом через три года гитару, как дополнительный. Только у нас в училище не рояль, а фортепиано, но звучание от этого не меняется. — Хосок сел на стульчик и положил пальцы на клавиши. Через секунду большую гостиную заполнила нежнейшая и восхитительная Clair de Lune — Debussy. — Потрясающе, — в глазах Юнги стояли крупные слёзы. — Это было волшебно, спасибо. — Ну что, мальчики, день сегодня был полон на эмоции и события, поэтому всем спать, — скомандовала Нари́. — А посуда? — в один голос вскрикнули Юнги и Чонгук. — У вас ещё будет куча времени и горы посуды, которые вы сможете помыть, а теперь отдыхать, я сказала. Дорогой? — Нари́ посмотрела на Хосока. — Уже бегу, дорогая, — Хосок закрыл крышку рояля и пошёл за женой. В воскресенье Юнги проснулся около одиннадцати часов. Он никогда так долго не спал. На комоде лежал старенький телефон и записка, написанная ровным почерком: «Это теперь твоё, там номера наших телефонов». Около большого шкафа на полу лежали три больших сумки и очередная записка: «Вещи разберёшь сам, твой шкаф — твой порядок. Отдельно отложи то, что возьмёшь с собой. Много вещей не бери, только самое необходимое, чтобы не таскать тяжести». Юнги смотрел на всё это и, не сдержавшись, горько расплакался. Как за каких-то пару-тройку дней, абсолютно чужие люди, стали для него родными, практически семьёй. Юнги просто чувствовал их тепло, дарящее надежду, заботу и огромную поддержку. В первой сумке были куртки и толстовки, во второй — рубашки и футболки, а в третьей — джинсы, брюки и шорты. Юнги никогда не видел столько вещей. Они все были практически новыми. Почти через час всё было разложено по полкам. Юнги вышел из спальни, до него доносился аромат какого-то блюда и парнишка пошёл на запах. — Проснулся? — Чонгук стоял на кухне около плиты и готовил завтрак. — Сейчас будем хомячить. Я с утра голодный, как волк. Родители уехали по делам, сказали, будут поздно. Так что ужин сегодня на нас. Ты умеешь готовить? — Нет, но много раз видел, как мама это делает. Мне кажется, что у меня может получиться. Я быстро учусь и, если ты покажешь, я буду помогать. — Отлично, лишняя пара рук мне потребуется. Мама говорит, что у меня вкусно получается. У нас будут ножки в маринаде и картошка фри с лучком, — Чонгук закатил глаз. — Обожаю. Картошка фри с лучком, а лук я мариную по особому рецепту. Родители приехали поздно вечером с большими пакетами. Было заметно, как оба устали, но выглядели вполне счастливыми. На кухне почти был накрыт стол. Пара закусок и салат уже стояли на столе. В духовке допекались ножки, во фритюрнице покрывалась золотистой корочкой картошка. — Какие ароматы, — улыбнулась Нари́, входя на кухню. — Отец, нас ждали. Молодцы, мальчишки. Юнги, занеси пакеты в комнату, разберёшь после ужина. И, глядя на твои руки, — Нари́ кивнула на пластыри на пальцах, — Могу поздравить тебя с боевым крещением на кухне. Гуки очень вкусно готовит, тебе есть с кого брать пример. И, если тебе не слабо, то ты просто обязан составить ему конкуренцию. — Мам, ему до меня, как до Китая, — громко крикнул Чонгук, смотря на уходящего с пакетами Юнги. — Это не слишком далеко, всего около девятисот километров, — Юнги обернулся и улыбнулся. — Я неплохо учился в школе, хотя пропустил ещё больше, но я постараюсь нагнать. Гук, поможешь с пакетами? — Конечно, помогу, — Чонгук взял оставшиеся пакеты и пошёл за Юнги. — А ты, оказывается, зануда? Юнги что-то отвечал Чонгуку. Чонгук тут же спрашивал о чем-то. Дверь в спальню закрылась. — Нари́, что ты