rest in melancholy

«В следующий раз небо разверзлось только на седьмой день. В каждый новый я, никчемный и вымоченный в соках скитания меж людьми, пытался отмолить отведенный грех на дне бутылки. Алкоголь — идеальный проповедник, даже с худшим кающимся». Завывания ветра не оставляли раздолья мыслям — все выглядело хладным и омертвевшим. Каждый стык, каждый неровный выступ картинки мира изводил кривой тропой в понимание: для него здесь не было места. Неясное темное пятно, коим он представал, что пред другими, что пред самим собой в отражении до сих пор не имело формы. Остатки раскрошенной скорлупы с его личности, разносимой спиралями и дугами неугомонного бесноватого вихря мелькали перед глазами словно наяву. Год назад в это же время уже капал первый снег. Склизкий и заставляющий обнаженную душу дрожать. Слишком явственны были воспоминания как беспокойный нагоняющий холода друг отбивался от поверхности крыши, завывая, пока еще один бессмысленный диалог с Намджуном постепенно достигал апогея, а когда пришел Чонгук — зашел в логический тупик. Тупик для Юнги. И не сказать, что нежеланный. Очень даже похожий на молимое прощение. Падай. Падай. Падай. Лежа в своей крови, захлебываясь, не могший дышать сломанным носом, он явно помнил как кололо спину от острых кусков скомканного снега, впивающегося в твердь тела. Помнил как зло на него зыркали черные, те самые, черт возьми, глаза. Черное полотно неба тяготело к нему, будто готовое упасть в руки. Еще одно воспоминание острой иглой втыкалось в мозг — четыре ледяные руки, что пытались поднять с земли, пока он проклинал их. Родные и холодные. И вновь слезы. И вновь он бездушная сволочь. Юнги продержался, балансируя, на канатной дороге мироощущения всего месяц после первой встречи с Чонгуком спустя долгое время и скандала с Джином, а потом — свалился вниз в очередной раз. Пытаясь вскрыть свою боль сквозь кожу и достать как надоедливого нагоняющего дрожь ленточного червя. Не помогло — Джин орал, рыдая взахлеб, а после запер в квартире вместе с собой, пытаясь промыть мозги. В очередной раз. А после полез наверх, к небесам, где его нагнали два друга и пытались выбить дурь. Теперь Юнги просто существовал и пытался понять как отвязаться от всех этих раздражающих… ценителей жизни. Мужчина не любил подобную погоду, да и такие ощущения в принципе — будто тонкие волосатые лапки заматывали в холодную паутину кокона, из которого не было возможности выбраться, требовалось лишь смиренно ожидать, перевариваясь, до самой весны. Не сказать, что каждая осень приносила с собой печаль и тоску, но также, как отпечаток мертвеца, она оставляла свой, уникальный. В прошлом году он даже шанса ждать себе не дал, в этом — против воли был пойман на крючок какого-то мальчишки. Когда же… когда же петля замкнется? Мыслями вновь и вновь овладевал кинофильм с ним в главной роли. Заезженная лента, за которую он ни раз был номинирован на премию как худший человек во вселенной. А на статуэтке величаво красовались выпирающие буквы с золотым отливом: «ВЫРОДОК». И, бесспорно, он знал, кто вручил бы эту награду со снисходительной улыбкой и прошивающим насквозь отрешением взглядом. Это была драма: напичканная терзаниями калеки, обвинениями озлобленного ребенка, поучительным биением большого тихого сердца и лучом хлипкой надежды — увидеть еще хоть раз тепло ******* глаз. В сиквеле — он утонет в золотом океане: живом, дерущемся, сносящим течением и кричащем ударами волн, не имеющий и шанса на спасение. Пошатнувшись, Юнги привалился плечом к стенке лифта, чувствуя сквозь домашнюю рубашку неприветливый холод металла. Он совсем не ощутил покалывания боли от содранной под одеждой кожи о металлический стык — несколько бутылок соджу на голодный желудок сработали заменой морфия. Впрочем, на его шкуре было столько шрамов, что он бы и не заметил