Северные боги

На время воцарился хаос, но последствия не заставили себя долго ждать. Флот Великой Лян был молод, в войне с опытным западным противником он лишь набивал первые шишки. Гу Юнь разработал хороший план, но он не мог ожидать, что в ответственный момент ключевой морской дракон по неизвестной причине пойдет ко дну. Разбирательства начались сразу же после бессонной ночи. Глубоко пораженный Гэ Пансяо быстрее ветра лично прибыл в лагерь с отчетом. Когда хрупкий баланс на морской границе удалось восстановить и назначить вместо себя ответственного, Гу Юнь в холодной ярости понесся назад в столицу. Он не был идиотом, он все прекрасно понял. Сверкающие убийственными клинками глаза бога войны встретились с кровавым, но пугающе умиротворенным взглядом бога зла и разрушений. А затем оба бога отправились на северо-запад. Теперь Чан Гэна держали далеко не в такой комфортной обстановке, как в столице. Гу Юнь лично сопровождал Чан Гэна и готов был отрубить ему руку сразу же, как заметит намеки на обмен сообщениями. К сожалению, эта близость к прекрасному цветку северо-запада ничего не давала: когда был рядом, Гу Юнь хмуро молчал и был совершенно недоступен для разговоров. Кроме того, Чан Гэна как буйное дикое животное везли в бронированной повозке с крохотными зарешеченными окнами. Впереди варвара не ждало ничего хорошего, но в моменты, когда Гу Юнь ехал рядом, Чан Гэн не думал о цели похода. Он сжимал железные прутья в окошке, как волк вынюхивал из пыли и гари цзылюцзыня желанный аромат лекарства и следил за Гу Юнем как помешанный. Когда рядом с его недосягаемым "ифу" вдруг возникал белый женский силуэт, Чан Гэн, казалось, дышал тяжелее и сжимал прутья до побеления суставов на пальцах. Почему Гу Юнь так с ней любезен? В прочем, скоро Чан Гэн понял расклад: Гу Юнь явно не имел в виду больше, чем просто уважение, а пресная женщина говорила лишь о делах. А вот генерал Шэнь краснел рядом с лекаркой так, что здесь все было очевидно. Видеть троицу маршала, лекарки и влюбленного генерала было по-своему отрадно, варвар почти ощутил себя частью компании, но пока последние двое бросали на Чан Гэна хоть косые взгляды, Гу Юнь вовсе не оборачивался на повозку. Заложник бы купался в злости великого маршала, будто любовница в подарках, вот только Гу Юнь наказал его игнорированием. На самом деле, хоть Гу Юнь и не подавал виду, но он чувствовал неотрывный взгляд варвара даже затылком, вот только от этой слежки шел мороз по коже. Чан Гэн был жутким типом. За свою не слишком длинную жизнь Аньдиньхоу повидал много притворщиков и наглых врунов, Чан Гэн был лишь одним из списка, однако в нем что-то было не так. Пугало то, что для игры он не надевал маски, а излучал желаемое всем нутром. Когда он был безумцем, то его аура сводила с ума остальных. А когда вдруг сходил за нормального, то и в это верилось. Гу Юня пугало, что даже такой непрошибаемый врун, как он сам, способен нечаянно повестись на это притворство. Один раз повелся – и в итоге прямо под носом Чан Гэн провернул дело, из-за которого Гу Юнь потерял солдат, корабль и долю самоуважения. Неужто старая перепёлка Шэнь И был прав, когда нес бред о колдовстве на крови? Из-за варварского заложника Гу Юнь начинал верить в потусторонние силы. И потому после дезинформации и позорного проигрыша Гу Юнь избегал заложника, ведь он не имел права рисковать исходом войны. Армия Великой Лян приближалась к границе восемнадцати племен. За ночь до битвы Чан Гэна с особенным мастерством заковали в цепи и заткнули ему рот. Как и следовало ожидать, варвары были застаны врасплох неожиданным нападением. Цзялай Инхо получил предупреждение отложить нападение, а в итоге на него напали раньше! С самого утра заложник безвольно лицезрел приближающийся крах своей родины. В неразберихе разрозненные племена не давали достойный отпор, а устраивали своры и уничтожали друг друга. Жалкие, они погибали и сдавались перед одним только появлением грозного Железного лагеря. Несмотря на ожидания, Чан Гэн не вырывался и не пытался сбежать. Он ехал в повозке, обмотанный металлическими оковами как второй одеждой, и наблюдал с каждым часом все более задумчиво и безучастно. Гу Юнь диву давался, насколько низки нравы и ослаблено добрососедство варваров, раз Чан Гэну было настолько все равно. Воистину примитивные народы. Однако равнодушию Чан Гэна вот-вот было суждено подойти к концу. Конь небезызвестной лекарки семьи Чэнь поравнялся с бронированной повозкой. Чэнь Цинсюй уперлась в заложника острым как два клинка взглядом и строго спросила: — Ты ничего не сделаешь? Барышня Чэнь впервые заговорила с ним лично. О чем она говорит? Что она хочет, что бы