творишь? — удивился Хосок, когда мальчишки удалились. — Ты буквально взяла его «на слабо». — Вся его жизнь — борьба. Если ты не заметил его улыбку, когда я похвалила за ужин, то ты пропустил много. Он упёртый, но эта упёртость в итоге сыграет ему на руку. Он прежде всего сам себе захочет доказать, что сможет, а он сможет. Поэтому в мои методы ты не вмешивайся, дорогой. — Как скажете, госпожа Чон, умолкаю и полностью вам подчиняюсь, — Хосок сложил руки в мольбе и поклонился жене. — Чон Хосок, люблю тебя, — Нари́ посмотрела на дверь спальни и поцеловала мужа. На следующий день Хосок с Юнги прибыли в училище. Юнги во все глаза смотрел на снующую толпу учеников, что-то обсуждающих учителей и преподавателей и чувствовал себя частью этого. Когда они зашли в комнату, Юнги замер. Здесь было очень уютно и пахло ремонтом. На зарешёченном окне висел нежный тюль и железные жалюзи, которые довольно плотно закрывались, создавая даже днём полумрак. Новая кровать, застеленная пледом, прикроватная тумбочка и ковёр на полу во всю комнату. Стол, застеленный цветной скатертью, на котором стояла микроволновка, электрический чайник и посуда. На полу стоял небольшой холодильник с маленьким морозильным отсеком и шкаф-пенал. Комнатка была слишком маленькой для большего количества вещей, необходимых для жизни, но она в принципе не была рассчитана на то, что тут вообще кто-то смог бы жить. До этого здесь хранили всякий хлам в виде старых штор и непригодных для обучения инструментов. Неподалёку от комнаты были две раздевалки на два душа для танцоров, которым после занятий необходимо было смыть пот после тренировок. В основном ими пользовались парни, беря ключи у преподавателей по танцам. Девчонки — за редким исключением, приводили себя в порядок с помощью влажных салфеток в туалете для девочек, хотя и раздевалки и душевые всегда были чистыми. Также рядом были туалеты и умывальники для преподавателей, которые тоже закрывались на ключ. Чон Хосок всё предусмотрел — Юнги будет где жить, а так же, где привести себя в порядок. Всё же лучше, чем настаивать на совместном проживании и дожидаться, пока мальчишка сбежит. Юнги ясно дал понять, что не будет обузой семье Чон. Хосок, конечно, мог бы всем сказать, что Юнги племянник Нари́, но после реакции Юнги они тут же отмели эту мысль. Стоило продержаться ровно год, а потом будет общежитие и официальное оформление Юнги в училище в статусе ученика. Год, ровно год стоило прожить Юнги одному. Хосок каждый день приносил готовую еду в контейнерах. Нари́, забив морозилку пиццей и другими полуфабрикатами, каждый день требовала отчёт от Юнги о наличии продуктов. А в выходные Юнги, смешавшись с толпой учеников, выходил через главный вход и ехал к Чонам. Он жил будто мышка, очень тихо и не попадаясь на глаза персоналу училища. Днём спал, много читал, повторяя школьную программу и вспоминая материал. А ночью играл на гитаре и сочинял стихи и музыку. На выходных они с Чонгуком шли на площадь, где Юнги играл, а Чонгук рисовал. Гук мечтал стать татуировщиком и открыть свой собственный тату-салон. Год затворничества пролетел слишком быстро по мнению Юнги. Юнги — четырнадцать, и он полноправный ученик музыкального училища «Музыка в сердце». Пока ещё Ли, Юнги сел за ученический стол в аудитории и прикрыл глаза, втягивая через нос воздух учебного заведения. Для Юнги он пах возможностями, свободой и чем-то прекрасно необъяснимым. Скорее всего, так пахла мечта. Мечта Юнги была осязаема, к ней можно было прикоснуться, взяв