новых. Рубцы, свежие раны, изможденная плоть — тело не оставило им места. На ткани наверняка остался черный масленый отпечаток маркера от этих псевдофилосовских цитат школьных романтиков. В его время малолетних хулиганов вычислили бы по подъездным камерам, нашли бы школу по форме, а потом отдали на растерзание дисциплинарному комитету и родителям. Вряд ли бы они когда-нибудь повторили свой проступок. Сейчас их даже искать не станут — общество задыхалось от собственноручно свитой петли равнодушия на шее. «Плевать», «Все равно», «Не имеет значения» — как пузыри поднимались от крупных рыб со дна — политиков и меценатов — и заканчивались словленными мальками у поверхности, что повторяли бульканье короткими «о» и «а», строча в интернете пост за постом. Возможно, это было одним из распущенных узлов — причиной почему он больше не мог выносить свою работу. Фальсификация данных и ложь, прикрытая конструктивной критикой под соусом будто не прошедшего пубертата. Таким грешили все его коллеги, подстегиваемые кнутом начальства, а затем получали либо лавры, либо гневные рецензии критиков местного разлива за долгие недели своих трудов. Хуже всего — дети, которые словно ликаны в полнолуние, обращались, скрипя костями и зарастая шерстью, в монстров, что растерзывали статьи на мелкие ошметки. Хотя, вместе с тем, это и глупо: Юнги был молодым журналистом, заставшим в свое время гражданские перевороты и концерты самых популярных айдолов Кореи с недюжинным опытом за плечами, разве мог он боятся американского оборотня в Сеуле? Простонав от пульсации в голове, напоминающей перемещение тектонических плит под землей и не отрывая макушки от стены, он перевернулся с затекшего бока, уперевшись лбом и правой ладонью в рисунки Киллуа, выполненном в идеальном манга-стиле. В этом доме была тотальная проблема с дисциплиной и охраной, оно и не удивительно, Юнги читал на Naver, что скоро его снесут, чтобы построить очередной торговый центр, напичканный дорогими бутиками. Почти повиснув в вертикальном положении как соломенный человек, он причмокнул сухими губами, морщась от застарелой слюны, исходящей вкусом спирта, сушеных кальмаров и острого кимчи. Сплюнув в угол, он чуть не пропустил, что на губе повисла вязкая нить до подбородка и, покряхтев от тяжести собственного тела, вытер подбородок и потный лоб манжетой клетчатой рубахи. Больше всего ему не нравилась та надпись, что прямо над выходом из лифта. Каждый раз реагируя на разъезжающиеся двери или поднимая голову, чтобы проверить свой этаж, Мин читал про себя, будто проговаривал мантру: «Love is a smoke raised with the fume of sighs, Being purged, a fire sparkling in lovers' eyes, Being vexed, a sea nourished with lovers' tears. What is it else? A madness most discreet, A choking gall and a preserving sweet». Он мечтал забыть язык — и иностранный, и свой родной — лишь бы не понимать ни грамма смысла с этого потянутого пылью эпох малостишья. — Разве мало в жизни тем? — бормотание не слушающихся губ, которые пытались охватить тонкий кончик сигареты из пачки словно дыхательную трубку с кислородом, перекрывалось дребезжанием лифтового механизма сверху. — Их ни счесть. А все любовь… все про сраную любовь… на ней свет клином что ли сошелся? Картина ночи недельной давности опять невольно прорезала веки изнутри, а тонкая фигура то застывала, то двигалась, как запущенный бумеранг: подходя к краю крыши, а после вновь спускаясь с него. Перед глазами стояло жидкое золото янтарных глаз, которое он впервые увидел не так давно. Так красивы и так безжизненны… Завораживающе. Он поморщился и с силой смежил веки — настолько сильно хотел избавиться от наваждения под ними. Внутри кабины стоял запах тепла и алкоголя, свет мигал каждый новый этаж, будто был взбудоражен тем, что же его ждало наверху. В противовес Юнги. Темя повторно