сделал Чан Гэн, чего не может сделать сама? Разговор оборвался, едва начавшись, когда к Чэнь Цинсюй подъехал Гу Юнь. — Барышня, зачем вы здесь? Шэнь И там уже уксуса напился. Гу Юнь подмигнул, но от игривости тут же не осталось и тени, словно легкий аромат цветов бесследно развеялся над горой окровавленных мечей, не в силах впитаться в холодный металл. Лекарка Чэнь поняла, что ее просят ретироваться. Она пропустила великого маршала с заложником вперед, впрочем, не уехала и плелась позади. Сквозь грохот и непроглядную пыль баталии едва удавалось что-то понять. Раздались крики и взрыв, повозка с заложником прокатилась по земле и вновь встала на дно, от нового взрыва с нее сорвало крышу, но Чан Гэн остался цел и даже не вывалился. Зато никакие решетки больше не ограничивали обзор. Чан Гэн рассмотрел локацию и с удивлением отметил, что они зашли гораздо глубже, чем он думал. Кажется, где-то здесь должен быть… Храм богини Небесных волков. Неподалеку раздался голос солдата: — Великий маршал, Цзялай Инхо проследовал к храму и скрылся в нем. Глаза Гу Юня горели яростным пламенем войны. — Уничтожить Цзялая вместе с храмом! Приказ раздался эхом в ушах Чан Гэна вместе с гулом пушек и шумом собственной крови в сосудах. Он замычал в повязку во рту и сжал ее зубами как озлобленный пес, намереваясь разодрать на тряпки. Было слишком поздно. Небо над головой расчертила огненная полоса, впереди раздался грохот – крепкие стены примитивного храма сотряслись вместе с землей, пошли глубокими трещинами и окутались пылью, но не пали. Снаряд, взрыв, еще один взрыв! Заложник глухо кричал и мычал, но его никто не слышал. В конце концов, он замолк, уставившись на руины храма, объятые беспощадным пожаром. В широко раскрытых, несомненно прекрасных глазах варвара тьма обернулась пустотой, под тенью ресниц и блеском пламени смешались неверие в происходящее и надвигающееся осознание. Прошел всего миг, а храм богини уже уничтожен. У варваров было мало шансов остаться в истории, их культура ограничивалась скромным творчеством и незаписанными ритуалами. Творчество было в основном прикладным: резьба, роспись и вышивание, простенькие украшения из полудрагоценных камней, примитивная музыка. Храм богини Небесных волков был тем редким наследием, что могло сохраниться в веках. Храм был центром всех тайн, что пришли из глубокой древности и… обрывались сейчас, как опаленные нитки. Искалеченный полумертвый Цзялай спасся за миг до того, как крыша храма обвалилась. Издалека казалось, что он спасал человека: бывший вожак вылетел, сжимая человеческую фигуру, и, изрядно обугленный, рухнул замертво вместе с ней. Еще миг – и в этих двух угодил огненный снаряд. Вдруг барышня Чэнь, неведомо когда очутившаяся рядом, отчаянно закричала и бросилась вперед, но Шэнь И сбил её с седла и с криком «Дура, не смей!» повалил на землю. Лекарка кричала и сопротивлялась, как будто была готова вырваться из рук целого батальона, но хватка генерала Шэня оказалась крепче хрупкой женщины. – Стойте! Это статуя богини! Нет! Прекратите! Зачем вы это сделали?! Храбрость юной барышни пробудила что-то в заложнике. Чан Гэн в порыве неясного ему чувства спрыгнул с повозки, но, связанный, не смог пробежать долго и рухнул на колени, не сводя взгляд с уничтоженного храма. Как дикий волк он умудрился разгрызть тряпку в зубах и теперь тяжело дышал через открытый рот, а грудь его вздымалась как горы. Гу Юнь сверху вниз посмотрел на Чан Гэна. На людей варвару было плевать, но потеря храма все-таки вызвала эмоции? — Ты… ты… Уничтожил храм матери и даже ее статую… – Чан Гэн нес околесицу, даже не задумываясь, кем в самом деле была его мать. Он выругался на наречии, но его смутно поняла лишь разделяющая ту же утрату Чэнь Цинсюй. Гу Юнь же только цинично усмехнулся: — Впервые слышу, чтобы ты питал к императорской наложнице столь теплые чувства. Чан Гэн проигнорировал предположение и, не сводя взгляда с полыхающей статуи, вдруг спросил: — Гу Цзыси, что ты знаешь о Кости Нечистоты? – радужки Чан Гэна слабо дрожали, он говорил, не ожидая ответа. – Это древний обряд, когда одному младенцу скармливают второго, чтобы из химеры вырастить злого бога Уэргу. Выжившее дитя не просто съедает брата или сестру, нет. После этого его не носят на ручках и не растят принца, как это делаете вы. Ребенка морят голодом, травят, истязают каленым железом, ломают конечности, сращивают и снова ломают, каждую ночь он видит только кошмары, ему уничтожают душу! Лицо Гу Юня застыло. Он знал, что варвары жестоки, но ему бы не пришел на ум столь омерзительный и кошмарный ритуал. Голос Чан Гэна стал глубоким и сочился ядом и горечью: — Дети с Костью Нечистоты