в руки инструмент, написать её в нотной тетради или в блокноте словами, из которых потом выходили шикарные тексты. В общежитии, куда Юнги переехал из каморки после зачисления, была отдельная и очень просторная комната. Опять же Чон Хосок постарался, редко кто жил один в комнате, рассчитанной на два, а то и на три ученика. Вся мебель переехала в новое жилище. Холодильник и шкаф были заменены на новые и более вместительные. Новый стол с четырьмя стульями и шкаф для посуды и техники. Тюль и ковёр занимали свои законные места. Немного сложновато давались Юнги школьные занятия. Его сверстники ушли на год вперёд по программе, но тут ему на выручку всегда приходил Чонгук. Гук был на два года старше, но его памяти можно было только позавидовать. В доме Чонов, в комнате Юнги тут же появились горы учебников и всевозможных вспомогательных материалов и литературы. Если Юнги где-то запинался или чего-то не понимал — стоило Гуку пробежаться по заданию или параграфу, он тут же находил ответы на все вопросы, мастерски донося до Юнги информацию грамотным и понятным языком. Чонгук был гордостью школы, отличником и подающим надежды в будущем стать врачом. Так хотели родители, но Чонгук чётко обозначил свою позицию. Тату-салон и точка! Понимая, что переубедить упрямца не получится, вскорости от него отстали. В течение года Чонгук очень хорошо проявил себя в качестве репетитора, нагоняя годичный пропуск в школе. Юнги часто в шутку жаловался Нари́ на деспотичный нрав Чонгука, но женщина всегда хитро улыбалась, и Юнги сдавался — она постоянно брала его «на слабо», а Юнги каждый раз доказывал прежде всего себе, что он не слабак и всё сможет. Чонгук, в свою очередь, жаловался на занудство и чистоплюйство Юнги, но тут оба родителя были целиком и полностью на стороне Юнги. А вот на кухне каждый раз разыгрывалась нешуточная война. Юнги осознал, что ему, кроме музыки, ещё очень нравится готовить. Книжки по кулинарии, интернет и кулинарные шоу, и вот уже Чонгуку готов достойный соперник. Хосок сбился со счёта, сколько было куплено посуды взамен разбитой, сколько испорченных сковородок и кастрюль теперь стояли на большой веранде в высаженных в них цветах. Больше всего страдал бедный миксер, сменяясь один на другой, не выдерживая напора и усердий поваров. Зато какой пир ждал родителей вечером. Кухня зачастую напоминала поле боя. Нари́ с Хосоком после ужина пили красное вино и любовались шуточными перепалками двух мальчишек, которые драили кухню после готовки. Юнги часто оставался с ночёвкой среди недели, но каждый раз выходил из автомобиля Хосока за пару кварталов до училища. Ему очень не хотелось пустых разговоров, кривотолков и элементарных сплетен, увидь их кто-то вместе. Юнги слишком ценил эту семью, чтобы хоть чем-то кинуть на них тень. — Ну что, Мин Юнги, поздравляю тебя, — Хосок похлопал Юнги по плечу. — Я даже не знаю, как вас благодарить, учитель Чон, — Юнги смотрел на документы в руках. Он аккуратно погладил новое удостоверение личности, в котором была написана фамилия Мин. — Дедушка, теперь я тоже Мин. Мин Юнги. — Ты помнишь, где он похоронен? — Хосок хотел предложить парнишке навестить могилу родного человека. — Нет, совсем не помню. Я тогда остался дома с сестрёнками, а когда спрашивал у мамы, она всегда плакала. Мне было её очень жаль, и я перестал спрашивать. Хосок не расскажет Юнги, что навёл справки про его семью, что ездил к ним, когда Юнги исполнилось четырнадцать. Ту картину, которую увидел Хосок, он вряд ли когда-то забудет.

