rest in melancholy

«От нее так просто не избавиться.        Не выскрести из себя, как золу из печки.        Как бы сильно я ни пытался».        Кроссовки всполохнули мелкие частицы пыли на одной из ступеней, когда он резко затормозил. Носки врезались в стык бетона, больно давя на чересчур отросшие ногти больших пальцев. В последние дни у него не было ни желания, ни тем более сил мыться, что уж говорить об остальном. Задняя часть кроссовок была смята под пятками и вогнута внутрь. Он даже носки не удосужился натянуть, так сильно хотел убежать из своего опостылевшего «дома». Металл перил под влажной, дрожащей ладонью нагревался с каждой быстротечной секундой, крадя остатки тепла из Юнги. Сам же он — медленно хладел, как покрывающийся инеем камень, как потухшее пламя зимнего кострища, как иссыхающий и леденеющий в холода жизненный исток. Как покинутое и забытое жизнью тело.        Даже собственная душа не хотела ютиться в этой издыхающей туше.        О нет. Нет-нет-нет.        Только не это, б-блять.        Резко появившийся комок «помогите» распирал глотку изнутри, как надувающийся резиновый шарик. Почти прорывался цветком отчаяния с длинными крепкими корнями, опутавшими горло изнутри и преграждающими путь задушенному вою.        Невыносимо.        И он двинулся дальше — наверх, к свободе. К освобождению.        Все это ведь и так тянулось за ним шлейфом: шуршащим, отяжеляющим ходьбу, как пара поломанных крыльев. Извечная накидка, волочащаяся по стопам при быстром семенящем шаге.        Тварь.        Шепот, подобно очередному шуму помех, разрывал перепонки изнутри.        Какая же ты тварь.        Этот голос сквозил очень знакомой низкой тональностью, очень въедливой отчаянной ноткой на конце каждого слова, с изморозью хрипотцы поверху и в обрамлении присущей шепелявости.        Просто сдохни уже.        Вдох без выдоха.        Бездушная сволочь.        Икая от невозможности протянуть кислород до легких на каждом коротком вдохе, Юнги из последних сил перебирал ослабшими, негнущимися ногами по ступеням — последние два года это давалось с огромным трудом, но сейчас, когда ему стало немного лучше, становилось почти выполнимой задачей. Сердце отбивало ритм, стреляя каждым ударом точно в висок — быстрей, быстрей, быстрей.        Вся тяжесть жизни, однако, никуда не девалась и ощущалась лежащим неподъемным пластом на плечах. А эта мысль — финальной арией, сумбурной и пронизывающей даже самого черствого бандюгана. Как та, что разделила бы жизнь на «до» и «после»; как та, после которой человек мог получить личную минуту славы — признание миллионов и медаль на груди; как та, что могла стать роковой и окрасить в красный все первые полосы без исключения. Такая всемирная огласка не шла ни в какое сравнение со скудными и скучными студенческими звездочками.        Мам, посмотри, а, мам, видишь? Ну посмотри же, я сам все это сделал! Ты видишь, мам? Мам… почему ты не смотришь?        — Хватит, — с натугой выстонал он, ударив себя по уху, — заткнись уже.        Почему.        На лодыжках ощущалось невидимое давление парочки безменов, что вот-вот собирались пришпилить субтильные конечности намертво к полу. Юнги чувствовал себя бабочкой, которую энтомолог собирался проткнуть булавкой и пригвоздить на картонку, увековечивая за стеклом очередной экземпляр омерзительной коллекции.        На уголках глаз заледенели кристаллами капли невыпущенных слез, щеки горели будто от пощечин. Ах, он ведь и правда ударил себя пару раз на нижних этажах — не помогло, не отрезвило, не привело в чувства. Да и в какие, нахрен, чувства это должно было привести? Мин уже как пару лет механическая кукла с шестеренками внутри и такое понятие как «чувствовать» давно отвергнул. И из словаря, и из жизни. Словно сердце вырвали, а на место него всунули распечатанный на 3д принтере аналог. Айдентика удивительная, но фальшивка чистой воды.        — Блять… — тонкие, трясущиеся пальцы, покрытые потом вцепились в ворот футболки, пытаясь оттянуть. Треск ткани раздался на весь лестничный пролет. — Да что же это такое?.. Блять. Хоть каплю. Пожалуйста. Хоть каплю воздуха…        Выродок, не заслуживающий жить.        