Северные боги

“Бедствия настигнут тебя, куда бы ты ни пошёл… И ни один из тех, кого ты встретишь, никогда не увидит… хороший…”

Дурной сон был позади, обиды отошли на второй план, после общения с Цас к Чан Гэну возвратилось ощущение реальности и даже некоторого душевного тепла. Однако оно было наносным и мимолётным, как аромат цветов, а тревожное, липкое послевкусие кошмара въедалось в самые кости. Они с Цзыси разошлись на хорошей ноте, но с тех пор прошло много времени, а они так и не поговорили. С тех пор, как он вернулся на родину, прошел уже месяц. Чан Гэн отослал несколько писем, но так и не получил ответа. Занят или… узнал про невесту? В любом случае, это было поправимо. Вырванный из мыслей, он вдруг задержался взглядом на человеке. Это был обычный молодой ланец из солдат, который, должно быть, возвращался с патруля и решил пройтись по рынку. Он говорил простыми короткими фразами или жестами, словно экономил слова и продвигался навстречу ему. Не было причин, но Чан Гэн заподозрил неладное. Он свернул с основной дороги и стал преследовать солдата. Как бы тот ни пытался сливаться с толпой и вести себя непринуждённо, в конце концов, Чан Гэна он обмануть не мог. Когда солдат свернул и уверенно направился к юрте Чан Гэна, последний нагнал его у самого входа и быстро затащил внутрь. Не успел юноша вскрикнуть, как его швырнули на пол. — Кто ты такой? – жёстко спросил Чан Гэн, нависнув величественной тенью. День едва начался, а Цас уже хватило потрясений. Она отмывала поднятую с пола тряпку и едва успела отбежать в угол, когда господин заявился с новой жертвой. Чан Гэн навис над ним, как гора, с прыткостью волка схватил за горло, коснулся за ухом и – рывок, Цас вскрикнула, увидев, как вожак срывает с юноши кожу. На пол с неприятным звуком упала смятая кожа с очертаниями лица. Чан Гэн заслонял юношу широкой спиной, когда он немного повернулся, Цас крепко зажмурилась. Однако воплей и хрипов не последовало, двое продолжили разговор! Когда Чан Гэн содрал с самозванца искусно выполненную маску, взору предстало миловидное и женоподобное лицо. Юноша от испуга покрылся потом. Впервые в жизни его так скоро и безжалостно разоблачили. — Так кто ты такой? — Я…Цао… Цао Чуньхуа… Я прибыл от великого маршала Гу. Цао Чуньхуа был разведчиком и, как он считал, самым преданным почитателем Гу Юня. Когда маршал пропал, он отдался поискам целиком. Столкнувшись с новой реальностью, разведчик едва не впал в отчаяние и, не найдя внутри страны сильных помощников, бросился на свой страх и риск за границу. Он помнил и понимал некоторые вещи. Воображение Цао Чуньхуа рисовало пленительного варварского красавца, покорившего мысли маршала и заставившего его собственное сердце сжиматься от ревности и предвкушения. Однако… Чан Гэн оказался ужасным, словно огромный жуткий зверь в облике человека. Гу Юнь и правда был героем бесстрашным, а пожалуй и безрассудным, раз проводил время с... Не успел Цао Чуньхуа додумать, как что-то блеснуло, и в сантиметре от его глаза оказался кончик изогнутого варварского клинка. Юноша рвано вдохнул и затаил дыхание, боясь моргнуть. — Ты заявился сюда с обманом. – Чан Гэн потряс поддельной маской в виде человеческой кожи. – Маршал Гу умеет писать и отправлять деревянных птиц, а для поручений посылает настоящих солдат, а не… Ресницы Цао Чуньхуа задрожали, он слёзно вскричал: — Он не может! Дурное предчувствие Чан Гэна достигло апогея. — Он не может отправить письмо или солдата! Я личный разведчик великого маршала и приехал к вам ради него! Выслушайте, умоляю! Чан Гэн нахмурился и убрал клинок от глаза самозванца. Он чувствовал, как внутри нарастает липкая паника. Цао Чуньхуа рухнул на колени и в отчаянии затараторил: — Полторы недели назад маршал бесследно исчез, и его доверенное лицо послало меня на разведку. Пять дней назад я выяснил, что маршала Гу арестовали. Все боятся обсуждать вслух, но чиновники шепчут о подготовке мятежа! – Цао Чуньхуа нахмурился, вспоминая точные фразы. – «Если маршал Гу и вправду готовил почву для восстания, то вскоре мы можем услышать вести о скоропостижной “смерти от болезни”». Чан Гэн обомлел. Вокруг настала тишина. Он слышал только стук собственного сердца в ушах. Из глубины воспоминаний послышался тихий голос Цзыси: «Наконец-то они нашли повод посадить меня в тюрьму. Но разве их несчастной казны хватит на то, чтобы меня кормить? Может, они просто пришлют в поместье шёлковую ленту, чтобы я сам ушёл с глаз долой?» Он вспомнил его бледное и осунувшееся лицо. На миг