стукнулось о стенку с глухим ударом, а сигарета упала под ноги, тут же затертая кроксом, когда лифт причалил на нужный этаж, но все было ни по чем. Поломанные не ломались вновь — лишь немного бренчали костями. «Отличное начало, — нервозно заметил Мин, когда потащил из пачки уже вторую сигарету, — нужно держать это в голове и может я перенесу эту ночь, не сблевав под ноги пацану». Хотя… с чего он был так уверен, что его ждали наверху? Прошла целая неделя, наверняка этот мальчишка уже поменял крышу или осознал, что впал в порыв или… думать, что мир лишился этих будоражащих глаз совсем не хотелось. Однако, пьяный мозг даже успел сделать набросок — бездыханное тело над коркой крови у основания дома. Все это домыслы, конечно, Юнги понятия не имел чего ожидать и ждать ли вообще чего-то. Он был пьян и сумасброден, и мысленно нес околесицу которая липла к языку вместе налетом соджу. Скорее всего он посетил бы свою обитель, где делил тоску надвое — кровяной кусок себе и кусок ветру — после же, представил бы в очередной раз как ступал за порог жизни, теряя остатки тепла с последним вздохом, и отправился бы домой, вновь не сумевшим и несостоявшимся самоубийцей. Удивительно как сильно он впал в панику в прошлый раз — выбрал лестницу, чтобы подняться на крышу, вместо комфортабельного и быстрого лифта. На самом деле ему необходимо было чувствовать под подошвой твердую землю, это отрезвляло. Утерев краем старой рубахи подтек под носом — порыв холодного ветра все-таки забрался под шиворот — мужчина подтянул резинку треников и глянул вниз, оценивая внешний вид. Носки намотаны поверх штанин (одеваться в темной квартире было совсем невмоготу), кроксы с грязными фигурками супергероев Marvel и DC на каждой ноге, а под клетчатой рубашкой белая футболка с огромным коричневым пятном на впалом животе от пива. Было плевать, что подумал бы (если бы пришел) новый знакомый, да и подумал ли бы что-то в принципе. Он же не на смотрины шел, верно? С насмешкой над самим собой Юнги хмыкнул (до чего он вообще дошел?) и тут же поморщился от того, как больно шипы врезались от силы хвата в ладонь. Смотря на то как вокруг заостренных шипов набухала плоть и из маленьких проколов сочилась кровь, он невольно опять улетал в свои мысли. Красные багровые закаты, выбор каждого и клеймо на всю жизнь. — Долбанный веник, — тихое бормотание поскакало вровень с режущими звуками лифтового механизма. Когда он, наконец, вывалился на последнем этаже и следом, громко сопя и дыша через рот, прошлепал по лестнице, то сунул в карман руку в поисках зажигалки, чтобы занять себя чем-то, отвлечься. Заплетясь в ногах, он оперся поясницей на перила, все еще пытаясь держать голову вертикально и найдя спрятавшуюся чертовку в дырявом кармане штанины. Возможно, не стоило столько пить перед приходом сюда? Какого хрена он волновался, Юнги сам понятия не имел, но это странное щекочущее ощущение зарождалось в ноздрях и доходило до самых пяток. Бр-р-р-р. Распаренную и разгоряченную алкоголем кожу хлестнул промозглый порыв ветра, в момент когда мужчина распахнул дверь. Он поежился, и плечи невольно подтянулись к ушам. Крыша встретила привычным шепотом ночных болтливых улиц. Они ведали с порога как проводили последние угасающие часы вечера перед ночной убаюкивающей мелодией — шуршанием шин, миганием фонарей, звонким стуком каблуков чьих-то туфель и тонким блюзом ускользающего света. Провода нависали над городом гроздьями: объемными, заковыристыми и запутанными. Сеул всегда был похож на большой клубок, а Юнги всегда в нем терялся, как пятилетний ребенок, брошенный матерью в парке аттракционов. — И правда тут… — сквозь дымящуюся сигарету удивленное восклицание вышло смазанным, почти булькнувшим. Около края стоял знакомый незнакомец. Смертельно красивый незнакомец. Иначе язык назвать и не повернулся бы — все