Северные боги

Да, пытки были не полезным инструментом, а лишь способом выпустить пар. Стараниями Чан Гэна Великая Лян не могла выдохнуть, погруженная в войну, а Железный лагерь едва успевал считать потери. Но пытать этого дикого волка не имело смысла. Опыт показал: заложник действительно не замечал физической боли, а его душа, если она существовала, была слишком глубоко спрятана, чтобы найти ее уязвимые места. Однако быстро нашлось исключение. Командирам и генералам Чан Гэн не выдавал ничего, кроме просьбы позвать к нему маршала, но с Гу Юнем охотно выходил на контакт. В конце концов, Чан Гэна выпустили из темницы и обустроили ему жилье из старого поместья, повсюду обставив охраной. Отсутствие изысков в заброшенном поместье вовсе не оскорбило того, кто привык жить в юртах. Гу Юнь знал, что делал, когда взял на себя риск принять Чан Гэна в заложники. Он сделал вид, что купился на наживку, но на самом деле ему было глубоко наплевать, является ли Чан Гэн сыном вождя, богини, свиньи или собаки. Легенда, которую ему предложили, лишь облегчила дело. Истинной причиной забрать Чан Гэна была необходимость исключить его из обмена информацией. Сын варварской богини как паук плел интриги с врагами Великой Лян. Забрать его было способом хоть ненадолго помешать их сотрудничеству. Конечно, в начале Гу Юнь сомневался, не отдали ли ему в плен безвольную пустышку, от которой не жаль избавиться, но разговор в тюрьме показал, что ему в самом деле досталось золото. Напрягала только легкость, с которой Чан Гэн сдался. Невозможно понять, имелась ли у варваров хоть какая-то культура, преданность или принципы, кроме тупой гордости, а у этого щенка, кажется, и она отсутствовала. После того, как Чан Гэна забрали, на границах и правда наступило временное затишье: соседи растерялись без координатора. Западный понтифик все еще не давал покоя, но на севере натиск снизился. Отдыхать маршалу, видимо, было не положено, поэтому его часто вызывали в столицу. К тому же, стоило приглядывать за военнопленным. Чан Гэн неадекватно прицепился к Гу Юню и ждал его приезда как преданная жена. Круглыми сутками он околачивался во дворе в ожидании маршала и, не имея иных занятий, стрелял по кустам из самодельной рогатки. Конечно, охранники то и дело рогатку отбирали. Однажды Гу Юнь после аудиенции с императором заехал в поместье, вытащил из кармана отобранную солдатами рогатку и влепил Чан Гэну затрещину. Тот лишь обиженно надул губы и законючил. — Великий маршал, без вас было так скучно. Иногда он вел себя как капризный ребенок, которого папочка надолго оставляет дома. Гу Юнь увернулся от руки великовозрастного сопляка, не дал отобрать рогатку и в раздражении выплюнул: — Так останови войну, чтобы мне не приходилось убирать за тобой дерьмо! Аньдиньхоу не был в восторге от такой принцессы в плену. И почему какой-то заложник стал занозой в заднице? Но все же держи друзей близко, а врагов – еще ближе. Пока Чан Гэн рядом, он по крайней мере не шлет никому писем. Никогда нельзя быть уверенным, что охрана достаточно надежна и пресекает все весточки, но пока Гу Юнь рядом, Чан Гэн точно не занят интригами, а потому стоило навещать его чаще. Вот и сейчас маркиз не уехал домой, а решил немного прогуляться по двору. Оба шли, заложив руки за спины и не глядя друг на друга, манера их ходьбы выдавала, что подобные прогулки стали уже обыденностью. В последнее время Чан Гэн все больше напоминал человека. Притворялся он или нет, но со временем раскрылся как крайне цивилизованный юноша, который понимал чужую культуру и знал свое место. Чан Гэн даже внешне немного отличался от варваров: маркиз готов был поклясться, что в Чан Гэне течет кровь императорской семьи, а вовсе не Цзялая. Даже в убогих условиях племен Чан Гэн вырос высоким, статным и по-лянски красивым юношей – стоило всего лишь хоть на время отбросить проклятые псиные повадки, чтобы его изящество стало видно окружающим. Гу Юнь вздохнул: выдай варварам дорогой чистый холст, и они испачкают его кровью и грязью. Мимо пролетела деревянная птица и села Гу Юню на плечо. Он взял ее за хвост и убрал с глаз подальше. Чан Гэн сделал вид, что не заметил. Спустя долгую паузу Чан Гэн вдруг ответил на давнюю фразу маршала: — Не в моей власти остановить войну, но я хочу это исправить. Мне незачем тебе врать, скажу прямо: я хочу свергнуть вождя и занять его место. Ты и сам знаешь, что Цзялай Инхо — безумец. На эти слова Гу Юнь лишь усмехнулся. Один сумасшедший доказывает сумасшествие второго. Впрочем, сейчас Чан Гэн походил на человека с чистым разумом. Возможно ли, что он был таким всегда, но играл безумца..? Тем временем Чан Гэн продолжал: — Его ненависть не видит границ, она как степной пожар, выжигает каждую травинку. Под управлением этого деспота наш народ вот-вот канет в лету. Я помогаю ему, да, но ведь и у меня нет выбора, сам подумай. К сожалению, я не могу влиять на все его решения. Чан Гэн перевел дух и остановился. — С самого детства я у варваров как кость в горле, потому что они не смогли превратить меня в инвалида и взять под контроль. Я должен был стать глупым оружием, а посмел вырасти с собственной волей. Так вот, я сотрудничаю с тобой, Гу Цзыси, — глаза Чан Гэна ярко блеснули. — Потому что хочу занять место Цзялая. Я не дам поглотить наш народ и растворить его в вашем, но я хочу договариваться, а не воевать. Все устали от смертей, и мой народ тоже. Гу Юнь остановился и недоверчиво взглянул Чан Гэну в глаза. В последние дни тот и правда слишком походил на человека. За несколько дней в столице маршал Гу смог отоспаться, отмыться и теперь держался расслабленнее. Он не глядя выбросил рогатку за спину ближайшему солдату, вытащил из-за пояса простенькую бамбуковую флейту и затянул мелодию. Близкий к звукам природы Чан Гэн тут же распознал в этих звуках визг драного кота и ожесточенную схватку умирающих птиц. Солдаты по периметру узнали в музыке маршала скрип ржавых доспехов, тоскующих по уничтожению бомбой. Караульные решили, что эта музыка сама по себе способна изгонять демонов и заставлять врагов добровольно лечь в могилу, а потому маршал и без них останется в полной безопасности – и дружно разошлись кто куда. Чан Гэн и Гу Юнь забрели в дикие заросли старого сада и остались наедине.