Юнги слишком хорошо знал этот голос. Слишком. До тошноты.        Ведь каждый день пытался заткнуть его, покидающий собственный рот.        Перегнувшись через перила и взглянув вниз, мимо бесчисленных пролетов, он почувствовал как мурашки пробежались от загривка — настолько высоко это было. Голова закружилась волчком так резко и стремительно, что он побоялся, что покатится кубарем прямиком с лестницы вниз по пролетам. Благо на горизонте уже возникла впаянная в стену, как окно в светлое будущее, дверь на крышу. Где найти освобождение? Есть ли оно хоть где-то?        Схватившись за ручку и резко потянув на себя, он проскользил по полу из-за заедающих петель, но вскоре массивная дверь поддалась. Железо заворошило камешками бетона по полу, а затем и вовсе потянуло за собой кусок полиэтилена с той стороны. Звон скрежещущего по земле металла на секунду заглушил те истошные вопли, что разрывали голову.        А потом — по-новой.        «Ты счастлив, Юнги?»        Раздув ноздри, он сделал резкий вдох ядовитого кислорода, прежде чем дверь заскрипела дальше и ручка выскользнула из влажной руки. Лишь поставив ногу за порог, Юнги не удержал равновесие и свалился грузной тушей на коленки. Первое, что ударило в лицо — столп мороси из мелких капель дождя, второе — понимание, что вот она, свобода. Упав, Мин порвал штаны и соскреб верхний слой кожи о жесткую поверхность. Мгновенно выступили капли крови и сукровица, но мужчина даже не почувствовал, разрываемый демонами изнутри. В основание ладоней врезались мелкие камушки, раня еще больше. И все еще — Юнги было плевать. Настил крыши был полностью выкрашен в зеленый, яркий и сочный, словно поле хрустящей созревшей травы, но сейчас, под мерклой вуалью уходящего дня, пропитанного слезами дождя, цвет был тускл и холоден.        Смотря на рваную штанину, измазанную в каплях крови, это казалось сущей мелочью, пустяком. И все же…        Губы сомкнулись в тонкую линию, а в носу нестерпимо защипало.        — Господи, — удушенный шепот полился с губ Мина, и он вновь сжал ткань футболки, но уже в районе груди, — когда же все это кончится?        Должно было случиться действительно что-то страшное, чтобы заставить человека, ни секунды своей жизни не верящего в бога, взывать к нему на коленях.        Изо рта вместе с паром уже рвались не связанные ниткой рациональности слова, а чистый скулеж:        — Просто пусть все это закончится… Пожалуйста… Пусть все это…        Внезапно Юнги почудилось, что стыдливый всхлип задвоился. Мужчина тут же скинул все на эхо, желая не поддаваться панике и не желая делить с кем-то сейчас спасительную крышу.        К сожалению, самые худшие опасения подтвердились — на парапете, слабо ограждающем от падения — непредумышленного и умышленного — таких дураков, как Юнги, стоял колышущийся, словно осыпающаяся ветка вишни, силуэт. По размытому пятну, коим его видел издалека Мин, походивший всего лишь на мальчишку.        Он тут же неровно вскочил с колен, отряхнув с них вдавленные, немного окровавленные камушки и собирав остатки сил, а после — пьяно покачнулся от того, что соджу наконец ударило в голову. В растерянности потоптался немного на месте, еще раз попытался отряхнуть видимые грязно-зеленые пятна на подранных штанах, но все без толку. На коленях зияло по две крупные дыры, открывая нелестный вид на разодранную, исцарапанную кожу. Проведя быстрым движением по выпуклости лба, Мин расширенными глазами смотрел на тонкий стан и склоненную в желании скрыться от всего мира голову незнакомца.        Какого черта вообще он тут забыл?        Всего лишь мгновение отделяло их обоих от одиночества. Мальчишку — от посмертного, Юнги — от желанного.        Такого сюрприза от судьбы он никак не ожидал. Разве чертовка имела чувство юмора?        Волосы, как и у самого Юнги, беспорядочно развевались, подхватываемые порывами сильного ветра. Легкая белая блуза с большими свободными рукавами-фонарями мельтешила вокруг тела, как парус лодки в шторм. А фигура, сгорбленная и слегка опущенная к земле, напоминала о готовящемся к прыжку в бассейн олимпийском чемпионе. Скрюченный, словно завитый локон, мальчишка стоял на краю, содрогаясь от внутреннего штормового порыва и не обращая внимания на внешний. И держался за низкие металлические перила.               