rest in melancholy

«Звук костей все тот же. Так почему он слышится по-другому?» Тук-тук-тук. Ребро. Бух — три на четыре. Похоже на Чонгука: у него больше плохих качеств, чем хороших. Больше грязных секретов. Кидая кости, никогда нельзя предугадать какая вероятность окажется реальностью. И каждая новая черная точка в каждом новом раскладе говорила о больших гранях и потаенных секретах хозяина. В жизни проще — особенно, когда есть ответы. Юнги — шесть и шесть. Прочертив взглядом круг по витиеватой дороге клеток монополии, Мин приложился темечком о подушку дивана. Пара кубиков, куча ярких фишек и все завалено фальшивыми деньгами. Занимательно. На секунду уши заткнул приглушенный, как из-под хлопковой простыни, звон возбужденных криков и смеха — каждый чертов раз, играя в эту игру, они спорили до истерик. Каждый. Чертов. Раз. Разве это возможно? Развалившись на диване в свое удовольствие, Юнги чувствовал себя странно из-за огромных дыр. Пусто, пусто, пусто. Так просторно, что он легко закинул тяжелую руку на спинку дивана, ощупывая кожаную обивку. Джин всегда так сильно орал, чтобы его не лапали грязными руками, оставляя жирные пятна от куриных крылышек. Яркий запах кисло-сладкого соуса стоял в носу. Волосы неприятно щекотали шею, забиваясь бахромой под футболку. Он не стригся уже больше года — излишняя трата времени, к тому же, руки постоянно тряслись, стоило ему взять в руки ножницы. Да и после того раза, когда Джин застал Юнги со слезящимися глазами и побелевшей рукой, сжимающей одно из окровавленных лезвий, ему совсем запретили брать что-то острое в руки. По крайней мере пока он не был на виду. Неприятная склизость воспоминаний побудила в нем желание открыть рот. Почему-то. — Где Джин? — поинтересовался он у суетливой спины Намджуна, которая маячила на границе кухни-гостиной. — Или хотя бы его раздражающий контроль, который разросся до размеров отдельного организма? Это продолжалось уже час. Младший маячил туда-обратно, пытаясь навести марафет их пустому и сломанному на одну ножку столу. Символично. Все же без Джина на кухне, он был слишком растерян, словно турист заблудившийся в поисках достопримечательности, не имея даже предположений где и как хранилась утварь. — Экстренная ситуация — один из студентов в больницу попал. И главное причина такая тривиальная: один пацан расквасил другому лицо в туалете из-за девушки… То есть! Конечно, они мерялись авторитетами. Второй курс — совсем еще подростки. Хотя занятия у них совсем не детские — драки, секс, издевательства над преподавателями… — то, как быстро друг кинул это через плечо с максимально сосредоточенным лицом заставило подозрение вспениться на дне желудка. — Слушай, по логике вещей, стаканы должны быть где-то здесь… Из-за девушки. Что-то когда Юнги сломали руку в переулке между караоке и массажным салоном, Джин не спешил прибегать и порхать вокруг беспокойным лебедем, а тем более — везти в больницу и настаивать на осмотре. Хотя, не трудно догадаться, что дело было в Кегване. В тот год все и всегда сводилось к Кегвану, особенно их со старшим стычки. — Хочешь сказать, что это те уебки, которые петарду на паре кинули? — несмелый кивок Кима заставил кровь и вовсе кипеть в жилах, а слова сцеживаться с языка. — И он их в больницу повез? Серьезно? — Ты же знаешь Джина, он по-другому не может… А здесь что? Ого, неожиданно. Вместо стаканов под раковиной оказалось мусорное ведро. Юнги, честно, не имел ни малейшего понятия в какой из миллионов многочисленных вселенных под раковиной «по логике вещей» могло находиться что-то кроме мусорного ведра. — Знаешь, — задумчиво хмыкнул Мин, ковыряя обугленную дырку в обивке, которую сам же и оставил года три назад, — побитых редко когда настолько цинично называют «экстренной ситуацией». — Заткнись, — закатил глаза Ким. — Как