такой же ровный стан, прямая, словно доска, спина и очерченные выступы фигуры. Черное классическое пальто не скрывало угловатого тела, наоборот, подчеркивая каждый худой выступ. А под ним — еще более классическая рубашка, белее первого снега, и прямые брюки до оголенных щиколоток. Тоже белые. Утонченный и завлекающий. Ангел. И лишь пока никто не видел точеная фигура сникала — превращалась в сгорбленную спину и опущенную голову. От знания, что он такой возможно только при Юнги, почему-то хотелось расправить плечи, выпятить грудь и горделиво вышагивать. И все-таки гордыня никуда в нем не подевалась как бы сильно мужчина ее не вытравливал. По крайней мере, на этот раз он был обут. Когда Мин подошел ближе, то идеальная картинка треснула при первом взгляде на полы пальто. Шерсть. Белая или персиковая та слишком выделялась на черной ткани, и в таком количестве, словно об него терлись как минимум десять кошек. Много белых волосков намертво приклеились понизу, потом глаза проскользили выше — на правом рукаве было то же самое, даже хуже. Было интересно, имел ли этот парень домашнее животное или грешил снисхождением к бездомным кошкам. Черт, какого хрена его это вообще волновало? В своем интересе к чужой одежде он пошел дальше: воротничок, белый и накрахмаленный, смялся и пошел темными заломами, с обратной стороны рукава виднелись катышки, носки туфель были сбиты и выкрашены уже не один десяток раз, а спутанные волосы будто не расчесывались с самого утра. Все-таки человек. Мин даже не знал как звали этого парня. И все же имел слишком много мыслей о нем. И все же в сознании противной фальшивящей скрипкой протянулось: это, должно быть, судьба. Могло ли так быть, в самом деле? Наверное, он бредил под таким количеством спиртного, потому что в груди вдруг сердце захолонуло с болью. Вдох — с натугой, как если бы он тянул кислород через поломанную кислородную маску. Если бы он мог вскрыть грудную клетку, если бы он мог достать это грохочущее сердце, Юнги предпочел никогда бы не допускать даже мысли о том, как одиноко выглядела эта спина. Расстояние от края — пятьдесят сантиметров. Расстояние до сердца — бесконечность сантиметров. Почему это должен был быть он? Почему Юнги не мог просто уйти? Мужчина слабой поступью прошелестел до середины крыши, а после сразу к нему — встав поодаль, но достаточно близко, выпустил густое облако после долгой затяжки и подал хриплый голос. Он надеялся, что звучал не слишком набравшимся, концентрируясь на правильном произношении слов. — И снова здравствуй. Парень резко развернулся, шваркнув оксфордами по зеленому покрытию, и сделал неуверенный, но предсказуемый шаг вперед по инерции, ведомый чужим присутствием неподалеку. А глаза — звездная ночь. Мягкий лунный свет отражался в них с такой любовью и нежностью, будто не было иного места, где было бы также хорошо и уютно сиять. На чужом лице застыло странное выражение: глаза широко распахнуты, но брови хмурились, а сухие губы слегка выпучились вперед. Почему он так смотрел? Словно… осуждающе. И в подтверждение — выдавленное с едким пренебрежением: — Ну привет. Он уже не ждал, что Юнги придет или, напротив, ждал слишком сильно? Ах, черт, верно. Чертовски верно, Юнги нарушил чужие планы, когда пресек чужое желание скинуться с крыши. Более того, взял с него слово, заключив негласное соглашение о самоубийстве (о его несостоятельности), тем самым сделал нечто невероятно опрометчивое — привязал к себе. Мы в ответе за тех кого приручили, вот же придурок. — Что, птичка, все еще так сильно лелеешь мысль о свободе? Воспарить и освободиться. Как там было?.. «Отчего люди не летают так, как птицы?» А ведь и правда — отчего? — заплетаясь языком, он нес и нес свои мысли, мазнув рукой ввысь, словно она хоть чуть-чуть была похожа на рывок птицы. — Здесь не высоко да и вид так себе. Лучше