Северные боги

— Прошу извинить, я, кажется, невовремя… – растерянно начала Чэнь Цинсюй, оглядывая кровавую баню в жилище Чан Гэна. — Что вы, проходите! Вы так неожиданно… Хотя нет, ох, лучше не входите, я прикажу здесь убрать для начала. — Чан Гэн бросился к выходу и перекрыл лекарке обзор своим могучим телом, а затем вдруг застыл и опомнился. – А, Цас, иди за мной. Чан Гэн готов был биться головой об стену из-за нелепости всей ситуации. Пока в юрте наводили порядок, уносили тела и стирали ковры от крови, Чан Гэн, Цас и не задавшая ни единого вопроса Чэнь Цинсюй разместились в юрте, отведенной специально для последней. Чэнь Цинсюй прошла внутрь и опустила с головы ткань, открывая черные как вороново крыло волосы, собранные в простую, но аккуратную прическу с какой-то нелепой цветной заколкой. Не успела Цас привыкнуть к обществу своего господина, как обомлела, впервые в жизни увидев девушку из Великой Лян. Она готова была поверить, что умерла в пути и попала в слуги к богам. В юрту подали чай. Цас тут же принялась ухаживать за господином и прекрасной госпожой. Она старалась потупить взгляд в пол, но то и дело поднимала его на гостью. Чэнь Цинсюй поймала очередной взгляд и поинтересовалась: — Могу я проявить любопытство и узнать, что произошло незадолго до моего появления? Цас ни слова не понимала в иностранной речи, но упивалась красотой чужого голоса и внешности. Расставив чай, она собралась смиренно уйти в темный угол, но Чан Гэн притянул ее за руку как котенка за лапу и отодвинул ей свою чашку, пока отвечал Чэнь Цинсюй на китайском: — Произошло недоразумение, мне, хм, привезли невесту. Воры украли девчонку из племени, я их покарал, но возвращаться назад она не хочет. Чэнь Цинсюй выразительно промолчала, отчего Чан Гэн поспешил оправдаться: — Я не заинтересован в женитьбе, просто так получилось. Кхм, пока что объяснить довольно сложно… не говорите Цзыси. — Будьте спокойны. Лекарке было неуютно, что она нечаянно наступила в чьи-то любовные драмы, поэтому она сменила тему. — Я здесь проходом, хотела собрать образцы, но мне сказали, что просто так без разрешения в поля теперь нельзя. Чан Гэн вздохнул. — Вам всегда сюда можно, видимо, мои люди просто не поняли, о ком я говорил. Я представлю вас лично, так они запомнят. Может, я могу еще чем-то помочь? Чэнь Цинсюй бросила задумчивый взгляд и спустя паузу ответила: — Вообще-то да, можете. Раз уж мы увиделись… — …то могу одолжить вам кровь? Цас недоуменно вертела головой, а вожак и странная гостья переглянулись, как два заговорщика, с контекстом, известным лишь им двоим. Чэнь Цинсюй не планировала задерживаться в этих краях, но Чан Гэн намеренно не отпускал лекарку. Он взялся помогать ей в сборах трав, поиске информации и экспериментах с необычайной рьяностью, словно чего-то избегал. Чэнь Цинсюй заподозрила, что Чан Гэн не хочет оставаться наедине со странной девочкой. Почему бы просто ее не отослать? Или ему стало не плевать на чужое мнение? К ночи девушки остались в женской юрте, а Чан Гэн ушел к себе. Он сел, обхватил себя за голову и погрузил пальцы в густые волосы. Что за дурной день! Если Чэнь Цинсюй не сдержит слово, как объяснить все Гу Юню? У Чан Гэна были свои интуитивные мотивы, смесь чутья и расчетов, но как ни думал он над объяснениями, они звучали паршиво. Ох, прикажи он бросить девчонку в яму со змеями, никто бы не удивился, даже будь он простой принц, а не жестокий Уэргу! Как ни гляди со стороны, его поступок выглядел, как желание в самом деле обзавестись невестой. На что Гу Юнь посмотрел бы с большим осуждением: на то, что Чан Гэн убил невинную девочку или на то, что покусился на нераспустившийся цветок? Осудил бы зверство или предательство? Чан Гэн осознал, что понятия не имеет, какие формы способна приобрести ревность Гу Юня. Он так долго ломал голову и крутил в воображении образ ненаглядного маршала, что тревога переросла в возбуждение. Только тогда варвар наконец успокоился и уснул. Девичья юрта утопала в мягком свете парового светильника. Почти весь пол был уложен травами так, что практически негде было ходить. Чэнь Цинсюй, согнувшись в три погибели, раскладывала гербарий в строгом порядке и чувствовала на себе пристальный взгляд. Цас сидела на краю постели, поджав колени, и неотрывно любовалась иностранкой. Её глаза, удивительно светлые, как неглубокие степные озёра, отражали любопытство и робкий восторг. — Ты… Чэнь-цзе…— выдохнула она на ломаном китайском, словно выучила это обращение специально. Лекарка подняла взгляд. — Да. А ты — Цас. Девушка закивала так усердно, что тонкие белоснежные