***

Постучавшись в обшарпанную дверь ветхого старенького домишки, Хосок ожидал чего угодно, но только не того, кто предстал перед его глазами. Абсолютно пьяный и лохматый старик, в когда-то голубой майке, замызганной жирными пятнами и в трико с отвисшими коленками. На вид ему было лет семьдесят, хотя по паспорту только сорок. Он посмотрел затуманенным взглядом и пьяно икнул. — Чё надо? — на Хосока пахнуло стойким перегаром. — Здравствуйте, я из социальной службы, — Хосок быстро взмахнул удостоверением преподавателя училища в красной обложке, в надежде, что отец Юнги не станет брать его в руки для изучения. Так и произошло — тот едва перевёл взгляд на документ и обратно уставился на Хосока. — Я бы хотел узнать о вашем сыне, о Юнги. — О ком? — переспросил тот и, поджав губы, вытянул их в злой оскал. — Ты об этом ублюдке, который обворовал семью и удрал среди ночи? Сын? Разве сын так поступит? Эта мразь лишила меня денег. Убил бы сучёныша, попадись он мне тогда. Значит в своё время я мало порол ублюдка, раз не научил уважению к отцу, — его голос сорвался на змеиный шёпот. — Обокрасть того, кто тебя кормил, инвалида, — пьянь вытянул вперёд культю, тряся перед Хосоком. — Ты можешь себе представить? Надеюсь, он сдох в какой-нибудь канаве, и его кости растащили бродячие собаки. Неблагодарная мразь он, а не сын, — смачный харчок последовал за словами пьянчуги. Хосок стоял и не верил собственным ушам и глазам. Он еле сдерживался, чтобы не сорваться и не начать бить того, кто стоял перед ним. Юнги уж точно не был достойным всех тех эпитетов, которыми награждал его отец, а совсем наоборот — именно перед Хосоком стоял самый настоящий ублюдок, ничтожество и мразь. Хосок перевёл взгляд за мужика и ужаснулся — четыре пары испуганных и затравленных глаз наблюдали картину, развернувшуюся на пороге дома. Они стояли молча, словно мышки, и слушали слова отца. Старшая девочка обнимала сестрёнок за плечи, те в свою очередь жались к ней. — Слушай, мужик, ты весь такой чистенький и гладенький, сразу видно, что деньги у тебя есть. Дай на хлеб? — здоровая рука тут же протянулась ладонью вверх, мелко подрагивая. — Куплю дочкам хлеба и чё пожрать. Эта дура, моя жена, опять приготовила слишком мало, а дочки голодные. Знаешь, как я их люблю? — его взгляд напоминал глаза побитой собачонки, которая преданно заглядывала в глаза своему хозяину, в ожидании корма. — Денег не дам, — отрезал Хосок, — А продукты могу купить. — Чё? Да пошёл ты, козёл. Денег дай и отвали, я сам куплю что надо, — крикнул папаша. Девчонки тут же юркнули вглубь комнаты. — Ты что ли будешь командовать в моём доме? Здесь я хозяин! Если денег не даешь, то пошёл нахер. Дверь перед Хосоком с грохотом захлопнулась. Чон сел в автомобиль и выехал из этого ужасного района, останавливаясь около небольшой кофейни. Хосока тошнило. Ото всего. Как Юнги смог вырасти тут в таких ужаснейших условиях и остаться человеком, именно человеком, а не стать существом, как его папаша? Оставалось только гадать. Скорее всего это только благодаря дедушке, зажёгшему свет в мальчишке. Для себя Хосок понял одно — никто не будет искать Юнги и, если парнишка добьётся хоть чего-то в этой жизни, то претендовать на его блага вряд ли кто сможет. Юнги сделает сам себя, а Чоны ему в этом помогут. В тот день Хосок вернулся домой поздно. Он не брал трубку, когда звонил его телефон, лишь написал жене, что занят и приедет поздно, просил не волноваться. Остаток дня он провёл в любимом парке, куда они часто выбирались по выходным подышать свежим воздухом и отдохнуть от суетной трудовой недели. Уже дома рассказал Нари́ про встречу с папашей и про сестрёнок Юнги. — Всем помочь невозможно. Эти девочки вырастут и скорее всего повторят судьбу своей матери. Просто мы другие, и для нас не норма такое мировосприятие и уклад жизни, — подытожила Нари́. — Но не у всех же такая жизнь как у Ли? — сокрушался Хосок. — По статистике около пятнадцати процентов населения живут за чертой бедности. Юнги просто не посчастливилось родиться именно в такой семье.

