Северные боги

Год спустя Великая Лян в союзе с варварами окончательно прогнала врагов со своих территорий. Запад высокомерно считал, что освоит эти земли в два счета, но был вынужден подписать унизительное для себя перемирие и бежать. В конце осени был парад. Столица пылала огнями, несмотря на хмурое небо. В воздухе витал запах жареных каштанов, сладкого вина и пороха – последний теперь лишь для фейерверков, а не для пушек. Улицы гудели от громких барабанов, звона цитр, музыки и смеха. Народ в ярких одеждах заполнил улицы, теснился на балконах, дети карабкались на взрослых или на фонарные столбы, чтобы увидеть легендарных героев. В этот день солдатам Чёрного железного лагеря было разрешено маршировать по главным столичным улицам. Они шли единым отполированным строем. Тяжелые и легкие черные доспехи блестели как никогда, начищенные для парада, гудели и пылали от бегущего по их “жилам” пурпурного золота. Крылья Черных орлов были сложены, но лишь временно – вот-вот солдаты раскроют их, демонстрируя отточенные усталостью и кровью маневры, больше похожие на танец, чем на боевые приемы. Длинный чёрный строй возглавлял великий маршал, с легкой харизматичной улыбкой, будто победа далась легко. Враги проклинали его и находили в его руках смерть, но для народа он был героем. Ветер играл с собранными в строгий хвост волосами, но с жёсткой осанкой он, тем не менее, подмигивал дамам своими лукавыми бесстыдными глазами. Девушки, от торговок до знатных, расплывались в улыбках, прикрывались ладонями или веерами и бросали в ответ платки и хризантемы. Одна женщина, особенно смелая, швырнула маршалу яблоко – Гу Юнь как ни в чем не бывало поймал его, откусил, посмеялся и бросил назад, вызвав этим очередную волну восторга. Даже грозные солдаты, обычно непробиваемые, как их броня, и уставшие в битвах, в этот день шагали легко. Самый молодой едва достиг совершеннолетия, пробившись в армию обманом, когда завысил недостаточный возраст. Тогда было не до разборок, а потом солдат стал как родной и выгонять не стали. Он навидался ужасов, наелся песка и надышался пороха, но выжил – и теперь шел рядом с великим маршалом и генералами. Когда он от неловкости чуть не уронил шлем, Гу Юнь и Шэнь И лишь посмеялись и хлопнули его по плечу, чуть не выбив из парня дух, но ругать не стали. Сквозь гомон толпы и барабанный бой слышались крики разносчиков, раздающих бесплатное вино. Гу Юнь выхватывал чаши горячего вина обеими руками, но не проходило мига, как его руки опустевали, а маршал брал еще и еще. Часть он жадно опрокидывал, обогревая горло, но в основном с быстротой фокусника передавал вино назад по колоннам. Позади была изнурительная война, а впереди – тяжелые последствия. Но сейчас – только смех, только ликование. Война окончена. Этот день был – их. Еще с месяц народ Великой Лян праздновал конец войны, стараясь весельем окупить многолетние потери и лишения, чтобы их близкие на том свете улыбались и видели, что отдали жизни не зря. После парада император настойчиво отвадил Гу Юня от работы и отправил его на горячие источники. Великая Лян осталась с тяжелой победой и не менее тяжелыми последствиями. Вернувшись с источников, маршал приводил армию в порядок, пока императорский двор гудел от иных дел, напоминая не то рой пчел, не то змеиный клубок. Всю зиму, весну и часть лета им не был интересен Гу Юнь, поэтому маршал вздохнул спокойно. Он мог ездить на границы с проверками, мог возвращаться на горячие источники или просто пить у себя в поместье: никому и дела не было. Поэтому Чан Гэн вил из маршала веревки, с дотошностью маньяка вынюхивал, когда Цзыси был свободен, и выбивал себе встречи. Наступило лето, и даже самая бедная природа стремилась ожить, но на варваских землях эта жизнь далась непросто. Поля, отравленные цзылюцзинем, не хотели дать и