будто ты не знаешь какая он курица-наседка, особенно со своими детьми. Да я и не вслушивался, он тараторил как комментатор футбольного матча. Сказал подготовить все к его приходу, потому что цитата «Чонгук-и клятвенно обещал приехать». Типично. Джин точно шесть и два. — Этот маленький засранец? У него еще хватает наглости появляться на этом пороге? Смеривший его проницательный взгляд не сулил ничего хорошего, как и всегда. Все в этом доме читали Мина вывернутой корешком кверху книгой и хрустели пропитанными солью, потертыми страницами против воли. — Ты сам виноват и получил справедливо тогда. Он всего лишь ребенок, а ты взрослый засранец, — поняв, что Юнги и бровью не повел, Ким шмыгнул носом и все же дал ответ на вопрос. — Я звонил Гуку минут двадцать назад — они с однокурсником задержатся. Их автобус въехал в какую-то иномарку, а та на пешеходный вылетела и людей зацепила. С ним все в порядке, если тебя вдруг это интересует. — Я-я-ясно, — равнодушный тон сказал более чем очевидно — не интересует. День происшествий. Автобус… Если рассматривать, вариант неплохой, но процент выживания высокий. Да и винегретом по асфальту разлететься как-то не очень хотелось. Не эстетично. Ну что это? Рука там, нога тут, голова вообще в канализации. Юнги хоть и пропащая душа, но не живодер — голову и мозг свои любил, они хорошую службу сослужили. — А… Только протянув букву, он осознал, что опять это сделал. Проклятье. Унылый взгляд Джуна не делал легче. На кончике языка начинало горчить от того, насколько хорошо он знал этот блестящий понимаем взгляд. Жалеющий, пытающийся выразить без слов мелкой крошкой сыплющуюся со всех сторон поддержку. Ведь недавно исполнился год, а Юнги до сих пор забывал, что Супамен давно на Гавайях. Глаза расфокусировано мазнули по костям, не тронутым после последнего броска. Одна сторона — та, где значилась единица — полностью была замалевана черным несмываемым маркером. Чонгук, этот несносный ребенок, постарался. — Тебе тоже не привычно? — неловкий гнусавый смех Намджуна заставил поежится от того, как тот пытался растоптать еще более неловкую тишину между ними, когда бухнул на стол две большие миски с попкорном и чипсами, чуть не уронив. — Обычно эти придурки верещали, что уши закладывало. Каждый раз приятно вспоминать, даже жаль, что мы так редко собираемся. Да, Юнги? Парень задумчиво смотрел мимо, жуя сухую кровоточащую губу, и сделал быстрый глоток из банки пива, игнорируя друга. А что если смешать водку и снотворное, например? Набраться так, что отключит до вертолетов над головой. А там рай, ад, нирвана — черт их знает, да и не важно. — Эй, Юнги, — большая красная и чуть влажная ладонь помахала перед носом. — Спустись на Землю уже. Ты нам нужен. «Ох, Джун, если бы ты понимал…» — тяжелый камень давил на сердце, постепенно придавливая и не давая биться. Кому же он теперь нужен? Премерзкий звук заполнил комнату: Намджун громко сморкнулся в платок, а потом потянулся за каплями на столе, чтобы закапать заложенный нос. Тяжело жить без воздуха. Вот только с воздухом — еще хуже. — Ты в порядке? — аккуратно протянул он, начиная как обычно издалека — прощупывая почву. Юнги закатил глаза, уже не способный сражаться с гиперопекой друзей. Но, быть может, это просто пиво постепенно растекалось по венам. — Не превращайся в Джина, ради всего святого. Мне и его по горло. Однако, Ким не переключился, концентрируясь на странности, которую вычленил в поведении: — Ты ни разу не сказал, что мой нос тебя раздражает. Уже, вообще-то, давно не говоришь. Но я знаю, что тебя это чертовски сильно бесит. Ким пнул босой ногой по лодыжке, что, наконец, заставило Юнги покинуть глубину. Жутко не хотелось выплывать на поверхность и хоть немного ослаблять давление спасительных тонн воды. Чуть пролив на подбородок, отчего капли потекли