Совсем как крохотная, сидящая на жердочке и напуганная птичка.        И эти всхлипы, боже.        Надрывные, леденящие естество, почти такие же горькие и взывающие к несправедливости, как и у самого Юнги.        Что делать, мужчина понятия не имел, но это было привычным состоянием, этаким постфактумом последних двух лет.        — Как там нужно разговаривать с этими… кризисными? Черт, это было так давно, — едва слышные слова запинались друг о друга. Юнги неловко глазел в нерешительности, обтирая мокрые, саднившие ладони о бедра. — Не помню, что очкарик говорил… Контакт? Что-то там еще было… А, впрочем,… без разницы.        Все равно я не способен хоть на что-то хорошее. Все равно я опять все разрушу.        Ничтожество.        Каждый раз, когда Юнги, дотошно изучая вопрос, читал сводки или статьи, описывающие состояние депрессии, группы риска подверженные суицидальным поведениям, технологию работы с пытавшимися покончить с собой, всегда всплывала одна простая истина: «Если человек действительно хотел умереть — он доводил это до конца, не зависимо от обстоятельств». Будь там болтливые добровольцы, опытные спасатели, службы быстрого реагирования или целый наряд пожарных с батутом. Все они мнили себя героями, этакими Суперменами без плащей, пока не нашелся бы какой-нибудь умник вроде Мина, который ткнул бы их носом в статистику повторных случаев суицида.        От перемены мест слагаемых сумма не менялась.        Мало просто заговорить зубы, снять бедолагу с крыши или достать из тугой петли. Спасение предполагало за собой пожизненную цепь в виде надзора, ответственности, потому что кому-то всю жизнь пришлось бы прятать от недоумершего бритвы, канцелярские ножи и подозрительные таблетки. Никто в здравом уме не брал, да и не хотел брать на себя такую ответственность, в полной мере осознавая ситуацию и ее последствия. Были ли они, эти супергерои, подлинными? Хоть капельку? Знал он одного героя, который всегда скрывался за спинами жаждущих получить внимание и славу, и где он теперь?        Было бы замечательно, если бы было достаточно просто вытащить котенка за шкирку из стока и выкинуть на улицы, авось сам выживет.        Но это так не работало.        И кажется, Юнги слишком много хотел от людей. А может, изводя себя причитаниями и требованиями быть лучше, стал и с других требовать с три короба.        Что ж, какая вообще разница?        Несмотря на внутренние стремительно растущие сомнения, нога все равно нетвердо ступила, сделав первый шаг и отрезав всякие пути отступления.        Тихо шаркая по скользкой, покрытой размытой пылью и дождевыми разводами поверхности, Юнги бегло осмотрелся: крыша сильно отличалась от той, которая находилась в его доме, напротив. Черт его дернул назначить встречу тут, чтобы отдать деньги. Хотя смена локации наоборот должна была стать отличным решением и отвести этот омерзительный хвост как можно дальше.        Здесь гораздо свободнее, хоть она и не намного больше, а еще пусто. Только пара больших белых вентиляторов около двери, через которую он ввалился, привлекали внимание. На крыше его дома было полно мелкого хлама: какие-то ведерки, пустые глиняные горшки из-под цветов, которые умерли из-за нехватки ухода уже как два года, мягкие игрушки и множество коробок с пластмассовыми контейнерами. Жильцы использовали крышу как второй подвал или кладовку, за неимением места в собственных крохотных квартирках и мужчина каждый раз чувствовал присутствие других, когда поднимался покурить и подумать.        Рефлекторно он попытался заглянуть за чужой силуэт, чтобы рассмотреть свою крышу, но темнело слишком стремительно. Город уже полностью накрыло грозовыми облаками, а ярко-лазурное небо медленно стекало, уступая место черному блестящему полотну. И только неспящие глазницы не зашторенных окон выдавали жизнь соседнего здания и периодически моргали.        Вдохнув поглубже, как фехтовальщик перед завершающим выпадом, он провокационно выкрикнул, пытаясь привлечь к себе внимание и скрывая внутреннюю дрожь:        — Свято место пусто не бывает, ха?        