травинки. Когда снега истончились, обнажая пораженные земли, Чан Гэн вновь поднял пламя – сырая земля полыхала фиолетовым пламенем, а стоило огню погаснуть, как вожак переселил на безжизненные площади людей и запретил ступать на живую землю. «Траве и без того негде расти, нечего топтать ее ногами». Уэргу “очистил” плодородную землю от собственного народа. Новые поселения прозвали «Yхсэн», что значило «мертвые». Ухсэн были кучными черными островками юрт и людей в окружении неприкосновенных полей. Требование вожака возмутило народ, ведь варвары привыкли к другому укладу: если кончились ресурсы, надоели соседи или стало много родственников – они уезжали и ставили юрту подальше. Теперь же вожак принуждал их сидеть на месте, тесниться друг с другом, а иной раз и с представителями соседних племен. Неизбежно возникали конфликты, но вместе с ними разрастался и аппарат по их урегулированию. Чан Гэн имел репутацию злого бога: каким-то образом он всегда оказывался в центре конфликта и решал его жестко, так, что ни одной стороне не поздоровится. Репутация рождалась даже в мелочах: если люди в ночь сбегали в поле, жуткий вожак уже стоял и преграждал им путь, словно умел видеть будущее и читать чужие мысли. Люди не понимали, зачем им тесниться в ухсэн, но страх вынуждал верить в чудо. К лету чудо действительно произошло: неизвестно, что сделал их бог, но освободившиеся от людей пустые земли зазеленели буйно, как не цвели уже много лет. Да и ухсэн утратили мрачный вид и ожили под влиянием человека: кажется, стоило им наконец осесть, и яд земли исчез, на пепелище пробились травы. Чан Гэн жил в ухсэн вместе со своим племенем, его юрта выделялась на самой окраине. И у него был гость. Ранним утром Чан Гэн растормошил ненаглядного Цзыси и потянул из юрты. Ни свет ни заря они отправились в поле вслед за небольшим стадом коров. Пол пути сонный Гу Юнь ворчал, что его подняли, но когда наконец проснулся, то начал забавляться со скотом. Пастух ушел далеко и горланил странные песни, что звучно раскатывались по полям, пока вожак со своим любимым гостем ушли подальше и гуляли возле скота по другую сторону. Гу Юнь как малое дитя разыгрался с телятями, коровы иногда оттесняли его от своих детей, но в конце концов приняли как няню и ушли по своим коровьим делам, оставив малышей на этого странного, но не опасного по их коровьему мнению человека. Чан Гэн лениво расселся на траве, ожидая, пока на него обратят внимание, и в конце концов надул губы: — Цзыси, ты нашел себе друзей и совсем забыл меня. Он состроил обиженное лицо и отвернулся, но козел Гу ничего не заметил и лишь с улыбкой позвал: — Потрогай, они такие гладкие. — Что? — Потрогай носы, они очень гладкие. Гу Юнь наклонился к отставшему от компании теленку и с некоторым восторгом гладил его носик. Чан Гэн вздохнул, пробубнел «Будто коров никогда не видел» и лениво поднялся. В конце концов, его бедный маленький Цзыси не пил лекарств, значит, не видел цветов и не слышал музыки пастуха, поэтому мог изучать мир лишь трогая все подряд, так что стоило встать и разделить с ним эмоции. Когда Чан Гэн вырос из земли как скала и навис тенью, телёнок в испуге шарахнулся, задрожал и застыл. Чан Гэн без энтузиазма погладил теленка по голове, скорее ради Цзыси, и отошел на шаг, теленок тут же ускакал и спрятался за маму. Чан Гэн потянул Гу Юня за рукав и повел подальше от коров. Они достаточно далеко прошлись, прежде чем смогли затеряться в редких и невысоких деревьях на берегу мелкой речки. Гу Юнь не понимал, что испытывает по отношению к этим краям: то ли скуку, то ли жалость, но из уважения молчал. Варвар присел у края речки и опустил в нее руки. Неглубокая вода прогрелась и была едва прохладной. На берегу речки стоял влажный и свежий, свободный запах, даже в груди становилось легче и тянуло с особенным