Северные боги

Солнце в родных краях Чан Гэна всегда было необычайно приветливым. Озаряя варварские племена и опаляя нежданных гостей, оно дарило тепло не только телу, но и сердцу – столь же просторному, как здешние поля. Но даже небесное светило не могло греть так, как согревал один только взгляд на дорогого Цзыси, беззаботно резвящегося словно дитя, которого впервые выпустили из серых и холодных столичных лабиринтов в бескрайние полные жизни зелёные поля. Ещё недавно Чан Гэн, кроваво-алое солнце варварских племён, сравнивал непревзойдённого маршала с луной – холодной, серебристой, завораживающей своим леденящим блеском… Но сейчас Чан Гэн был готов уступить место на пьедестале, ведь в его жизни Гу Юнь неизменно оставался его главным светилом ‒ неважно на свету или во тьме. Маршал был жесток и неприступен, но, казалось Чан Гэну, лишь в этих местах и его животных объятиях, позволял себе свободу, которую обычно душил. Подобное замечание не могло не льстить. ‒ Потрогай! ‒ крикнул Гу Юнь, не контролируя громкость своего голоса. Варварский бог задумчиво наклонил голову, пытаясь понять, чем же увлёкся его ненаглядный. ‒ Потрогай носы, они очень гладкие! ‒ с тем же задором повторил Гу Цзыси. Не разделя этого щенячьего восторга, Чан Гэн всё же подошёл. Ожидаемо, крохотный телёнок, приласканный Гу Юнем, шарахнулся от выросшей за его спиной грозной лохматой скалы. Впрочем, Чан Гэн лишь усмехнулся, довольный произведённым на скотину впечатлением. Наконец предмет интереса Цзыси умчался прочь, и варвар остался наедине с чуть растерянным маршалом. ‒ Пойдем, Цзыси, ‒ Позвал Чан Гэн, но глухой Гу Юнь понял и без слов, нагоняя его удаляющуюся фигуру. Вскоре они добрались до небольшой речушки. К тому времени палящее солнце уже не жалило, и Чан Гэн выдохнул с облегчением ‒ не придется придумывать, чем укрыть бледную кожу своей придирчивой наложницы, чтобы уберечь её от укусов ярких лучей. Несмотря на то, что солнце уходило за горизонт, Цзыси всё равно изредка жмурился, слепо вглядываясь куда-то ввысь. Окрылённый свежим воздухом и запахом свободы, он распахнул свои руки-крылья, устраиваясь на мягком покрывале зелёной травы. Пусть эти места не были для него родными, но сейчас Гу Юню хотелось лишь слиться с неслышным порывом летнего ветра, журчанием беспокойной речушки и смотрящим сверху-вниз… небом, не Чан Гэном. Хотя тот, естественно, не преминул загородить обзор его слепым глазам своим наверняка довольным лицом и косами, спускающимися к земле. Гу Юнь сел, чувствуя, как нависавший прежде зверь тоже мостится меньше чем в паре чи. Маршал молчал и пронзительно смотрел в глубокие дали, а его мысли уносило ещё дальше. Чан Гэн уставился в том же направлении, но не видел ничего, что могло бы взволновать его больное воображение. Гораздо интереснее был сам наблюдатель, тот, кто заставлял кровь кипеть, а мысли сгущаться. С каждым взглядом он открывал в Гу Юне новую черту, которую сердце забирало с собой и запирало на тысячи замков. Дикую натуру варварского бога привлекала не столько несравненная красота этого цветка северо-запада, сколько его способность растворять в глазах внешний мир. В этом было что-то величественное и неотвратимое. Чан Гэн не знал, умеет ли любить. С детства это слово было ему незнакомо. Однако сейчас он верил: если мир рухнет, он встанет на обломках и всё равно найдёт этого человека – достав хоть с неба, хоть из-под земли. Варварский бог не влюблялся ‒ он рвался, как хищник к запаху крови; не касался, а обладал; не обнимал, а сжимал в тисках своих свирепых лап. Это не было желанием причинить боль – лишь формы его изувеченного понятия любви. Чем дольше он любовался, тем беспокойнее становился ветер, тщетно пытавшийся развеять его мысли, слипшиеся в ком одержимости. Чан Гэн рассеянно тряхнул головой и решил умыться в реке, чуть охладив нарастающее возбуждение. Решив немного пошалить, он с размаху ударил по воде, направляя поток