купи билет на Башню Намсан — помпезно и сразу насмерть. А то перспектива быть овощем, отягощающим жизнь другим, никого не прельщает. Ну знаешь — все эти слюни и утки, бр-р-р-р. Линия пухлых губ едва заметно дрогнула в полуулыбке. — Смешной ты, — с мягкостью в голосе изрек парень и спрятал розовый от холода нос в воротнике. — Не смешнее того, кто хочет скинуться с крыши. Они толком не знакомились в первый раз и всего пару минут виделись во второй, но Юнги так сильно хотелось поддразнить его. По-другому не получалось, им придется признать, что они оба ненормальные. Особенно обстоятельства, при которых они познакомились, выходили из ряда вон. Парень склонил голову к плечу в немом вопросе. Оценивающе гуляющие глаза, так и пылали не добрым огоньком от непонимания, как бы говоря «он это сейчас серьезно?», а после были вытеснены резко вспыхнувшим фейерверком раздражения. — Такими темпами я буду примеряться как лучше скинуть тебя от сюда, — вскинув тонкую бровь, он сложил руки на груди жестом неприступного ребенка. — Удивительно как ты дожил до своих лет с таким острым языком. Вообще, не имеет значения, где умирать — итог один. И, опережая твой вопрос (зачем же тогда я пришел), я пришел сказать, что не стоит лезть в чужие проблемы. Особенно, когда своих чрез меру. То, что они делали было странным. И все же, от Юнги не укрылось это: маленький дрожащий выдох, направленный в сторону. Выдох, который делают после пересечения линии финиша; выдох, который испускает хозяин ретривера, который почти напрыгнул и поцарапал чужую машину; выдох, который делают родители, когда припозднившийся ребенок, наконец, приходит домой. «Так ты и правда ждал меня?» — билось в голове сильно и хлестко, как выброшенная на берег рыба, отчего голова нещадно гудела. Захотелось вцепиться в собственную грудь и театрально охнуть, падая на землю от жалящего взгляда. Возможно, этому мальчику и хотелось казаться взрослым и серьезным, но прошибающий каждую клетку озноб был на лицо. Лишь немного расправив губы в улыбке, Мин почесал шею в приступе смущения, стремительно (боясь передумать вообще-то) подошел к парню вплотную и сунул свой подарочек под нос. — Что это? — сдвинутые брови на переносице, показали легкую тень морщины на лбу, когда незнакомец отшатнулся. Тонкой пленкой лицо покрыло изумление. Букет? На пробу, как ребенок впервые увидевший большую пластмассовую пирамидку из разноцветных колец, пальчики тронули цветы. Чересчур ласково, на взгляд Мина, кончики касались пышных белых лепестков. В каждом движении словно бултыхалось на дне «красиво». Лепестки — бархатные, мягкие, такие же как этот склонивший голову и сгорбленный мальчик, на которого сверху смотрел Юнги. Их рост был почти одинаковым, но тот, стоя подле Юнги, словно был маленький и хрупкий. Беззащитный, оголенный и… Проскользив взглядом по не скрытой косточке запястья, он запнулся тут же сжав челюсть, и как по цепной — кулаки. Ладони вновь ужалили острые колючки стебельков. И сломанный. Дым семенил меж облаками словно парящий воздушный змей. Змей должный быть ярким маяком, вился серой безликой лентой. Запах холода облегал словно вторая кожа, а сигаретный яд забивался внутрь носовых пазух, щекоча. Спеша увести взгляд, он нечаянно шаркнул ногой, привлекая внимание к голым ступням в повидавших виды кроксах. Закатанные штанины широких джинс открывали нелицеприятный вид на увитые синяками лодыжки. Юнги сам к себе не отличался бережливостью, так с чего бы ему справляться о здоровье других? Тем более незнакомцев? — Погребальные цветочки, — пожимание плечами вышло дерганным, слишком неловким и отличным от того, что задумывал Мин, поэтому по щекам прошлась легкая рябь румянца. — Прости, венок некогда было заказывать. Да и это чересчур пафосно, тебе не кажется? — Тебя не было семь дней. Разве не нашлось времени? — с