по шее за шиворот, мужчина вновь пригубил из банки потеплевшее пиво. Он перевел потерянный взгляд на прямоугольный темный отпечаток на стене, а затем прикинул все за и против, пока никого нет в квартире. Стоит ли? Или не стоит? Кинуть динамит? Или сразу бомбу? Почему все в этой жизни нужно обдумывать? Анализировать? Подчинять критическому мышлению? Почему Юнги не может просто… просто быть? И почему, сидя перед одним из последних близких друзей, он не может открыть потемки своей души даже на щель? Об этом люди говорили, когда речь заходила о незнакомцах и том, что им открыться легче? Или дело в определенном человеке? Что ж. — Не знаю, как нормальные люди обычно просят прощения, — хриплым голосом зашелестел он в тиши комнаты. — Слово «прости» слишком емкое для всех тех чувств, что гложут изо дня в день. Разве шесть букв могут исправить непоправимое? — полуулыбка слетела сразу же, а после он долго рассматривал серьезное лицо напротив, но в конце концов отвел стыдливый взгляд вниз. — И все же… прости. Обрамленное тусклым светом высокого торшера, лицо Намджуна исказилось в абсолютном непонимании. В глазах пульсировало «что за резкая смена тона?» Он упер обе большие ладони в жесткую ткань кресла, подпирая свои бедра снизу, от чего плечи поднялись вверх. Как будто Юнги своими словами повесил его на плечики, разгладил и оставил болтаться забытым костюмом в шкафу. — Ты к чему это? — вкрадчиво, тихо. Началась игра в сапера. Вообще-то последний год — это было самой частой игрой Кима. Что с ним, что с Чонгуком, что с Джином, что с… Такой вот он — Ким Намджун — стратег и крепкое мужское плечо их скромного коллектива. Самая прочная ножка из всех, самые кристально чистые один на один. Поэтому Юнги всегда так страшно было оставаться с ним действительно один на один. Мин пожал плечами и, несмело поглядывая на него и крутя в руках банку пива, добавил: — Я знаю, ты ко мне очень тянулся. Все еще тянешься. Мне жаль, что мы не стали еще более близкими друзьями, хотя могли. Я просто… я был… «Слишком занят Хосоком» чуть не вырвалось из подвыпившего рта. «Че-е-ерт, вот поэтому я и не хотел вообще открывать рот», — тут же дал себе мысленную оплеуху Юнги. Туловище напротив было очень напряжено. Спина вытянута, мышцы рук под футболкой каменные — очевидные предвестники плохого разговора. — Успеем еще сблизиться, — закинул друг крючок на будущее и тут же пошел в наступление. — У тебя что-то случилось? Ты можешь мне выговориться, Юнги, знаешь ведь. И не только мне, каждый из нас — паззл, складывающийся в цельную картину. Мужчина скривился, замолчал и переваривал с минут десять, но больше пытался свести этот разговор к прямому фитилю, который можно поджечь и спалить дотла одним словом или фразой. Но ему не оставили и шанса: — Мы все равно закончим этот разговор, хочешь ты того или нет. Как банально — все хотели заставить его делать то, чего он не хотел. В этом заключалась главная истина, которую также как и все вокруг хотелось спалить до тла. Залить толуолом и сделать маленький чирк — а потом наслаждаться, как все, что он ненавидел пылало. Он так долго хранил молчание, что собеседник уже стоял около недавно привезенного пианино-фортепиано, мягко потирая клавиши, словно шерстку любимой собаки. Намджун тронул одну клавишу — та издала расстроенный, тонкий звук, затем — вторую. Мелодия из Ходячего замка крепла, пока не превратилась в сказочную петлю, душащую его воспоминаниями. «Крепчает ветер!.. Значит, жить пытайся!» Это было написано на поздравительной открытке в честь поступления на журналистику, а под надписью — рисунок красно-синей буквы «S». Зачем же жить пытаться?.. Тихая, давно забытая мелодия побудила замерзшее камнем в груди сердце дернуться, а страшные хмельные мысли раскрыть внезапно рот: —…вырви все, что не вырвано, истли