rest in melancholy

— Может вы еще что-то хотите, пока ждете своего, эм-м, партнера? Юнги бесцветно посмотрел на официанта, который неловко жал к себе поднос, как подмастерье рыцаря, что послушно таскал повсюду непосильную ношу в виде щита героя. Плашмя к животу — это же нарушение? Они ведь должны носить подставку под блюда гостей, как священный Грааль, всегда на ладошке кверху. Мин разбирался, потому что когда-то также бегал между столиков и высокомерных засранцев, пытаясь угодить и получить наивысший балл за старания, очередную звездочку и парочку лишних купюр в фартук. Над пуговицей расползалось пятно от кунжутного масла и соевого соуса, очевидно, налипших на поднос ранее. А именная бирка явно была перешита тысячу раз. Ему стало на секунду жаль мальчика, ибо то, что он собирался сказать, наверняка поставило бы зашуганного ребенка в дурацкое положение, а парень, по-видимому, очень неловкий сам по себе. Стоило ли в принципе раскрывать рот, указывая на свое неудобство? Раньше мужчина и не задумался бы — разругался как пить дать, чтобы выказать важность своей персоны и нетерпимость к подобного рода личным вопросам. Что-то из разряда «знай свое место», как научила еще в детстве мать, пока он наблюдал, сидя за столиком кафе, как она брызжела слюной и звала по каждому поводу администратора. Переведя взгляд на стол, на минуту осознанность будто улетучилась из головы, Юнги залип на солонку. Крохотная бутылочка стояла прозрачная, немного заляпанная, с металлической верхушкой, в дырочках которой забились кристаллические частички соли. По-видимому она почти не сыпала, засоренная. Тело солонки было граненое, со множеством отдельных уклончивых сторон. Юнги подумалось, что он такой же. Граненый. Люди, по его мнению, в принципе существа многогранные: нельзя было сказать, что если человек всегда улыбался, то он счастливый дурачок и нельзя было сказать, что человек, который всегда грустил, не смог бы сиять улыбкой ярче бриллиантов. Они ж, эти туловища, что мельтешили по дорогам, все как один многогранные, полные внутри, а не полые, как склянки. И бывало, к сожалению, что человек мог быть переполненным. Ах да, нужно ответить. Что-то он совсем рассеянный. Что ж. — Я никого не жду. Уже давно вообще-то, — Мин не к месту скривил в улыбке губы. — Но вам же на это плевать, верно? Как и всем остальным. Так что, чем лезть в чужую личную жизнь, лучше займитесь работой, за которую вам платят и принесите мне еще капучино с карамелью. Глаза паренька быстро забегали от лица Юнги к месту напротив. Говорил же — неудобное положение. Официант быстро затараторил, будто мог забыть слова, что только что возникли в голове: — Прошу прощения. Мне не стоило лезть не в свое дело. Я буду лучше подбирать слова. Простите, господин. Сейчас принесу ваш заказ. Мальчишка поклонился, неловко стукнув подносом о колени, и умчался за стойку. Юнги подметил, как тот сразу подпрыгнул к коллеге и что-то зашептал на ухо, вероятно о том, какой попался грубый и вредный клиент. Как предсказуемо. Многие люди приходили в людные места, чтобы не быть одинокими. Слушали гудящие звуки машин за окном, громкий смех и разговоры соседей по столикам, бренчание посуды, жужжание аппаратов. Звуков, в целом, было предостаточно, чтобы заглушать сквозящую в каждом мгновении жизни тишину. Юнги сомневался, что все это лучше тишины, которую он привык выслушивать дома. Однако, ему нравилось приходить в кафе и наблюдать за размеренным течением жизни, которая его не касалась. Мужчина мог бы сойти за филигранного второпланового персонажа, этакого рассказчика, повествующего о жизни главных героев. Напротив, уткнувшись друг в друга, сидела милая пара. Шушукалась, хихикала. Они могли бы стать главными героями? Могла бы их жизнь быть настолько интересной, чтобы стать достойной собственного рассказа? Хоби сказал бы, что любая жизнь заслуживала своей ниши славы и счастья. У каждого своя история, длиною в жизнь. Интересная, захватывающая или тихая и размеренная. Что за глупость, вздыхал внутренне Юнги, не может любая жизнь подойти на интересный сюжетец книги. Например, его: жуть какая скука, вечная трагикомедия да унижения от самых близких. Кому захочется читать такую чушь, размазанную на пять сотен страниц? Главный герой должен вдохновлять, а не вгонять в депрессию и думы о том, что твоя жизнь такая же дерьмовая и несчастная. Внезапная смутная мысль поразила и того хлеще: был ли шанс, что когда-то он смог бы сидеть также? Смог бы держать кого-то за руку, стирать салфеткой пенку от кофе с губ, как в глупом романе? Эта мысль, как росток, что никак