***

По прошествии трёх лет, что они знали Юнги, Хосок каждый раз убеждался в своих мыслях — Юнги другой. Знать бы кого благодарить за побег Юнги, Хосок бы поблагодарил. Скорее всего, тут просто у самого Юнги лопнуло терпение. Хосок сам не знал, почему в такой день ему вспомнился тот случай. — Поздравляю с шестнадцатилетием, Юнги. Ты добился больших высот в своём мастерстве. Учителя тебя хвалят, даже по школьной программе, но всего по нескольким предметам, — Хосок улыбнулся. — По остальным есть замечания. Они никогда не отмечали день рождения Юнги. Мин его просто не любил. Это был один из обычных, ничем не отличающихся друг от друга дней. Даже будучи тринадцатилетним мальчишкой, однажды на вопрос, когда у него день рождения, просто ответил: «Никогда. Ничего хорошего после этого дня не произошло». У Юнги были свои даты — день смерти дедушки, побег из дома и встреча с Чонами. Этих двух самых важных дат в жизни Юнги хватало, чтобы чувствовать себя нормально. Нормально и всё, о счастье, о детском или простом счастье не говорили — его не было в жизни мальчишки. Юнги всё устраивало и что-то менять он не собирался. Возможно, в будущем будут и радостные, и значимые дни, но пока о них не думалось и не говорилось. — Спасибо большое, учитель, — Хосок всё так же увидел заливающиеся румянцем щёки, когда кто-то хвалил Юнги или говорил о нём хорошо. — Мне главное музыка. Среднюю школу я закончил, а в старшую поступать не собираюсь, мне и этого хватит. Учиться осталось четыре года. Дальше буду пробоваться в агентства, надеюсь мне повезёт и меня заметят и услышат. — Тебя обязательно услышат, — Хосок был в этом абсолютно уверен. Такой талант, как Юнги, не может остаться незамеченным. — Если нужна будет помощь, ты знаешь, что всегда сможешь на нас рассчитывать. Характеристику мы тебе и так напишем. Но я не пойму одного, почему ты отказываешься принимать участие в конкурсах? Это же явная попытка заявить о себе. — Не уверен, что формат моей музыки для конкурсов. Она на любителя, вы же знаете, — И Хосок знал, что музыка Юнги не для всех, она, как бы сказать для ценителей, для знатоков той жизни, в которой жил Юнги. Музыка Юнги не была утопической, мрачной или подвигающей на самые тёмные мысли, нет, но она заставляла задумываться, проникать в глубину бытия и реалии. В стихах, в каждой строчке был призыв, борьба, зачастую с самим собой. И Хосок сейчас, наверное, впервые в жизни решил пойти по стопам своей жены и взять Мин Юнги «на слабо». — Подумаешь, не формат. Ну напиши какую-нибудь девчачью песню о первой любви, цветочках и бабочках. Или не сможешь, разве не сумеешь? — Хосок приподнял одну бровь. — Ну если не сумеешь, то и пробовать не стоит и время зря тратить, а если сможешь, тогда дальше разговор вести будем, — Хосок сказал это так обыденно, ровным тоном, будто обсуждал с женой блюдо на ужин. А затем он увидел тот взгляд, который обожал в мальчишке — глаза вмиг загорелись и в них появился дьявольский огонёк азарта. Мин Юнги взяли «на слабо». Хосок внутри ликовал, и чтобы окончательно «добить» мальчишку, совершенно спокойно добавил: — У меня есть много знакомых в мире музыки, ты же знаешь. Наши ученики довольно известны по всей Корее и за её пределами. Тем более, если напишешь весёлую песню или наоборот о чувствах и первой любви, то мы сможем её выгодно продать. Авторские права и всё такое. Начнёшь зарабатывать, станешь независимым, о тебе будут говорить. Твоё имя как композитора и автора будет на слуху. И Хосок ждал. Ждал ответа, на который рассчитывал изначально. Мин Юнги снова в борьбе, в борьбе с самим собой. Касаемо чего-то лирического, грустного, тут проблем не было, Хосок был уверен, что Юнги запросто напишет такую песню, потому что песни самого Юнги подходили под