на Гу Юня. Маршал, ожидаемо, уловил подвох, и, ловко увернувшись, принялся обливать Чан Гэна в ответ. Размах Гу Юня был достоин звания Аньдинхоу ‒ Чан Гэн промок почти до ниточки, всё лицо и бóльшая часть тела были окроплены жидкостью. Задорно смеясь, Чан Гэн потянулся утереть глаза. Ещё не оторвав руки от сомкнутых век, он почуял неладное. Опустив взгляд на ладони, он застыл. Затем перевёл взгляд на поверхность воды и обомлел пуще прежнего. С головы до ног он был залит кровью. Чан Гэн судорожно потёр лицо грубыми ладонями – но ничего не изменилось. Вязкая жидкость, запаха которой он по привычке почти не различал, стекала по его лицу, пачкала одежды и просачивалась меж дрожащих пальцев. А потом мир объяла алая пелена. Обернувшись, он увидел, как багровое зарево накрывает всё вокруг непроглядным куполом. Мгновение – и трава, речушка, его Цзыси… всё исчезло. Перед ним были лишь его собственные руки, по-прежнему покрытые свежей кровью. Как молоток, бьющий по затылку, алые капли отстукивали по водной глади ровный, безумный ритм. Каждый удар впивался иглой в барабанные перепонки, размеренно и жестоко сводя с ума. Казалось, тягучую вечность спустя мир начал постепенно проявляться, расширяя обзор до небольшой тусклой комнатки-камеры, пропитанной тоской и сыростью. Кровь, мутящая разум варварского божества, капала в чан с непонятной кипящей жидкостью. Крохотное помещение освещали только языки огня, опасливо выглядывающие из-под нагретой посудины. Комната была не пуста — перед чаном сидела женщина. Одной рукой она держала младенца, а другой помешивала смердящее варево. Подняв на неё глаза, Чан Гэн испытал страх, которого не ведал с самого детства. То был животный ужас, от которого хотелось бежать не оглядываясь, раствориться в воздухе или закопаться глубоко под землю. Он бездумно шагнул назад и пошатнулся, споткнувшись о что-то на промозглом полу. Послышался звон цепей. Всё ещё не очнувшийся от ужаса Чан Гэн проследил за ними ‒ оказалось, одна нога женщины была прикована. Но та даже не шевельнулась и по по-прежнему занималась своим делом. Чан Гэн набрался смелости и вгляделся в силуэт. Внешне это была юная девушка, но тяжелая аура выдавала зрелую не по годам женщину. Чёрные смольные волосы струились по худым плечам до самого пола, а изящные черты лица были безразличнее самой смерти. Таким обычно поклоняются как богиням, но эта не освещала мир своим сиянием, а обдавала могильных холодом. Её одежды были порваны и поношены, местами украшены запекшейся кровью, тощее тело внушало жалость, нога прикована к деревянному выступу. Но ничто не могло скрыть её холодной и пронзительной красоты. Она не походила на рабыню – даже в унижении она оставалась божеством. Чан Гэн не мог не узнать её. В этой дьяволице, прикрывшейся маской божества, он видел свою тётю и приёмную мать ‒ Ху Гээр. Наблюдать за её действиями было мучительно. Сердце отбивало в груди так звучно, что казалось, ещё немного, и она услышит, она поднимет взгляд и… А дальше? Чан Гэн, чудом переживший собственное детство, не знал, чего ждать от этой женщины. Он давно не боялся ни её гнева, ни побоев, ни пыток, но само её существование давило необъяснимым превосходством над всем живым, сплавляя ненависть и страх воедино. Вот Ху Гээр наконец закончила с варевом. Останки – чьи бы то ни были – окончательно растворились в кипятке. С нечитаемым выражением она взглянула на лицо калеки, которого держала на руках. Иначе назвать это дитя было нельзя: тело было истощено до того, что каждая кость готова была пройти сквозь кожу, глаза закатывались, и даже плач звучал надрывно и бессильно ‒ ещё немного и он замолкнет навеки. Но Ху Гээр оставалась бесстрастна. Зачерпнув горячий отвар в глиняную кашу, она выждала ровно столько, сколько нужно было, чтобы не прожечь глотку малыша. Положив его на землю, женщина раскрыла ему челюсти грязными пальцами до хруста. Отвар с запахом гнили потёк в тонкое