не мог вылупиться. Упорно сидела в голове, не хотя расти. Сейчас его точно не ждало что-то подобное, потому что он медленно, но верно подбирался к эпилогу. Юнги вышел из кафе, где брал кофе почти каждый день, и остановился напротив двух пожилых аджумм, собирающих пожертвования в детскую онкобольницу. Перед ними стояло несколько столов с прозрачным боксом и детскими рисунками, по всей видимости, чтобы дать что-то взамен денег. Акция для сердобольных проходила каждый четверг, хотя каждый раз Мин замечал в боксе все меньшую и меньшую сумму. — Молодой человек, хотите сделать пожертвование? — сухо улыбнулась женщина, натянув морщины на лице. — Сколько сможете — все пригодится. Время сейчас неспокойное, деткам любая помощь нужна. Юнги не понимал почему бремя помощи больным и слабым пытались переложить на его плечи, разве это не дело государства — заботиться о малоимущих, несостоятельных гражданах? Мог ли Мин стать тем, кто отдал бы последний кусок хлеба, лишь бы кому-то другому стало лучше и сытнее? И если да, то по доброте душевной или из того же самого эгоцентризма — чтобы почистить свою карму перед… А, впрочем, неважно. Слишком много мыслей для такого солнечного дня. Женщина не внушала доверия: лицо сборщицы сморщенное, веки опавшие, тяжелые, пряди волос седые и закрученные, а руки жутко воспаленные, костяные, скорее всего она провела всю свою жизнь и молодость на полях или заводах, выживая. Почему кто-то цеплялся за жизнь как мог, а он и вовсе не хотел жить? — Если не будете делать взнос, то посторонитесь — другим тоже место нужно, — проворчала вторая аджумма, грузная и с суровым взглядом темных глаз. Когда она подошла ближе и скептично оглядела лицо Мина, он сразу понял, что первое впечатление произвел не самое лучшее — наверное она даже подумала, что он какой-нибудь наркоман. Осунувшийся, с сероватым лицом и рыбьими глазами, Юнги и сам бы себя не узнал. После недолгой игры в гляделки, она напряженно произнесла: — Какие-то проблемы? — Тише ты, Чан Лиха. Сначала нападаешь, а думаешь опосля. Вон, вглядись, по нему видно же, что не сладко сейчас приходится… Молодой человек, у вас что-то случилось? Может… — взволнованно начала пожилая аджумма, помахивая рукой, будто зазывая его к себе, — помочь чем-то? Юнги легко улыбнулся и помотал головой. Какой позор: ему пыталась помочь сборщица пожертвований. По плечам начали тарабанить капли дождя, а в носу защипало от желания напиться. Пока женщины суетились, прикрывая рисунки, намокающие за доли секунд, он лишь посмеивался с того, какой он жалкий. — Да вот, умереть хочу, — хриплый шепот почти слился с шумом воды. — Все никак не могу определиться со способом. Это слетело с губ, как сорвавшаяся бабочка-однодневка с лепестка. Просто, быстро. Даже чересчур легкомысленно. Женщины не то испуганно, не то удивленно впали в ступор, а затем - переглянулись. — Такие шутки, молодой человек, до добра не доведут, — сурово вымолвила Лиха, якобы незаметно пододвигая к себе поближе коробку с деньгами. Все-так он не ошибся насчет наркомана. — Простите, — поспешно поклонился Юнги и улыбнулся, вновь почувствовав бесцветную маску спокойствия на лице. — Вот. Он полез за пазуху за бумажником и вытянул оттуда сложенный пополам лист, а после всунул чек в открытую коробку пожертвований, который парой часов ранее обналичил в банке, полностью опустошив свой сберегательный счет. А затем как можно быстрее двинулся прочь, подобно бездомной собаке. Первая аджумма поднесла бокс к лицу, щурясь и подслеповато рассматривая цифры на лежащем кверху листке, когда Мин начал отдаляться от их столика. — Стой! — закричал в спину старческий голос. — С ума сошел? Да тут целое состояние! Лиха, держи меня, что-то сердце закололо... Боже милостивый! Легкий взмах руки поставил точку в этой небольшой сердобольной зарисовке. Завернув за угол и привалившись к стене, Юнги все еще улыбался, когда решил набрать номер, выученный наизусть. — Хэй, Джун, — с энтузиазмом поприветствовал друга мужчина, когда гудки сменились заспанным «алло», — помнишь ты на мое пианино зарился? Да не будь ты занудой… Хорошо-хорошо, только для тебя исправлюсь — рояль. Говорил какой он крутой и что я порчу его, складируя сверху книги и используя как импровизированный стеллаж. Чонгук? А, ну не суть... Хочу оформить в дар на безвозмездной основе. Да какая тебе разница? Ему дают, он еще и недоволен. Придумаешь, что с ним делать, не сломаешься, да хоть малому передаришь... Все! Отказы не принимаются — жду на выходных с грузовиком и пивом. Юнги не хороший человек. Он человек, который прятал концы в воду.