этот стиль, а вот насчёт бабочек-цветочков — вот тут была небольшая проблемка. Юнги не сможет черпать вдохновение из собственной жизни как до этого. Значит он просто обязан включить новую функцию себя — придумать мир, в котором будут жить такие песни. — А вы правы, учитель, — Юнги смотрел куда-то сквозь, не фокусируясь на чём-то конкретном. — Бабочки-цветочки, говорите? Будут вам и бабочки, и цветочки, — губы Юнги расплылись в улыбке. Хосок внутри ликовал. Он обожал такую редкую и оттого такую ценную искреннюю улыбку этого мальчишки. Нари́ оказалась прекрасным учителем жизни для самого Хосока. Сегодня он обязательно поблагодарит её за курсы «Как взять «на слабо» Мин Юнги». Через три месяца Юнги выдал «на гора» песню, как и обещал. В ней было всё — и бабочки, и цветочки, и первое признание в любви. Хосок вместе с Юнги приехали в агентство, которому доверял учитель Чон. В агентстве тоже прекрасно знали этого талантливого преподавателя музыки. Песню прослушали три продюсера и стали обсуждать между собой, кому бы её взять и какой девчачьей группе отдать. Завязалась нешуточная борьба. Юнги во все глаза смотрел на взрослых мужчин и их дебаты. Он совсем не ожидал, что за его песню будут в буквальном смысле драться. Продюсеры сыпали аргументами и фактами о нужности песни именно их группе. Хосок же, в свою очередь, мысленно потирая руки, обдумывал какую бы цену назначить. Он понимал, что малоизвестный автор вряд ли получит большую сумму за своё произведение, но тут его ждал сюрприз. Хосок решил подогреть интерес. — Мы пойдём пообедаем, а потом вернёмся. Господин Мин очень занят и к великому счастью набирает популярность и востребованность. У нас сегодня ещё две встречи. Господа, вы решайте, не торопитесь, всё хорошенько обдумайте, — Хосок стоял с очень важным видом. — Идёмте, господин Мин. — лифт медленно опускал их вниз. — Юнги, не делай такие удивлённые глаза, ты испортишь всю игру. — Я просто не ожидал, что моя песня им так понравится, — по лицу Юнги было видно, что ему приятно. — Я сам поеду на встречу. Ты же мне доверяешь? — Юнги кивнул. — Тебя подбросить до общежития? — Если вам не трудно. Через три часа Хосок сообщил, что с этого дня Юнги стал богаче на довольно приличную сумму, которая теперь лежала в ячейке банка. Воспользоваться ими Юнги сможет лишь по достижении восемнадцати лет, либо с помощью всё того же Чон Хосока. От волнения у Мина пропал аппетит и сон, и в течение нескольких дней на свет появились ещё две песни подобного формата, но пока только в черновом варианте. Потихоньку о Юнги начали узнавать и интересоваться его творчеством. Очередной отчётный концерт училища Юнги запомнит на всю жизнь. Он впервые вышел на сцену, на широкую аудиторию, на судейство. Его «детище» открыло глаза на мир и хлопало пушистыми ресничками. Песня, словно птица, была выпущена из клетки. Эти первые в его жизни аплодисменты ещё долго будут доноситься эхом, отскакивая от стен концертного зала. Юнги не мог до конца поверить в случившееся. Ему всего восемнадцать, а о нём уже говорят, ему аплодируют, и главное — его слушают. У почти призрачной мечты стали появляться очертания. Им начали интересоваться продюсеры и агентства. Сложность для них была лишь в том, что Юнги ни от кого не зависел в написании стихов и музыки, он был самостоятельной единицей. Музыка, сочинённая ранее, была переложена на ноты и хранилась в общежитии комнаты рядом с блокнотами и тетрадями стихов. Кроме Хосока их никто не видел и не слышал. Хосок, в тайне от Юнги, сам подыскивал ему продюсера, который будет добропорядочным и совестливым и не обманет парня. На примете имелась парочка знакомых, но Хосок хотел сам всё взвесить и потом обговорить с Юнги сотрудничество с агентством, в котором те работали.