горло, и воздух затянуло жирной липкой пеленой. Чан Гэн почувствовал на языке горечь, перерастающую в нечто столь омерзительное, что слёзы проступили на глазах. К счастью, детская память не сохранила чувства во время обряда, но сейчас эта беспощадная змея в человечьем обличье заставила его вновь пережить это испытание. Младенец на земле затих. Тельце дергалось в судорогах, словно дичь, которую не стали добивать. Взрослый Чан Гэн осел на колени, судорожно сжимая горло. Он не пил, но ощущал, как ему в глотку вливали саму смерть, перемолотую в порошок и сваренную на огне. И это не было ложью. Тело малыша сейчас поглощало останки собственного брата; сальные мясисто-кровавые следы оставались на чаше, а после впивались в его существо, пока оно из последних сил брыкалось в судорогах. Чан Гэну было не до эмоций дьяволицы, но он выхватывал смесь сильных и необъяснимых чувств на её бледном лице. Она одновременно злилась и ликовала, ненавидела и… почитала? Эта женщина никогда его не любила, но именно он стал последним звеном, соединяющим её с родной сестрой, потерянной родиной и погубленной врагами. Все чувства, от гнева до бешеного восторга на грани безумия, она сплетала воедино и вливала в ребенка вместе с плотью своего мертвого дитя. Каждый её вдох царапал Чан Гэна изнутри, каждый хрип младенца выжигал остатки человечного; зрачки раздваивались, окаймлённые красной пеленой, а гул крови оглушал, напоминая истошный вой. Он ощущал фантомные пальцы в своём рту, безжалостно раздвигающие челюсти и вливающие в нутро, в саму его сущность, проклятие. В глазах, покрытых закатным туманом, бесконтрольно темнело, а рвотные порывы нарастали, волнами подкатывая к горлу. Огонь играл на лице дьявола, ребёнок издавал предсмертные хрипы, варево кипело, раскаляя округу. Чан Гэн осознал: он не «выжил», а попросту вовремя не умер. Ребёнок перестал барахтаться. По его подбородку струилась липкая чёрная жидкость. Только тогда Ху Гээр успокоилась. С отстранённым выражением она развернулась к котлу, взяла ребёнка на руки и стала укачивать, почти заботливо и по-змеиному шепча ему что-то на ухо. Чан Гэна начало отпускать. Он кое-как склеивал раздробленное сознание и поднимался на ноги, машинально ища опору. Только тогда Ху Гээр подняла глаза-клинки на его силуэт. Воздух застыл, сердце Чан Гэна омертвело. Богиня варваров и созданный ею бог разрушений безмолвно смотрели друг на друга. В присутствии двух божеств тишина становилась священна, но стоило кому-то издать звук, и она превратилась бы в мёртвую. Ребёнок еле слышно простонал. Ещё раз метнув взгляд на Чан Гэна, Ху Гээр молча развернула ткань. Протянув дитя над чаном, она разомкнула руки. Это был последний звук, изданный несчастным маленьким созданием. Жидкость вспыхнула, расплескавшись вокруг, касаясь одежд, словно языки адского пламени. Минуту спустя дитя полностью сгинуло, растворившись в густой чёрной пене. ‒ Второго такого подонка земли не выдержат, ‒ Ху Гээр вытерала ладони о подол юбки, говоря с примесью отвращения и облегчения. Чан Гэн не собирался показывать страх: ‒ Сочту за комплимент… тётушка, ‒ голос его был полон уверенности, а тело расправилось, несмотря на выкручивающиеся от увиденного органы. ‒ Ошибаешься, щенок, ‒ бросила женщина с пренебрежением. После этих слов стены жуткой комнатушки содрогнулись и с грохотом рухнули, пол ушёл из-под ног, и над Чан Гэном нависло свинцовое серое небо, закрываемое стеной холодного дождя. Мир вновь изменился. Взгляд мгновенно сфокусировался на одном только человеке. Гу Юнь, оголённый по пояс и цепями подвешенный за руки, безвольно свисал с дерева. ‒ Цзыси! ‒ Чан Гэн рванулся вперёд. Кожа Гу Юня вспоролась от ключиц до середины живота. Дождь, смывающий кровь, заставлял его хрипеть от боли. Чан Гэн рванулся снова – на теле маршала появился ещё разрез. Он харкал кровью, но упорно молчал, потупив взгляд. ‒ Грёбаная тварь, прекрати это! ‒ Чан Гэн взревел, зрачки