Казалось, парень даже не заметил чужого присутствия, слишком поглощенный своей печалью и внутренней борьбой. И отравляющей пульсирующей мыслью. Той самой, с которой Юнги уже успел сплестись в единый гниющий организм. Наверняка, мальчишка проигрывал в голове, что будет, когда нога оторвется от края. Волна тошноты поднялась из глубин желудка, от чего последний запротестовал сжавшись.        Плохо.        Мин преодолел себя еще на шаг, еще поближе.        Закрыв глаза в борьбе с позорным желанием сбежать и явно не ожидая настолько сильного погружения в себя со стороны незнакомца, хотя правильнее сказать вторженца на свою территорию, Мин повысил голос, где сквозили отчетливые недовольные нотки.        — Что, не летная погода? — еще более громкий крик Мина перекрыл тарабанящие капли. Он шмыгнул носом и ступил еще на шаг ближе, огибая который раз тонкую фигуру взглядом. Ухоженный, одетый с лоском и красивый, словно ангел. И чего им спокойно не живется? — Эй! Не летная погода?        — А?..        Тоненький, дрожащий на обескровленных губах звук. Возможно, последняя нота его жизни, а может — начальная.        «Наконец-то», — с облегчением выдохнуло подсознание Юнги. Первая реакция обращенная только на него, выбитая Мином сквозь тяжесть в собственной груди и густеющий кислород, забивающийся в сосуды.        Очевидное внутреннее землетрясение начинало сходить на нет — парнишка сделал порывистые пол-оборота назад, чтобы обратить внимание на того, кто издавал нежданный, неуместный и раздражающий шум.        Молча, на него уставилась пара огромных бездонных зеркал. И бездонные они были лишь из-за скорби, которая там пузырилась и лопалась словно раскаленная магма. В них таилась бездна. Отчего-то в голове нарисовалась картина, как Юнги смотрел на собственное отражение, когда на стене в коридоре еще висело зеркало. До того как оно раскрошилось кусками по полу от удара, изрезав всю кисть в причудливое полотно Дали. Те же глаза, словно срисованные с него год назад. Та же болезнь, одолевшая не только Юнги.        «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих».        Достав из кармана смятую пачку сигарет, Мин вытянул одну онемевшими губами, чуть не обломав. Он перекатил папироску с одного конца рта в другой, слизывая горький привкус с губ, и плотно зажал фильтр зубами, неотрывно глядя в ответ.        «Смотри. Не отрываясь. Смотри», — словно мантру повторял про себя мужчина. — «Смотри, только смотри на меня. На меня».        Парень, стоящий на краю крыши, был соткан из слов красоты, которые не смогли бы изречь даже заядлые сердцееды прошлых столетий, но безбожно испуган. И слишком очевидно выбивался из общего антуража: в глаза бросались светлая солома волос, выбившаяся белая рубашка, концы которой порхали на ветру, и собирающиеся гармошкой штанины черных брюк на щиколотках на фоне пожирающей ночи.        «Все не так, все в беспорядке. Ты не должен выглядеть так, будто уже прыгнул», — всплыло тут же у Юнги в голове.        А самое главное — абсолютно босые покрасневшие ступни. Мин перевел взгляд ниже, на крышный настил у низкого парапета, и увидел там пару лакированных ботинок, покрытых пятнами мороси, а в углублении одного — скомканный скромный конверт, потемневший и искропленный крошечными каплями, как шкура далматинца.        Ясно все.        — Эй, господин незнакомец, — с вызовом хмыкнул он, совсем безрадостно, и закопошился по дырявым карманам штанин. — Это мой трамплин в светлое будущее. Попрошу освободить место.        Глаза мальчика едва заметно удивленно расширились, и он уставился слезящимися глазами на сумасшедшего мужчину перед собой.        Раздался хлипкий, рвущийся как полоска ткани, шепот:        — Ч-что?..        — Я говорю… плацдарм тут мой для разбежки, а вы весь вид перегородили, мистер… как вас там? — и на всякий случай добавил, чтобы уж наверняка его поняли. — Ищите другое место, чтобы увидеться с всевышним.        Парень моментом втянул прозрачные сопли, которые от его плаксивости собирались уже стечь на пухлые, искривленные в замешательстве губы, и оскорбленно хлопнул себя по груди.        — Что ты несешь вообще! Я здесь вообще-то… вообще-то…        — Зачем?        В ответ — красноречивое молчание.        То-то же.        