***

— За каким хреном тебе телефон, если ты на него не отвечаешь? — в голосе Чонгука слышалось раздражение. — Ты где пропадаешь? — Я сплю, — Юнги протяжно зевнул. — У меня каникулы. Писал всю ночь музыку. — Музыку он писал. Дуй ко мне. Хочу тебя кое с кем познакомить, очень важный человек. — Еду, — нехотя ответил Юнги. Чонгуку двадцать, и он осуществляет свою мечту, работая начинающим мастером в тату-салоне. Чонгука хвалят и это не может не льстить. Родители смирились с тем, что в семье не будет доктора, юриста или на крайний случай финансиста, ведь хорошие мозги у сына имелись. В последнее время индустрия красоты заметно набирала обороты, а поистине хороших мастеров тату, было не так уж и много. Чонгук часто рассказывал, как перекрывал чужие работы, особенно иероглифы, написание которых отличалось от их истинного значения. — Ты долго, — буркнул Чонгук, глядя на помятое лицо Юнги. — Через десят минут ко мне на коррекцию придёт клиент. Его зовут Ким Тэхён, и он владелец небольшого бара неподалёку от салона. Он был у меня три дня назад, твои песни играли у меня в наушниках. Он немного странный и очень улыбчивый, ну это неважно. Короче, он вытащил у меня один наушник и стал слушать твои песни. По его лицу я понял, что он очень заинтересовался. А когда уходил домой, попросил устроить вам встречу. Мне кажется, он предложит тебе поработать у него. — Здорово, я бы попробовал. Через десять минут в салон вошёл молодой человек. Элегантный классический костюм сидел как влитой, чуть вьющиеся волосы до плеч были уложены на пробор. Аромат дорогого парфюма тут же заполнил салон. От парня сквозило уверенностью, знанием того, что он хочет от жизни и деньгами. Последние Юнги привлекали меньше всего. — Предлагаю два раза в неделю выступать у меня в баре. Песни выберешь сам, на свой вкус. Если захочешь присмотреться, то приходи. Глянешь обстановку, послушаешь, что любит моя публика и определишься, — никаких лишних слов, только по делу. Юнги нравился такой подход. — По рукам, — Юнги протянул свою руку. — Мин Юнги. — Значит договорились, отлично, — ответное рукопожатие. — Ким Тэхён. Жду завтра вечером. По поводу оплаты решим чуть позже, но, думаю, твоя музыка очень зайдёт моим посетителям. Сейчас сплошь «поющие трусы», души совсем не осталось. А в твоих песнях душа живёт. Далеко пойдёшь, Мин Юнги. — Пока о таком рано говорить, но спасибо за комплимент. — Это не комплимент, лишь констатация фактов. Ким Тэхён определённо нравился Мин Юнги. Мин Юнги определённо нравился Ким Тэхёну. Что это? Начало новой дружбы, возможностей, знаменитости? Всё равно, не так уж и важно, главное дарить людям своё творчество. И Юнги подарит.