мгновенно разделились. Бесшумно и опасно, как змея, Ху Гээр кружила в белом платье вокруг него, и даже ветер вторил колыханию её юбки. Её смех расплылся по округе, как кровавая роса на белой ткани. ‒ Забылся, щенок? ‒ она говорила вкрадчиво, но каждое слово хлестало по ране. Сжав его подбородок мёртвой хваткой, она принюхалась. ‒ Я чую запах страха… Уэргу не знает этого слова. Стоило потянуть Чан Гэна вперёд, как очередной невидимый клинок пронзил внутренности Гу Цзыси, заставляя обоих корчиться от боли. Остатки самообладания Чан Гэна растворились в алой пелене его глаз. Он горестно завыл, две руки схватили её за горло, а две другие – сжали талию, грозясь измолоть хрупкие рёбра в труху. Небо накрыла туча чёрных воронов, пронзительно кричащих в предсмертной агонии. Птицы летали безумно, сталкивались, ломали крылья и падали замертво. Воцарилась какофония, смешанная из скробного плача, криков воронов и отчаянного воя самого Чан Гэна. Ху Гээр влилась в эту сумасшедшую симфонию снисходительным смехом, что казался ржавым ошейником на шее бешеного пса: ‒ Фас, – скомандовала она, и Чан Гэн, словно подчиняясь её слову, сжимал руки, давя тонкую шейку. Она не шелохнулась. Её лицо побелело, затем посинело; раскрытые глаза налились кровью. Последний рывок – и Ху Гээр растворилась в его грубых звериных лапах, оказавшись рядом с Гу Юнем. ‒ Не смей его трогать! ‒ взревел Чан Гэн, окончательно поглощённый проклятием Уэргу. Тысячи чёрных птиц повалились, разбиваясь о землю. ‒ Не смей указывать мне, ‒ в голосе женщины и в её взгляде полыхали угли ненависти. ‒ Моя сестра не для того мычала от боли, осквернённая лянским отродьем, чтобы явить на свет выблядка, который, виляя хвостом, увяжется за главным врагом нашего народа! С омерзением она повернулась к Гу Юню, проводя острым железным когтем по его щеке. Металл глубоко вошёл под кожу, раскраивая её к подбородку. Кровь засочилась из раны. Чан Гэну хотелось вырвать её сердце и сжечь вместе с телом, раздробить душу, чтобы у неё не осталось шансов к перерождению. Но он мог лишь кричать, разрывая воздух и руша скалы, ведь каждый его шаг грозил Гу Юню смертью. Ху Гээр повернулась лицом к Чан Гэну, сухие губы растянулись в злой улыбке. ‒ Сгинь!! Этот человек мой! ‒ звуки, издаваемые Чан Гэном не походили ни на вой, ни на рёв. Деревья падали, как от урагана, всё сходило с ума. Её это лишь раззадорило. Она показательно приблизилась к лицу Гу Юня и слизала кровь. ‒ Думаешь, ты умеешь любить? Чушь. ‒ Заткнись! Этот человек, его плоть и кровь, его нрав и души ‒ всё это принадлежит мне! – Ты вновь забылся, ублюдок... – она выдержала паузу, достав из-за пояса изогнутый клинок, – Никого. Из. Тех. Кого. Ты. Встретишь. – на каждом слове она вонзала металл в обессилевшего Гу Юня. – Никогда. Не. Ждёт. Хороший... Конец. – на последнем слове она резко взмахнула ножом, вспоров маршалу горло. Чан Гэн ринулся вперёд, в порыве осознавая, что её удары не были для Цзыси смертельны, в отличие от его попыток приблизиться. Жестокая богиня устремилась ему навстречу. Она резво запрыгнула на него, вцепившись острыми когтями, и, прижавшись губами к его уху, прошептала: – Ты хочешь, чтобы никто его не отобрал... но однажды ты сам прижмёшь его так близко, что задушишь. Эти слова прозвучали как оплеуха по разбитому в щепки сознанию. Он сбросил её, начав вколачивать хрупкое тело в землю. Избивая всеми четырьмя руками и завывая обеими ртами, Чан Гэн превратил почитаемую варварскую богиню в кровавое месиво. И даже тогда в ушах раздавался смех: – Когда сожрёшь его живьём, обгладывая кости, я буду рядом, чтобы признать тебя. Он продолжал рвать её тело, ставшее бесформенной массой, зубами снимал с костей её плоть, при этом рыча как зверь. Тут он услышал другой шёпот... Знакомый, слабый. – Чан Гэн.. ты... – кряхтел Гу Юнь. Бог ринулся вперёд, потянувшись рукой, но всё пред его взором рассеялось. Перед глазами – лишь темнота.