Он стыдливо опустил глаза, с уголков которых потекли мелкие ручейки, комкая влажную насквозь ткань на груди и кривя губы в отвращении к тому, что так и не вырвалось из него. Подбородок опасно подрагивал, сигнализируя, что еще немного и хозяин вновь впадет в истерику, но Юнги не был уязвлен видом мальчишки и останавливаться или брать слова назад не собирался.        Как и за собственную жизнь, за смерть тоже нужно брать ответственность.        Если посмотреть, это Мину терять было нечего, так что он не скупился на режущие правдой, как острые лезвия, слова — всем доставалось: от родственников до друзей. Особенно друзьям, потому что ближе у него никого не было. Сейчас Мину не хватало ни моральных качеств, ни костей в языке, он ляпал все что хотел и мог, еще и от души, а другие — нет. Ведь зачем человеку, готовящемуся покинуть этот мир, поддерживать хорошую репутацию и лизоблюдить наравне с другими? Куда лучше не прикидываться белой овцой и тыкать всех носом в правду, а люди это ой как не любили.        Он видел, как скисло выражение лица от невысказанного, как плечи ссутулились и пальцы без остановки теребили прилипшие к ногам штанины. А что собственно тут сказать можно?               «Молодой человек, я вообще-то умереть пытаюсь, а вы мне мешаете»?        «Отойдите и не мешайте мне прицеливаться, я собираюсь раскрошить все 207 костей в своем теле, чтобы собрать бинго!»        «Не разговаривайте так со мной, я не хочу слушать грубые слова перед тем, как прыгну с крыши!»        Глупости ведь.        Собственные мысли вызывали истеричный внутренний смех.        Суицидники, они же кто в большинстве своем? Искатели внимания или смертники. На второго мальчишка не был похож, значит точно обиженный жизнью, а такие только ради привлечения внимания к своей особо важной персоне и прыгали. Ну, может на зло еще, вроде «ну и хрен с вами, не замечали как мне плохо, вот теперь смотрите какое пятно от меня осталось». Мин с одним таким познакомился на реабилитации в медицинском центре, до сих пор его ужасную стрижку-горшок и кривые зубы забыть не может. Парень вообще с придурью был — пытался себя убить по пять раз на дню. И вот почему ему всю жизнь везло на всяких… на всяких.        Юнги сделал затяжку вместе с незаметным шагом ближе и просканировал парня повторно, более досконально и полно, боясь ошибиться в своих преждевременных суждениях и первом впечатлении: с голых кончиков пальцев до острия торчащих волосков на макушке. Незнакомец в ответ сложил руки на груди и тоже неуверенно изучал, что было на руку — время оттягивалось, как капля смолы скользящая вниз ужасающе медленно.        На ногах идеально ровные пластины ногтей, щиколотки тонкие с выпирающими косточками. Ноги худые, только над коленями проступали дугообразные мышцы. Бедра скрыты штанами. Осанка идеальная, дощетчатая. Будто парень уже примерялся лежать в гробу. Ладони на груди сцеплены крепко, зло, не подпускающее. И самое интересное: печальное, но вызывающее лицо. Недовольное, со сжатым в линию ртом и раздутыми ноздрями. Кажется, за напускным возмущением пытавшегося скрыть свой страх, стыд и печаль.        Юнги все-таки помешал — ворвался как недостойный бывший в разгар свадебной церемонии и крикнул «протестую». Но даже так, внутри он мелочно радовался, что обломал такому алмазу преждевременный уход из жизни и помпезную кончину. Это доставляло удовольствие — чуть-чуть подгадить кому-то столь золотому.        То, что паренек из высших кругов мужчина не сомневался, наверняка один из чеболей: держался гордо, слегка надменно изгибая брови и кинув пренебрежительный взгляд, после того как слезы подсохли. В повседневности голос наверняка снисходительный. Таких в детстве воспитывали так, будто им принадлежал целый мир. Возможно, так и есть, Юнги не знал, да и вообще ему было ровным счетом плевать на тех, кому было глубоко плевать на него — всего лишь еще одна жизненная закономерность.        Резкий хруст металла прорезал тишину на крыше — жестяная банка спрайта сжалась под ногой Юнги слишком сильно, когда он дернулся еще на шаг вперед.        Заметив поползновения Мина, парень тут же вцепился мертвой хваткой в верхнюю трубку железных перил и вскричал:        — Не подходи! Или я…        — Прыгнешь? Вперед, на одного невоспитанного напыщенного мальчишку станет меньше.        