Северные боги

Со дня, как гонец сообщил ужасную новость, небо стало пепельным, а бескрайние травы выцвели. Душа Чан Гэна рвалась за границу, но тело вдруг явственно ощутило бессилие. Любой его шаг мог обернуться против Гу Юня, попавшего в заложники. Молодым людям положено быть горячими и порывистыми. Чан Гэн же, напротив, опустел. В его глазах не было ни гнева, ни скорби — лишь бездонная пустота. По стойбищу скиталась лишь оболочка вождя. Ни единой душе не было дано понять, что кроется за этим выцветшим взглядом. Впрочем, на людях он появлялся всё реже. Чан Гэн избегал встреч. Он почти не принимал старейшин, отдавая лишь редкие, лаконичные распоряжения. Голос его был ровен, слова взвешены. Он продолжал быть расчётливым правителем, но всё глубже уходил в себя. Мир потерял объём, стал плоским, водянистым, таящим за каждым поворотом неясную угрозу. Чан Гэну казалось, что невидимая рука занесла над ним кинжал — вот-вот пронзит грудь и вырежет остаток души, но застыла, подло выжидая. Сопротивляясь этому до боли знакомому ощущению, он онемел. Сначала он списал всё на усталость. В углу зрения мельтешила радужная рябь, будто от яркого солнца, а на окраинах сознания шелестел тихий, неразборчивый шёпот. Чан Гэн морщился, хмурил брови, стараясь сосредоточиться, но голоса твердели, обретали форму, требовали внимания, выкрикивали проклятия. Чан Гэн стал раздражителен. Реальные голоса спорили с навязчивыми, удерживать концентрацию становилось невыносимо, визуальный шум рвал внимание в клочья. Вот он глядит на воеводу — и вдруг губы того искажаются в нахальную ухмылку, обнажая неровные жёлтые зубы, а лицо становится один в один как у Цзялая Инхо. Его бесило теперь всё: громкий смех воинов, плач ребёнка, даже робкий вопрос Цас. — Господин, вы в порядке? — тихо спросила она, заметив, как он вздрагивает от порыва ветра и задерживает взгляд на войлочной занавеске. — Оставь меня, — бросал он, не глядя, и уходил, оставляя её в растерянности. Все, кто встречал его, видели растерянный, обращённый сквозь или внутрь взгляд, испытывали леденящее душу предчувствие. Однажды Чан Гэн увидел Его. В толчее на рынке – знакомый стан, обтянутая поясом изящная талия, что можно обхватить руками, тот самый оборот головы. Сердце Чан Гэна пропустило удар и забилось в слепой надежде. Он схватил мужчину за плечо и развернул к себе. Тот обернулся, испуганно тараща глаза. Это был не он. Ни капли не похож. Лекарство случайной надежды обратилось в горький яд. Чан Гэн отшатнулся, не сказав ни слова, и побрёл прочь, вновь ничего не видя перед собой. Иногда посреди какофонии голосов он узнавал до боли знакомую интонацию, замирал, вслушиваясь, но знакомый голос тут же уносило ветром, и Чан Гэн уходил в досаде. Когда кажется одно взамен другого, это нормально. Когда кажется то, чего нет вовсе – уже нет. Сначала Чан Гэну могло послышаться не то слово, не тот голос, силуэты окружающих иногда сбивали с толку. Со временем он замирал, вслушивался, вглядывался… Посреди пустой дороги. Его реальность раскололась. Он покинул внешнюю и погрузился в свою собственную. Теперь он видел их постоянно. Чёткие, ясные силуэты, невидимые больше никому. Тень Гу Юня, сидящая у его постели. Фигура Ху Гээр, усмехающаяся из темноты с кинжалом в руке. Он начал разговаривать с ними — сначала осторожно, тихо, потом всё громче, в конце концов споря, доказывая, умоляя до исступления. — Я знаю, что ты здесь! Перестань прятаться! Оставь его! — Молчи, ведьма, твои проклятья ничего не стоят! Я знаю, что он жив, он здесь! Цзыси… Цзыси? Цзыси! В исступлённом отчаянии он полз по полу и прижимался лбом к смятому краю покрывала, словно к одеждам божества или савану покойника. Цас, подкравшись к его юрте, с ужасом слушала эти безумные монологи. Люди, видя его бледное, искажённое лицо, шарахались в стороны. Животные чувствовали беду раньше людей. Собаки жались к земле и скулили при его приближении. Лошади вставали на дыбы, скот метался в загоне, чуя приближение незримой бури. Прошло две недели, и Чан Гэна было не узнать: он целиком ушёл в свой внутренний ад. Взгляд стал мутным, невидящим, чёрным и подозрительным. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, губы сжимались, будто сдерживая звериный оскал. Он твёрдо верил, что каждый на земле желает ему зла. Одиночество лишь укрепляло бред. Разум рвало на части. На любую попытку обратиться к нему он реагировал ледяным, полным ненависти взглядом, не замечал вовсе или болезненно сжимал голову, словно один лишь человеческий голос пилил его череп. Безумие Уэргу, тёмное и всепоглощающее, правило им безраздельно. Небо над стойбищем стало свинцовым и давило на психику, солнце не показывалось. Зато показались волки: по ночам они безнаказанно выходили к поселению, выли и брали людей в кольцо. Днём люди ходили запуганные и подавленные. Многие слегли в лихорадке, пав жертвой нездоровья своего предводителя. Когда из поселения пропало несколько детей, люди впали в отчаяние и обратились к шаманам. Чтобы прекратить несчастье, старейшины устроили жертвоприношение. Они закололи лучшего белого коня и скормили волкам, взывая к богам и ушедшим богиням, дабы те усмирили злое божество. Дым и запах крови доносились до юрты Чан Гэна. Весь вечер он лишь смеялся в ответ на голоса в его голове. Казалось, он был глух к мольбам своего народа. Однако ночью, после жертвоприношения, он вдруг исчез. Цас, уже каждый день готовая к худшему, ранним утром на свой страх и риск пришла проведать господина и обнаружила юрту пустой. На пике безумия, под аккомпанемент голосов, требовавших мести, Чан Гэн покинул страдающих от него людей. В одиночку он растворился в чаще леса, шагая по направлению к границе. Ещё у юрты его поджидала огромная волчица. Та оскалила окровавленную пасть и зарычала. Чан Гэн горделиво выпрямился. — Возвращайся в царство мёртвых, жалкая тварь! Я знаю, что ты давно мертва. Король варваров замахнулся клинком и зарубил зверя. Когда на шкуре не осталось живого места, он утёр кровь и вложил оружие в ножны. Вместе с шорохом ветра из леса донёсся шёпот. — Может, и Гу Юнь в царстве мёртвых? — Нет, — самоуверенно отрезал Чан Гэн. Тёмные руки потянулись из-за каждого дерева, приглашая к себе. — Иди к нам и проверь. — Я точно знаю, что вы врёте. Цзыси жив, как и Чэнь Цинсюй, и Шэнь И. Я всё теперь знаю. Меня больше не одурачить. Глаза его блестели нездоровым блеском, а губы кривились в едкой, горькой ухмылке. Его помутнённое сознание прорезала ясная мысль: они все жестоко над ним подшутили. Гу Юнь, Шэнь И, Чэнь Цинсюй — они просто решили избавиться от него, сговорившись и придумав эту чудовищную ложь. Тучи внезапно развеялись, обнажив клочок неба с белоснежной, полной луной. Она росла, как пятно цзылюцзиня, пока не заполнила небо целиком. Центральный кратер её задрожал, разделился надвое и обратился в грозные зрачки, от которых содрогнулись все тени в лесу. Стало светло как днём. В спокойствии абсолютного безумия Чан Гэн двинулся в самую гущу чащи со статьей короля, вступающего в свой дворец. Голоса вокруг издевательски пищали, переливались и хихикали. Кратеры-зрачки луны дрожали на ослепительно-белом небе. Они пошутили. Хорошо. Если они так поиздевались над ним, разорвали сердце ради забавы и, бросив, исчезли — он отыщет их сам и покарает. А если… Если Цзыси правда в заточении… Тогда он вытащит его, живым или мёртвым, и просто сожжёт их проклятую столицу дотла.