все, что пульсирует, прости все, что мной не прощéнно, и умертви все, что и так умертвéнно. Внутри что-то безумно клокотало, выталкивая, как тонны нефти из-под поверхности, заложенные внутрь естества, утрамбованные в желудке строки. До сих пор зуд в пальцах и вымазанная в кровяных следах от разодранных заусенцев клетчатая бумажка, вырванная из тетрадки ощущались в руках. Некоторые слова, как бы он ни старался забыть, с месяцами лишь ярче прогорали в памяти сухой листвой забвения. Ладонь вдруг ошпарило тем ощущением ледяного металла. Острого и легкодоступного. Все звуки разом смолкли, только едва различимый отзвук последней ноты висел в воздухе, а после — грохот от закрытой крышки рояля. И наступила такая желанная и мягкая тишина. В какой-то момент Намджун уже оказался сидящим напротив — в любимом кресле. Он поднес скрепленные руки с вытянутыми указательными пальцами к губам и, не отрываясь, глядел. Знакомо. Так смотрели люди на затянутого по шею в болото — не было смысла кидать палку, но они все равно пытались. Локти уперты в коленные чашечки, брови нахмурены, ну не человек, а детективное пособие! Юнги знал друга так давно и хорошо — тот усиленно думал, обмозговывал, пережевывал, а потом вывалил бы эту смердящую кучу перед ним. В назидание. Если Джин просто страдал синдромом спасателя, то Намджун морил насмерть нотациями. В редких случаях ограничиваясь немногословностью. По нему видно, что сразу смекнул — Юнги не шутил. Вот почему он ляпнул это сейчас, пока никто не приехал, и они сидели вдвоем. В противном случае, он был уверен, последовали бы шуточки вроде «да все хотят», «жизнь вообще не сахар» и тому подобное. Мин уже наслушался, не впечатлило. — Не знаю, что ты конкретно задумал, Юнги, но, думаю, лучше спросить... когда? Мин задавил рвущийся из гортани смешок. В этом весь Ким — все по делу, никаких хождений вокруг да около. — Еще не решил. Скоро, — вслух размышлял он. — Рождество во всяком случае встречать не планирую. Монополия перед ними начинала создавать сюр вокруг этой ситуации. Детская игра, с выцветшими картинками отелей и аэродромов, которые каждый из них успел купить не один раз. Город был волнистый, выгнутый и немного вздутый — следствие огромного растекшегося кляксой розового пятна от вина, которое обожал Тэхен, лучший друг мелкого. Фишка зеленая — Чонгука, фишка красная — Джуна, фиолетовая — Джина, оранжевая (и давно похороненная между остальными) — Кегвана, фишки синяя и желтая, которыми никто не пользовался уже год, и… кости. Точно, он вспомнил о чем размышлял, до того как открыть свой несдержанный рот. Все походило на забавную сцену из старых картин. Какое название носил бы их шедевр? «Двое мужчин за обсуждением насущной смерти»? «Исповедь мученика»? Намджун опять молчал, лишь прижимал пальцы к вздутым губам. Юнги знал, почему тот не задавал другие вопросы. Ким умный, сам прекрасно понимал все. Что от балды бы Юнги такого не стал ляпать, да и шутить со столь серьезной миной не в его стиле. Причины… Ким его знал вдоль и поперек, с средней школы почти знакомы. Знал и семейку Юнги, и как тот жил. И все остальное. Догадывался, почему его радугой не тошнило и облачка умиротворенной мордой не вспахивал. Поэтому первичный вопрос — «когда». Завуалированно «сколько времени, чтобы попытаться твою задницу спасти». Громкий стук пакета раздался на все помещение, как гром среди ясного неба. В дверях стоял, смотря на них огромными, блестящими, как два отблеска фары в тумане, глазами Джин. Не шевелясь и, кажется, не дыша. Черт, именно этого Юнги и хотел избежать. Гулко выпустив воздух из груди, он вывернулся, упал плашмя на диван и сцепил руки в замок — объясняться придется долго. Хорошо, что он уже слишком пьян. Что ж. Это был сентябрь. Долгий, изнурительный и холодный. И Юнги очень надеялся, что последний.