летним чувством. Гу Юнь остановился рядом: он на минуту прикрыл веки и глубоко вздохнул. Когда Чан Гэн решил пошалить и с размаху ударил по водной глади рукой, Гу Юня уже и след простыл. Не успел Чан Гэн обернуться, как его резко и беспощадно окатили водой. Взгляды мужчин встретились и загорелись, как у играющих котов. На берегу развернулось великое побоище, пока боги наконец не устали задираться. Чан Гэн присел на корточки и достал из мешочка вяленое мясо, протянул кусок Гу Юню и вцепился зубами в свой. Гу Юнь знал, что вяленое мясо – основная еда племён, из-за налета вражеской культуры сам он ел его не слишком охотно, но в этих краях едва ли предложат что-то лучше. Пока Гу Юнь ел спокойно и любовался бликами на воде, Чан Гэн драл мясо с жадностью волка, он так старался, что почти рычал и даже толкнул Гу Юня плечом. Маршал в недоумении покосился на варвара. Чан Гэн удивлённо застыл и округлил глаза, пока его зубы и руки боролись друг с другом за многострадальный кусок. Варвар не понимал, что от него хотят, поэтому простодушно достал из-за пояса бурдюк с кумысом и протянул Гу Юню, вопросительно подняв брови. Тот лишь фыркнул и пихнул бурдюк назад. – Ешь, ешь, я воды выпью. Гу Юнь посмеялся, потрепал юношу по волосам и с любопытством накрутил его грубоватую волнистую прядь на палец. Кажется, Чан Гэн воспринимал любое внимание как призыв к действию, потому что убрал еду и уставился на Гу Юня. Не разрывая зрительного контакта, Чан Гэн несколько застенчиво приблизился к его лицу. Тот уже ждал поцелуя, но Чан Гэн лишь опустил ресницы и осторожно потерся кончиком носа о нос. Гу Юнь ничего не понял, но на всякий случай потерся носом в ответ. Это вызвало еще более странную реакцию: варвар аж зарумянился, а его глаза едва не светились от радости. Он продолжил легко и нежно водить носом по носу маршала. До Гу Юня дошло, что он наступил на чужой культурный отпечаток и нечаянно сделал что-то важное… Действия Чан Гэна были такими чистыми по сравнению с его обычным проявлением чувств, что у Гу Юня зачастило сердце: впервые он сталкивался с таким способом ласкаться: нежным, искренним и немного животным. Не только их носы соприкасались, но и дрожащие ресницы щекотали щёки, горячее дыхание гладило кожу, а чувства обоих распалялись как никогда прежде. Нежность, которой они прежде не знали, охватила их с такой силой, что дыхание сплелось, а тела сами потянулись друг к другу. Они слились в поцелуе, примяв траву под собой. К полудню солнце заметно припекало. Мужчины наскоро обмылись в реке и, обсыхая прямо в одежде, вернулись в ухсэн. Гу Юнь побродил за Чан Гэном, пока тот решал дела в племени то за судью, то за воеводу, то за коневода, то за казначея. «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется» – подумал Аньдиньхоу, вспоминая, как иногда вертелся ужом на сковородке у себя в армии. Все-таки хорошо, что он лишь маршал, а не глава государства. Медовый месяц близился к концу, вечером Гу Юнь собирал немногочисленные вещи. Утром он отправится назад в Великую Лян. Хотя маршал всей душой любил родину и не слишком симпатизировал варварским краям, но день был таким хорошим, что уезжать не хотелось. Гу Юнь неосознанно потянулся к поясу и, что-то вспомнив, огорченно вздохнул. Дело в том, что его единственная бамбуковая флейта сгорела в одной из последних битв, и не нашлось ни одного ненавистника человечества, который бы сделал ему новую. Чан Гэн уловил движение руки Цзыси и написал на ней пальцем: — Ах да, чуть не забыл… — Что? Чан Гэн решил вызверить возлюбленного и медленно выводил пальцем на его руке: — Надо же, вылетело из головы. Так бы мой маршал уехал, оставил меня одного, а я бы и не вспомнил… Пустая моя голова. — Так ты будешь говорить или нет?! – зарычал наконец Гу Юнь. Чан Гэн улыбнулся, довольный произведённым эффектом. Он