укором прилетело сбоку. Птичка-то с характером, не доглядишь — клюнет в темечко, что все мозги взболтаются. А в глазах вызов: «где ты был?», словно он ушедший в загул муж, а это его ненаглядная ревнивая женушка. Юнги почти рассмеялся в голос, правда. — Мне очень льстит, что ты считал дни без меня, хотя я и слышу легкий упрек в твоих словах, — лукаво стрельнул глазами Юнги, отодвинув от губ сигарету и выпустив очередную порцию дыма. Стряхнул пепел на покрытие и уперся руками в низкое железное ограждение. — Насколько далеко зашел? Минуты? Секунды? О, или даже милис… — Я не стану принимать от тебя хоть что-то, — Юнги не удивился быть перебитым, видя как отчаянно новый знакомый пытался скрыть ту же неловкость, внезапно выросшую между ними изгородью, смеряя коллегу по духу недовольным взглядом. Он не был уверен в правильности слов, но уперто стоял на своем, как подросток спорящий с родителями, — включая жалкие, ничем не прикрытые попытки в помощь. Она мне не нужна. Врать тем, кто хотел помочь — неблагодарное дело. Врать себе — тем более. А вслух лишь: — И все же, ты еще здесь. Ресницы судорожно затрепыхались в слишком очевидном подтверждении слов. «Лжец. Лжец. Лжец». Скандировал собственный мозг. Юнги настолько легко бросил это, что повторно передернул плечами от холода, самому странно, как в обществе этого человека легко было кидаться словами. Не было нравоучений, не было натянутой струны внутри и шепота: «держись, держись, скоро это кончится». Лишь легкое волнение от того, как юноша поддавался на провокации и мило реагировал, ершась, хмурясь или пряча нежно-розовые от смущения щеки. Что несомненно прелестно оттеняли бурлящее золото глаз и мертвенную бледность роз. — И что с того? — То, птичка, что ты слишком очевиден. — Не зарывайся, — исподлобья эти глаза выглядели еще завораживающей. Блестящие опасным блеском, словно парочка черных ониксов. — Просто интересно, что выйдет из этого. Из… нас. Забавно, но скул коснулся мягкий алый туман и парень нервно отвернулся. — Разве у нас есть какие-то иные пути? — задумчиво протянул Мин, следя как чужие губы терзались зубами. И правда — не было. — Дорога одна, мы оба уже свернули на нее. И, уж извини, но ты не похож на любителя экспериментов. Скорее на жуткого планировщика и аналитика, все должно быть просто и по полочкам. В том числе и собственная смерть. — Невозможно распланировать собственную смерть. — Да-а-а? — едва сдерживаемое веселье тянулось по интонации клейкой патокой. — А конверт в твоих ботинках сказал иное. В любом случае ему удалось посадить парня на крючок. Или все совсем наоборот? Кто же кого в итоге выловил и подсек? Впрочем, не смотря на хмельные разглагольствования — прошлой осенью Юнги сделал ровно то же самое. Распланировал. Раздал ценные вещи, опустошил свой счет, выкинул мусор и даже грешным образом пытался извиниться, но все в пустую. Опять же, нерадивая парочка друзей-вредителей нарушила все его планы. Подумать только. — Держи, любитель судить книгу по обложке, — закатил глаза парень и наклонился, чтобы поднять что-то с покрытия. — Приемлю исключительно обмен. Лучше налегай на это, а то от тебя жутко разит. Кто-то не очень любил оставаться должным, подметил Юнги про себя, как в словах, так и в вещах. А затем ощутил резкое, скрежещущее ускорение сердца. Бу-бум. Бу-бум. Бу-бум. Словно топот невразумительного стада буйволов, что рассекали дикие прерии. Сердце брало разгон, тщетно пытаясь разорвать изнутри грудную клетку. Ох, Юнги действительно предпочел бы физическую боль той, что разгоралась внутри каждый раз обугливая сердце. Протянутая жестяная банка холодного кофе была похожа на оазис среди засушливого климата современности и внутренних неизгладимых заломов, в которых он погрязал, как в зыбучих песках. Видимо, банка была добыта из автомата на первом этаже кондоминиума. Юнги