оно застыло в его сознании, обратившись посмертной маской. Вдруг кровь яростным тайфуном хлынула к голове и затянула взор кровавой пеленой. Там, где прежде был Цао Чуньхуа, стояла проклятая Ху Гээр. Она была ниже Чан Гэна и хрупкая, как тростинка, но глядела смело. Её губы исказились в злорадной улыбке, чёрная кровь текла по зубам. «Однажды ты станешь самым могущественным воином в мире, но никогда не сможешь отличить кошмарный сон от яви… Ты станешь самым жестоким безумцем…» — Нет! «В моих жилах течёт кровь богини. Я благословлю тебя бесконечной силой долголетия. Но до скончания дней в твоём сердце останутся только ненависть и недоверие…» Чан Гэн взревел «Нет!» и задохнулся. «Жестокость и желание разрушать…» Нет!.. Он знал, что она скажет. «Бедствия настигнут тебя, куда бы ты ни пошёл… И ни один из тех, кого ты встретишь, никогда не увидит… хороший…» Конец. Чан Гэна трясло, как тонкое деревце на ветру. Как того измученного мальчика, который услышал проклятие от собственной тётушки. Этот дурной сон… был вещим. Цао Чуньхуа не знал чужих мыслей. Здоровенный варвар застыл перед ним с пугающим лицом, а глаза его стали алыми, нечеловеческими. Показалось, на месте вожака стояли сразу двое и глядели через общий бинокль. Отчаянное положение вынудило его обратиться к королю ланов, как к самому ярому союзнику, но он уже пожалел о выборе. Животный ужас охватил разведчика и прижал к полу тяжёлым ботинком. — Ещё… ещё… Цао Чуньхуа растерял слова. Ему было так страшно, что он схватился за грудь и боялся поднять голову. Горло сдавило, голос выходил слабым и вымученным. – Ве... Великий… марш… Лишь упоминание маршала развеяло галлюцинацию, и Чан Гэн увидел на месте Ху Гээр говорящего. Давящая аура ослабла, и тот смог продолжить: — Великий маршал ве- велел донести вам послание. Едва сорвались слова, Цао Чуньхуа побледнел, осознав, что послание может стать ему приговором. Чан Гэн сжал трясущиеся руки в кулаки и грудным голосом прорычал: «Говори!». Юноша помедлил, унял дрожь в голосе и ответил, подражая уверенной манере Гу Юня: — «Я был создан для войн. Это всего лишь одна из них. Сейчас Великая Лян не выдержит удар извне». Это всё? Как это понимать? Мерзавец так хотел успокоить? Он никогда не умел нормально разговаривать, его утешения лишь усугубляли ситуацию! Может ли быть, что маленький Цзыси… прощался? Проклятая кровь выжгла внутренности нестерпимой болью. Грань между кошмаром и реальностью исчезла. Вот почему его деревянные птицы улетали вникуда. Вот почему ему никто не отвечал. Чан Гэн посылал всё больше разведчиков. Никто не возвращался с хорошими новостями. Маленький Цзыси пропал. Маленький Цзыси арестован. Маленький Цзыси может умереть. Перед глазами вновь вспыхнул обескровленный, измученный, подвешенный на дереве возлюбленный. В ушах раздался злорадный женский смех. Чан Гэна охватывало безумие. Он не знал, умеет ли любить. Но возможность потерять рвала его душу и раскалывала разум. Чан Гэн вскинул голову к потолку и протяжно и горестно завыл. Теперь он, возможно, понял, почему выл Цзялай Инхо, когда умерла Ху Гээр. Лишь испытав любовь на своей шкуре, можно понять эту боль. Цас забилась в угол и заметалась в истерике. Не ведая, что творит, она завыла в ответ тоненьким голоском. Цао Чуньхуа схватился за голову и завопил, не слыша себя. Он не понимал, что происходит, но был уверен, что умирает. Волчий вой оглушил его внутри шатра и с улицы, отчего казалось, что он взят в кольцо волчьей стаей. В считанные минуты всё племя охватило безумие. Люди на улице один за другим закричали, будто их резали, а крики перетекли в вой. Собаки скулили, выли и лаяли, кошки орали, лошади ржали, скот испуганно мычал и блеял. Все в округе переняли боль и безумие бога. Крик Цао Чуньхуа слился с общим инфернальным хором. Казалось, живых не осталось, на месте племени стенали призраки. Цао Чуньхуа искренне верил, что мёртв и находится в преисподней. Вдруг утробный голос Яньвана раскололся в голове и прогудел: «Беги!» И Цао Чуньхуа сбежал. Он мчался по узкому коридору тьмы, загонял лошадей, бежал стремя голову, без оглядки, словно тьма за его спиной смыкалась, как пасть чудовища, чтобы поглотить и навсегда оставить в преисподней. Всю дорогу в его голове стояли крики обезумевших варваров, волчий вой с горных цепей по обе стороны дороги, грохот грома, а дорогу ему освещали лишь жалкая лампа и неутихающие вспышки зарницы без дождя. Он был так напуган, что свалился с ног на первом же пограничном посту и ещё неделю приходил в себя.