Северные боги

Сердце упало. Чан Гэн провалился в пропасть, словно сброшенный с обрыва. Его трясло. Часто дыша, он метался взглядом по округе, словно загнанный раненый зверь. Лёгкие горели, сердце било в висках, спутанные мысли походили на стадо загоняемых овец. Перед глазами плыло, но одно оставалось неизменным – белое пятно, вальсирующее по юрте. Она. Чан Гэн не разбирал лица, но видел женскую фигуру, похожую на ту, что сделала его жизнь хуже смерти. Внутри клокотали крики, стоны… Проклятие, смерть, боль — всё сконцентрировалось в этом белом создании. Варварский бог Уэргу осознал свою беззащитность перед этой всепоглощающей силой. Он уставился на бледное пятно, следя за каждым движением. Тонкая рука потянулась вперёд – и это стало точкой невозврата. Чан Гэн с силой оттолкнул пугающее нечто. — Убирайся! – оглушительно взревел Чан Гэн. Девушка хотела что-то сказать, но её робкий писк походил на щебетание испуганной пташки в лапах свирепого хищника. — Не смей говорить! Заткнись и сгинь, убирайся! Ты – проклятое поветрие, несущее смерть! Цас не понимала, чем заслужила гнев. — Я приношу смерть?.. – её голос был тих и надломлен. И тут же вспомнилось её первое появление… Юрта, окрашенная кровью тех, кто привёл её сюда. Но разве те люди не заслужили? Разве это не было освобождением?.. Освобождением из жестоких рук, освобождением земли от подлецов?.. Как бы то ни было, вместе с Цас пришла смерть. Она привыкла к косым взглядам, слышала обвинения за спиной, но никогда не хотела быть злобным поветрием… Распластавшись на полу, Цас смотрела на своего спасителя. Когда-то он подарил ей дом, но сейчас он был другим – он ударил, он пугал. В оцепенении двое глядели друг на друга, но, кажется, после её слов пелена кошмара начала сходить с глаз варварского божества. Бледное девичье личико розовело от слёз, а в глазах застыл страх. Заметив его движение, Цас дрожа телом отползла назад. И наконец Чан Гэн увидел не поветрие, пришедшее по его душу, а напуганную сироту, чья судьба была не многим лучше его собственной. Волна страха отступила, оставив пустоту и дрожь в пальцах. Он признал Цас, но сердце не успокоилось. Обрывки сна мелькали перед глазами, сдавливая голову: Уэргу, Ху Гээр, Цзыси… Что с его Цзыси?! Душу скребли кошки. Цас, не дождавшись объяснений, выскользнула наружу, оставив на полу влажную ткань, которую хотела положить на лоб Чан Гэна, когда заметила, что тому нездоровится. Чан Гэн остался наедине с чудовищем. Когда Цас в слезах выбежала, зеваки покачали головами. Судьба женщин была незавидной, чего удивляться слезам невесты злого бога? Многие желали родства с правителем, но никто не желал дочке такой судьбы. Девочка должна быть благодарна, что её, уродку без роду и племени, принял под крыло вожак. Цас и сама это понимала. Но всё-таки ей было обидно. Чан Гэн, немного придя в себя, вышел на улицу и обнаружил её по доносящимся из юрты всхлипам. Потянувшись к пологу, он застыл и убрал руку. Цас видела, как её юрту накрыла огромная тень, а затем прозвучал сухой приказ: «Выходи». Выбора у неё не было. Выйдя наружу, она зарёванными глазами уставилась в землю. Чан Гэн застыл. Он понятия не имел, что сказать. В голове лишь крутился вопрос: почему он вообще подобрал это жалкое существо? Закрывая её своей тенью, он выдавил: — Забудь, что я сказал. Это было не про тебя. Едва заслышав голос, Цас скривилась и заскулила. Чан Гэн растерянно почесал затылок. Что ещё сделать? Может, просто уйти? Девочка продолжала заливаться слезами. Наконец, она неразборчиво затараторила: — Я приношу смерть? Те люди умерли из-за меня? Но это ты их убил! Они были плохими! Неужели всем было бы лучше, если бы ты убил меня?! Но за что.. За что все так со мной?! Что плохого я сделала?! Я не.. хотела… родиться… уродкой! – от этих слов Цас сжала кулачки и затряслась, с трудом хватая воздух между словами. – Я… меня… всегда! Всегда обзывали! Дух поветрия, проклятие, белая смерть! Я не виновата, что родилась такой! Несчастная девочка уже не могла говорить от слёз и тряслась как саженец под порывистым ветром. Её слова задели в сердце Чан Гэна старую рану. Вместо того, чтобы уйти, он сел рядом на землю, грубовато утянул её за рукав и вздохнул. — Не реви, я тебя понимаю. Хоть я и не белый как снег, но ко мне относились не лучше. Ты не виновата, что с рождения в тебе видят зло. Цас практически упала рядом и замерла, впервые в жизни услышав «Я тебя понимаю». — Моя тётя вылепила из меня бога зла, и за это же меня ненавидят все восемнадцать племён. «Разве я виноват в том, что родился не от того отца?» «Виноват ли я, что Ху Гээр выбрала в жертву другого ребенка?» «Виновата ли Цас, что люди боятся белой кожи?» — Кхм… Не держи на меня зла. Для людей мы с тобой, в общем-то, оба уроды. Твоя боль мне знакома, я точно не считаю тебя источником всех бед. Люди злые по природе, а на таких как мы вымещают ненависть. Неизвестно, полегчало ли ей, но она затихла, сжавшись в комочек. Лишь сейчас Чан Гэн заметил, что она куталась в просторные одежды с головой и по кончики пальцев, а её фиолетовые радужки жутковато тряслись. Пряталась от солнца. По наитию он снова загородил Цас своей тенью – и она расслабилась. Ощутив «родство уродливых душ», Чан Гэн в порыве великодушия предложил: — Вот что, я сильно тебя толкнул, это несправедливо. Ударь меня и будем в расчёте! — Что?! – Цас подняла недоумённый взгляд и снова чуть не заплакала. Чан Гэн бессильно вздохнул. Нет, он правда понятия не имел, что с такими делать… Он сжал тонкую белую ручку и хлопнул себя по щеке маленькой ладошкой. Цас вскрикнула и вырвала руку, а Чан Гэн поднялся и ушел в поселение. Спрятав руку в рукаве, Цас проводила его взглядом. Теперь она была уверена: господин заболел.