В ответ было только молчание, однако ограждение он отпустил.        Затем раздался не менее громкий щелчок — зажигалка оросила лицо Юнги слабым светом, когда он поджег кончик сигареты.        Чужое выражение лица сквозило неприязнью, а руки были цепко сжаты, напряженные и пришпиленные по бокам тела.        — И так погода плохая, так вы тут еще влаги развели. Разве можно так реветь в одиночестве?        Зацепись.        Сконцентрируйся.        Отвечай.        — Я не-не-не… н-не ныл, ясно?! Мне не положено! — возмущенно повысил голос парень, скрипя зубами то ли от холода, то ли от злости. — Это вообще не твое дело! Покинь крышу немедленно! Убирайся!        Тонкий указательный палец тут же взметнулся и указал на выход.        — Ничего себе, — оскалился невежественно Юнги на властный тон, будто тигр порыкивая на загнанную в угол добычу, — вас родители не учили, что приказывать незнакомым людям — невежливо? Еще и в таком неформальном тоне.        — Как и невежливо вторгаться в чужое личное пространство и отрывать от важных дел!        — Это вы самоубийство так живописно описали? Много чести не находите? — затянувшись и выпустив дым, поблескивающий в свете наливающейся луны, Юнги почти рассмеялся, правда. — Сколько времени вы потратили, чтобы обдумать это? Сколько времени заняло прийти сюда и плакаться, стоя в миллиметре от края? Бездна, знаете ли, не милосердна к тем, кто необдуманно погружается в нее с головой.        — Да какое значение это вообще… — удрученно растеряв весь пыл, парень, безнадежно дернув плечами, закрыл ладонью лицо, на что Мин воспользовался ситуацией и подобрался еще ближе — осталось всего шагов 5 между ними. Если что — он успеет, — Почему я даже умереть не могу в тишине и спокойствии? Чтобы в это не вмешивались? Это нечестно. Это все так несправедливо…        На самом деле он редко обращал пристальное внимание на людей, а влезал в чужие дела и того реже.        Сейчас, однако же, закованный цепями неуклюжей ситуации, пойманный, как муха на липкую ленту, не отрывал взгляда от выразительных черт напротив.        Глаза поплыли по виску вместе с каплей прозрачного дождя, твердость выступающих скул фантомно ощущалась кончиками продрогших пальцев, как гладкая поверхность лунного камня у моря, на котором он сидел в детстве, сбегая на побережье, шея… говорящая с ним каждым сокращающимся вздохом, каждой едва заметной дрожью жил и сухожилий о том, как внутри. Даже ладонь, маленькая и худая, не скрывала наготы.        Залезать в кого-то в очередной раз не хотелось. Обмазываясь чьей-то грязью, кожа начинала сохнуть в разы сильнее, поры забивались чернотой, все стягивало вакуумом снаружи, бальзамируя тело наподобие мумии.        Своей заразы разве мало? Почему обязательно нужно лезть в чужую?        Он ведь не мессия, не мать Тереза, не гребанный…        — Так как говорите вас зовут?        Пара глаз-блюдец горела в ответ, жидкое золото на дне переливалось, а хозяин лишь устало вздохнул. С пониманием — что не отпустят, не сегодня.        Мин ощущал неприятные ползущие мурашки, будто его тайфуном сбило от концентрации эмоций. Парень поправил непослушные пряди, что пытались скрыть всю ту скорбь, накрывая вуалью незнакомца.        — Когда слышишь то, чего не было — это диагноз.        Закатывая глаза и уже начиная разворачиваться от отталкивающей ауры парня — не любитель он острых языков, хотя таковой же сам имел — Мин отошел в сторону. Не на шаг назад — влево, лишь сменил угол обзора, вставая ровно позади мальчишки, чтобы тому было неудобно говорить.        Недовольство поддаваемое стопками алкоголя резко вскипело, как бульон под кожей, так что он не сдержался и сам перешел на неформальный тон:        — Ради приличия мог бы сказать. Нормальные люди так знакомятся. Знаешь… по-человечески.        Нормальные ли они, вопрос, безусловно, риторический.        После долгого молчания и задумчивого ковыряния нитки на рукаве рубашки, собеседник вдруг опустил обе руки вдоль, как висящие бесформенные канаты и развернулся к нему. Юнги уж было подумал, что он и не собирался отвечать — больно снобистый заковыристый персонаж попался. Однако…        — Не думаю, что во мне осталось что-то человеческое.        