поцеловал карминовую родинку на мочке уха, шепнул «Подожди» и вышел из юрты, а вернулся с длинным деревянным футляром. Гу Юнь провел ладонью по крышке и нетерпеливо открыл подарок. Внутри он нащупал гладкую флейту. Она была выполнена столь искусно, что его прежняя бамбуковая флейта казалась просто детской игрушкой. Изрядно приободрившись, слепой крот Гу явил флейту свету и стал ощупывать, гладить, стучать по ней, подносить поближе к полуслепым глазам. — Из чего она? — Костяная. — Что? Чан Гэн наклонился ближе и прикрикнул: — Костяная! Я сам вырезал из кости! — О-о… Гу Юнь многозначительно кивнул, и Чан Гэн понял, что тот совершенно ничего не услышал. Он взял Гу Юня за руку и написал «Костяная». Тогда Гу Юнь удивленно приподнял брови, и Чан Гэн наконец был удовлетворён. В глубине сердца Гу Юнь был очень тронут. Он не помнил, чтобы кто-то хоть раз вырезал для него инструмент. Все знали, что он любит музыку и интересуется литературой, но мало кто считал это важным, ведь в первую очередь в нем хотели видеть маршала. Чан Гэн оказался редким, кто разглядел под доспехами живого человека с увлечениями. Чуткие пальцы Гу Юня ощупывали костяной инструмент, как вдруг наткнулись на выемки в виде собственных инициалов. Прежняя бамбуковая флейта была дорога сердцу Гу Юня, но даже она была вырезана вовсе не для него. Эта же костяная флейта была… именная. Его собственная, предназначенная ему одному. Гу Юнь обернулся на Чан Гэна с теплым взглядом и тихо позвал: — Подойди ко мне, дай взглянуть на тебя поближе. Чан Гэн приблизился, как собака ныряет под руку хозяина, тогда Гу Юнь осторожно коснулся его лица пальцами и стал оглаживать его черты ласковыми изучающими движениями. У варвара был изящный твердый нос с приятным перекатом, выразительные скулы и линия челюсти, мужественные, не грубые черты – для обеих стран он обладал необычной красотой иностранца. Большой палец лег на немного пухлые губы и нежно погладил нижнюю, а затем Гу Юнь припечатал их легким и кратким поцелуем. — Спасибо за подарок. Мне правда приятно. Несмотря на глухоту, маршал поднес флейту к губам и издал такой оглушительный и пронзительный свист, что романтика тут же умерла в агонии, а Чан Гэн рефлекторно выхватил свой подарок назад и оправдался: — Сначала давай вылечим твои уши, Цзыси, а пока займи свой рот чем-то другим. — Дай мне лекарство, я хочу поиграть. — Не дам, ты мне таким больше нравишься. — Ну ты и скотина! — А ты приезжай почаще, в следующий раз я обязательно сварю тебе лекарство. Гу Юнь вздохнул. — К слову об этом. В конце концов, не могу же я бежать сюда по каждому твоему зову! Скоро императорский двор задастся вопросами, а скорее всего, уже обсуждает, что такое у нас происходит. Чан Гэн зарылся носом в черные гладкие пряди, куснул Гу Юня за ухо и шепнул: — Пускай спрашивают, но ответы им не понравятся. Гу Юнь отпихнул Чан Гэна ладонью в лицо как собаку. — Война с восемнадцатью племенами досталась мне еще в наследство от отца, а теперь я езжу сюда как к себе домой. Нехорошо это. Почуяв, куда дует ветер, Чан Гэн сделался серьёзным и спокойным, как истинный император. — Я приму это во внимание и обязательно что-нибудь придумаю, Цзыси. Утром Гу Юнь покинул варваские земли и отправился на родину. Но не успел Чан Гэн впасть в тоску, как к нему заявилась целая делегация с отдаленного племени. Было ли это совпадением или они ждали, когда гость вожака отправится за порог, но ввалились они практически сразу, стоило Гу Юню исчезнуть. Коренастая загорелая женщина поклонилась в пол, сложила руки в почтительном жесте и заговорила: — Агуу удирдагч*, не гони нас, мы приехали с подношением. Наше племя и твое племя враждовали, но теперь ты наш вожак и мы почитаем тебя. Мы слышали, у тебя все еще нет жены, поэтому прими от нас невесту в подарок. *пер. “Великий вождь"