не имеют шансов на будущее. Они пускают слюни и сходят с ума. Это просто оружие, смертоносный клинок в руках достаточно умелого шамана. Питал ли я к богине теплые чувства? Ха! Да я ее ненавидел! Чан Гэн повернул голову на Гу Юня, взглянув так тяжело, прошибал холодный пот. — Одна лишь Ху-гээр знала, как убрать это проклятие. Я все обыскал и понял, что единственное, где она могла оставить такой важный секрет — статуя ее сестры… Гу Юнь долго молчал, а затем спросил: — Ты хотел исцелиться от Кости Нечистоты? Чан Гэн молчал еще дольше, после чего широко и безумно улыбнулся: — Нет. — Ты сказал, что хочешь занять место Цзялая, – Гу Юнь указал подзорной трубой в сторону обугленных вожака и статуи. – Я видел, как ты смотрел на смерти своих людей. Хочешь править как он, даже если будешь повелевать лишь трупами? Тогда присоединяйся. Чан Гэн посмеялся, словно полаял. — Но ведь и твои солдаты умирают в бою. У полководца умирают солдаты, у правителя – народ… Гу Юнь взглянул на юного варвара с презрением. Он потянулся за гэфэнженем, чтобы добить это отвратительное существо. Чан Гэн уловил перемену: взгляд его затуманился, направленный куда-то сквозь маршала, а улыбка стала восторженной. Гу Юнь обладал почти звериной интуицией: он ощутил, как по телу прошла волна липкого холода. Ему стало настолько некомфортно, что тревога стиснула горло. Вдруг раздался вскрик, и в чудесное лицо Аньдиньхоу едва не влетела ворона. Маршал увернулся, а когда вернул взгляд на пленника, то… на нем уже не было цепей. Гу Юнь послушал инстинкты, отпрянув на шаг, и скомандовал: — Отступаем. Все назад, живо! Застывшая улыбка варвара стала таять. Все его тело мелко затрясло, глаза налило кровью, а черты обострились и ужесточились. Чан Гэн медленно поднялся с земли. Алые радужки глаз затряслись, а затем черные зрачки разделились надвое. Изо рта Чан Гэна брызнула кровь, он задрал голову вверх и издал истошный, низкий и неестественный булькающий вопль, так разительно непохожий на его прежний бархатный голос. Его грудному крику ответили высокие и скрежетащие голоса ворон. Гу Юнь одновременно с солдатами вскинул голову вверх и ужаснулся. Над ними разверзлась воронка из сотен, тысяч черных ворон. Птицы затмили собой небо, превращая день в ночь. Хор крикливых вороньих голосов обратился в грозный марш дикой стихии. Солдаты готовы были поклясться, что слышали не только ворон, но и жуткую музыку. На поле битвы, где не было музыкантов, раздавался низкий глухой стук в барабаны, а неизвестно откуда взявшиеся женские голоса сливались в зловещую гармонию. Их мелодия была рваной и хаотичной, ощущалась как буря, что надвигалась на мир. В этой песни слышались столетние стенания умирающих и униженных народов, стон земли и плач оскорбленной богини. Перекрывая музыку, обезумевшие вороны кричали как перед гибелью, метались, летали по кругу и рвались из невидимого капкана, но вновь окружали глаз птичьего урагана, который развернулся вокруг Чан Гэна. В наступившей темноте Черному железному лагерю почудилось дикое: будто на месте заложника стояло нечто с двумя головами, четырьмя руками и ногами. Этот жуткий силуэт казался ненастоящим, как сон на грани пробуждения: солдаты видели то простого варвара, то смутную тень-химеру, словно на месте заложника два человека слиплись и не могли разойтись. Чан Гэн сошел с ума, а вслед за собой заставил страдать саму природу и всех, кто его видел. Впервые в жизни Гу Юнь столкнулся с жутким напоминанием о том, что в этом мире существуют силы, которые не подвластны разуму и которые не должны являться вне народных легенд. Масса ворон ринулась струящимся водопадом к земле. Вороны отчаянно атаковали людей в черных доспехах, и хоть металл был крепче их клювов, они готовы были разбить головы в мясо, но спровадить непрошенных гостей. Гу Юнь лично запустил в бешеных птиц пару стрел байхун, но в мистической агонии они не боялись огня и продолжали яростно атаковать. Шэнь И приказал черному орлу уносить с поля Чэнь Цинсюй, и вскоре ее белый силуэт пропал из рядов армии, а сам генерал остался с Гу Юнем координировать отступление. Едва Черный Железный лагерь отвоевал территорию, как тут же стал вынужден позорно бежать. Потусторонняя песня стала громче, оглушая захватчиков вслед траурным воплем. Земля затряслась, будто роженица, извергающая из своего чрева чудовище. Раздались оглушительные взрывы. Вороны горели прямо на солдатах, их железная броня нагрелась, поджаривая людей внутри, как куски мяса, в небо взмыл столп пламени. Это пламя поглотило поле битвы мгновенно, как сухостои. Богиня варваров сожгла холмы с обидчиками. Спустя двадцать лет новый Бог последовал ее примеру.