Вместо ужаса, который должен был забугриться на коже чешуей, Мин смотрел с пониманием и смирением.        Потому что знал и сам.        Растянув влажные губы в улыбке, Юнги затянулся и почти ласково вымолвил:        — Оно и видно — настоящий ангел.        Яркий румянец разлился по щекам как потекшая краска и это было столь красиво, что Юнги и сам уверовал в то, что говорил.        Бормоча под нос от неловкости, незнакомец недоверчиво посмотрел на странного мужчину, стоящего отчего-то на расстоянии вытянутой руки. Разве он был не у выхода? Так просто протянуть руку и попытаться ухватиться за него, но для чего теперь ему держаться? Не было ни одной причины продолжать сражаться, каждый день прорываться сквозь густые тернии. Даже не к звездам, а к простой, обыкновенной жизни, каких много.        Нос вдруг защипало от жалости к себе и стыда, что он такой ничтожный и слабый, стоял тут перед незнакомым человеком и трескался как плюшевая игрушка по шву.        Протянув руку с раскрытой к верху ладонью, Юнги выдохнул густое облако дыма в тьму ночи. Облака уже рассеялись, оставляя после себя мокрые выступы зданий и накрытый ночным балдахином город.        — Иди ко мне, покажу кое-что.        — Ты действительно думаешь, что кто-то в здравом уме подойдет к тебе после этого?        — В здравом ли? — пожимая плечами, Мин все еще держал ладонь раскрытой и ждал.        Так и не дождавшись, он хмыкнул, но не отступил.        Мужчина непрезентабельного вида, еще и с поплывшими глазами, внезапно закопошился в своем заднем кармане. Юлой прокрутился вокруг своей оси, пытаясь догнать собственную руку, застрявшую сзади, а после с восклицанием «о», достал маркер черного цвета.        Старая привычка всегда иметь с собой что-то пишущее сыграла на руку.        — Дай сюда ладонь, — желая подманить парня, скомандовал Мин, выбросив не затушенную сигарету прямо с крыши. — Давай же, птичка.        — Зачем это? — подозрительный прищур говорил, что ему ни капельки не доверяли, а утирающие уголки глаз пальцы, что нужно стоять на своем. — Как ты меня назвал?        Тут же нахмурился мальчишка, насуплено смотря и хлопая влажными ресницами, но Юнги умело игнорировал это и как умелый крысолов вел за собой под льющуюся мелодию из дудки.        — Знаешь, что бывает с любопытными людьми?        — Они слишком рано умирают?        Невеселый смешок на красивых алых губах расцвел так неожиданно, что мужчина чуть не поперхнулся воздухом. Однако быстро взял себя в руки — сейчас не время для непрошенных мыслей.        Именно этого он и дожидался — вспыхнувшего интереса на дне потухших, но все еще мерцающих теплом золота глаз.        Парень молча сглотнул, топчась на месте и с минуту сомневаясь, но после — сполз с возвышенности, чуть не поскользнувшись и хлюпнув босыми ступнями, а после поравнявшись с мужчиной лицом к лицу.        И вот, что хуже всего — Юнги на это дернулся.        Оказалось, что он был чуть ниже, а еще гораздо уже в плечах. Парень долго смотрел на протянутую, покрытую каплями вновь начавшегося дождя руку, раздумывая. Кожа была бледной, а из-за дрожи дождевая вода срывалась стремительно вниз. Он даже заметил, что около ногтей кровоточили оборванные разгрызенные заусенцы.        А затем опустил голову и протянул свою ладонь, гораздо меньшую и более ухоженную, в ответ. Что отчетливо въелось в память — рука незнакомого мужчины была ледяной, слишком холодиной для конца сентября и накрапывающего дождя.        Тот щелкнул колпачком и что-то зачертил, перекрывая линию жизни.        Подняв после к лицу руку, Пак увидел жирные разрозненные линии, складывающиеся в одну цифру — «186».        — Что это? Какой-то код? — нахмурив брови, парень почесал красный нос в непонимании. — Знаешь, я не напрашивался в гости.        — А я и не приглашал.        — Грубиян.        — Тыкаешь мне, дерзишь и это я-то грубиян? Ты — несносный мальчишка.        — Мне двадцать три вообще-то, я уже давно не мальчишка. А тебе, по всей видимости, семьдесят.        