волосы запрыгали у неё на плечах. — Цас! — подтвердила она, затем указала на себя, потом на Чэнь Цинсюй и сложила ладони вместе, как будто молясь. — Друг? Чэнь Цинсюй приподняла изящные брови и чуть не улыбнулась. — Друг, — кивнула она, хотя сомневалась, что та поняла. Цаг засияла, словно ей подарили солнце, подползла ближе и тут же засыпала её вопросами — правда, на своём языке, быстром и певучем, как ручей в горах. — Я не понимаю, — честно призналась Чэнь Цинсюй и покачала головой. Цас на мгновение приуныла, но тут же оживилась. Она осторожно взяла с пола пучок трав и протянула со словами: — Алтаргана! — Карагана? Акация? — угадала та, принимая дар. Девушка радостно закивала, затем подбежала к краю юрты и вернулась с пучком кореньев. — Бугун суул! — Аистник? — Чэнь Цинсюй узнала коренья. Цаг просияла, когда их «разговор» наладился, и вдруг схватила её за руку, тыча пальцем в травы на полу. — Заа! Цас — заа! Чэнь Цинсюй нахмурилась. — Учить? Ты хочешь… научиться? Девушка не поняла слов, но уловила интонацию и снова закивала. — У-чить! — повторила она, будто это волшебное слово. Лекарка вздохнула. Что ж, если Чан Гэн не против… Его отношение к этой девушке было совершенно неясным. Вряд ли он обидится, раз поселил их в одной юрте. Чэнь Цинсюй взяла одну из трав, поднесла к носу Цас, затем к своему, и чётко произнесла: — Мята. — Мя…та? — старательно повторила та и вдохнула аромат поглубже. — Да. — Чай, мята. Чэнь Цинсюй кивнула. Слово “чай” было понятно в любом племени и мало отличалось от китайского. Цас тут же схватила другую траву и вопросительно подняла брови. — Полынь, — сказала Чэнь Цинсюй. — Полынь! — повторила девушка с таким благоговением, будто выучила секрет вселенной. Цас кое-что вспомнила, ее глаза загорелись, и она затараторила на своём языке, жестикулируя свободной рукой: — Алтан хамгаалах! Манай ээжуууд сахиус хийдэг… Чэнь Цинсюй нахмурилась, улавливая лишь знакомые обрывки: «Алтан» — золото, «ээж» — мать… — Ты… про ритуалы? — предположила она, показывая на полынь, затем изображая руками нечто вроде дыма. Цаг радостно закивала и тоже изобразила дым. — Хамгаалах утаа.. — Дым для защиты? — Чэнь Цинсюй показала на себя, затем скрестила руки на груди в жесте оберега. Девушка энергично закивала и вдруг провела пальцем по её лбу, словно рисуя невидимый знак. — Тийм! Лекарка замерла. Значит, Цас говорит, что полынь жгут в защитных обрядах… Она показала следующее растение и подняла бровь в вопросе. — Ещё что-то знаешь? Цас задумалась, потом обвела пальцем корешок растения: — Yндэс… өвдөлт. — Корень… от боли? — Чэнь Цинсюй изобразила страдающее лицо, затем облегчение. Девушка закивала, потом вдруг ее глаза расширились в озарении – она вскочила, высунулась из юрты и вернулась с плотным крепким растением. — Цэцэг нь… нь… — она запнулась, беспомощно ища объяснение, но её пальцы изобразили, как что-то раскрывается, подобно бутону. — Цветок, да, я знаю. — Тийм! Цас положила цветок перед барышней Чэнь, а потом изобразила, как втыкает в тело иголку. — Ул…Зуу…Гал… Цас показала целое представление, пытаясь передать мысль. Взгляд Чэнь Цинсюй загорелся профессиональным интересом. Значит, на огне с листьями этого растения прокаливают иглы для акупунктуры, если хотят лечить больные суставы… Чэнь Цинсюй бережно взяла растение. Она часто видела его и в степях варваров, и в Великой Лян, но впервые слышала о подобном применении. — Спасибо, — сказала она искренне, и впервые за вечер её голос прозвучал с нехарактерным теплом. – Ты… хорошая ученица. Сайн оюутан. Цас засияла от счастья. Она выпросила продолжить «урок», она то и дело переспрашивала, коверкая звуки, но её энтузиазм был заразителен. В какой-то момент она нечаянно рассыпала горсть сушеных ягод, и они покатились по полу. Цас испуганно ахнула и сжалась телом в характерной манере забитых и зашуганных детей или зверей. Но Чэнь Цинсюй лишь покачала головой и подняла одну ягоду. — Боярышник. Не страшно. Цас с облегчением улыбнулась немного детскими щёчками, затем неожиданно протянула руку и осторожно дотронулась до волос барышни Чэнь, словно проверяя, настоящая ли она. — Красивая… — прошептала она на своём языке. Чэнь Цинсюй замерла. Что теперь делать? Объяснить, что так нельзя? Но она же не поймёт… Вместо этого она взяла зеркальце и показала Цаг её отражение. — Тоже красивая. Девушка просияла ещё больше и в удивлении уставилась на свое отражение, словно видела его впервые. «Боги, она же совсем ребёнок» — подумала Чэнь Цинсюй, и что-то в груди сжалось. «О чем он думал, когда взял её к себе, и что её ждёт?».