Закатив глаза и вновь достав из кармана размокшую от влаги пачку сигарет, Юнги выдал:        — Это количество дней. Столько ты будешь приходить сюда и думать о том, что хочешь убить себя. Если не передумаешь — дерзай.        — Мне не нужно…        — Ага, — перебил тут же Юнги, — ты уверен?        Вопрос в лоб сбивал с толку, как вкрученное силой копье в тушу.        Что-то неприятно кололо от этой фразы, впивалось в органы как зубы маленьких пираний. Ему не стоило произносить это ни одному человеку, особенно таким тоном.        Когда парень замешкался, тот лишь самодовольно хмыкнул, словив незнакомца на тотальной неуверенности. Психолог как-то объясняла им на коллективном сеансе, что большинство делали попытки убить себя необдуманно, под влиянием плохого момента или с затуманенной головой, например, напившись вдрызг и видя звездочки перед глазами, когда и так уставший и угнетенный мозг не мог что-либо противопоставить. И любая мысль, в том числе перерезать вены и прыгнуть с крыши, лишь бы избавиться от себя или избавить всех остальных от своего общества, была отличной.        Юнги был из них.        Разочарование и отчаяние в глазах парня тоже говорило само за себя. Как и красные щеки и слегка мутный, блестящий взгляд, который только с близкого расстояния можно было рассмотреть.        Он поджал обиженно губы и вдруг дернулся вперед, вновь опасно поскальзываясь на мокрой поверхности и едва не упав. В последний момент маленькая рука зацепилась за чужое предплечье, крепко сжав, и, наконец, он почувствовал твердую землю под голыми ногами. Кончика носа Юнги коснулись острые волосинки солнечных волос, и он резко втянул воздух уловив яркие нотки бродившего винограда и дорогого парфюма. А еще то, как приятно прижалось пышущее жаром тело.        То было давно забытое человеческое тепло.        Парень трясущимися руками отнял маркер и нарисовал ту же цифру на чужой ладони, демонстративно подняв вверх.        Юнги не нужно было смотреть, чтобы понимать, что там написано. Интереснее было поддаваться блеску глаз напротив, ведь взгляд разил такой уверенностью и огнем, что мужчина даже растерялся от напора. А сердце безостановочно делало кульбиты. Мина, как ушатом, окатило осознанием, что он упустил момент, когда все-таки нужно было сделать шаг назад.        «Что это за мальчишка? Какого черта я вообще сам к нему полез? Это чревато, надо быстрее от него уйти, быстрее уй…»        — Только если вместе.        Настолько громкое молчание повисло, что даже трель дождя, засквозившего с новой силой, не смогла перекрыть этого. Наоборот, капли лишь сильнее отражали этот металлический огненный блеск на дне чужих глаз.        — Ты ведь заплаканный и пьяный в восемь вечера на крышу не просто покурить вышел, я прав?        Юнги застыл и через мгновение сощурился, но после кривовато ухмыльнулся, покачав головой. Кажется, его тоже раскусили. За шиворот заливались капли, а в нос вновь ударил легкий аромат сладкого спиртного. Глаза путешествовали за крупной каплей, что сорвалась с брови и тянулась по румяной щеке. Ангел с повадками демона… Когда они успели так близко встать друг к другу?        — Это звучит как приглашение на двойной суицид.        — Предпочитаю умереть также, как и живу, — тихо проговорил Пак, разжав напряженные пальцы на побелевшем запястье Юнги, — в одиночестве.        Мужчина ничего не ответил, лишь посмотрел на лицо мальчишки вблизи, отмечая поникший вид, красные веки и ровное дыхание, а затем закинул в рот еще одну сигарету.        — Но раз уж ты подвел меня к очередному краю, то мы будем стоять вместе до конца. Ты и я. Сто восемьдесят шесть дней.        Уже два года он мечтал о последнем дне своей жизни. Прошлой осенью его остановили и судьба вставляла палки в колеса. Но сейчас хотя бы терпеть жизнь будет чуть приятнее, ведь он сможет понаблюдать за переливами золота на дне печальных глаз.        Он все еще хладел. Хладел, как Кай, уколотый в самое сердце.        И эта встреча, отозвавшаяся странным наваждением, ничего не изменила.        Немного, всего лишь мгновение — и свобода.        «Мать всегда говорила, что я имею дурную привычку не доводить дела до конца.        Нужно было покончить со всем еще год назад.        В этот раз я исправлюсь.        Даю слово».