часто грешил такими в средней школе, когда сбегал с уроков в компьютерный клуб с Хоби. Лет пятнадцать назад. Сейчас он с особым энтузиазмом налегал только на два напитка — соджу и пиво. — Неравноценный обмен, — со смешком заметил Мин, все еще немного удивленно принимая что-то этих рук, изысканных и нездешних, как дорогой хрустальный ангел, которого подарили родителям на стеклянную свадьбу. Название, впрочем, как и подарок себя не оправдало — чистоты и прозрачности в этих отношениях не было никогда. Ладони опять приковали настырно внимание: маленькие и жалящие теплотой, только тонкие полоски старых, едва видных глазу полосок да лиловое пятно на косточке большого пальца смущали, а кончики пальцев отдавали слегка розовым, будто он только что рисовал мелками на асфальте причудливых животных. Мило. — Тебя никто не спрашивал. Не очень мило. — Вижу у тебя тоже язык хорошо подвязан, — не сдержанный смех Мина заскрежетал хрипотой в тихих вихрях ночи. — А еще это будто имеет скрытый смысл, что-то вроде тайного способа меня подкупить. Выглядит как взятка человеку, которого через секунду ты попросишь совершить непоправимое. Что-то вроде «убей меня, а труп спрячь» или ты из тех кто накидывает пожелания? «Похороните меня за плинтусом»? Last day of my life? — Это что, из песни? — Да, «The Rasmus». Там было немного не так, но в угоду своей триумфальной мысли я перекроил эту строчку. Ты не против? Темноволосый с безнадегой закатил глаза, бормоча неразборчиво что-то похожее на «придурок» и обнял себя руками из-за навевающего волнами прохлады ветра. — Я знаю у них только «Livin' in a World Without You». И то, потому что наша горничная включает ее, пока моет кухню. — Еще лучше, — совсем прыснул от смеха Юнги, развернувшись телом к парню, но все также опираясь локтями на железный заборчик, — хочешь сказать, что я был не прав? Признаюсь, немного занесло в рассуждениях, но сам смысл, знаешь… кх-х. Мужчина провел по шее сделав видимый круг на конце и расслабил голову, болтая ей как собачка-кивалка на приборной панели машины. Длинный жест руки вверх и вот он — висельник — во всей красе. Мимолетная тень веселья коснулась уголков невероятно красивых воздушных губ, но схлынула так стремительно, когда он посмотрел вдаль, на темный скрывшийся город и нависающее над ним куполом серости небо, что это заставило Мина вздрогнуть и самому попустить веселое настроение. Зажевав солоноватую губу в задумчивости, Юнги тихо опроверг чужие уже сформировавшиеся мысли: — Я вообще не умею шутить на самом деле. Просто сейчас очень пьян. — Я заметил, — тихий шепот словно отмачивался в озере тоски, она из парня так и лилась неприкрытым водным потоком, как световые волны от горячей звезды — солнца. Что бы Юнги ни говорил. — То есть… — тяжелый вздох покинул грудь резко, как из насоса для накачки колеса, — я обычно не шучу и тем более не смеюсь над подобными шутками. Но сейчас… — взгляд коснулся лица освещенного огнями и покрытого пылью лунного света. — Да неважно. «Сейчас мне хочется рассмешить тебя», - пульсировало в голове надорванной кровоточащей веной. Что недостижимого на конце этой фразы? Чтобы скрыть заминку он щелкнул открывашкой и пригубил из баночки кофе. От свежего воздуха стало лучше, от кофе — совсем отлично, а от такой компании… Вряд ли ему стоило классифицировать и спотыкаться на этом — они оба нежильцы. От кофе на губах тут же зацвел вкус ностальгии и Юнги, все еще пошатываясь от количества выпитого, словно укутался в это чувство. Ему было хорошо от того, что этот парень был рядом — он не чувствовал раздражения как обычно когда кто-то навязывался и бесил одним присутствием. Юнги нахмурился, овеянный порывом мысли, а затем неотрывно проследил как мальчик прижал к груди букет и пробежался по каждому бутону ласковым, саднящим, как больное сердце, взглядом. Аккуратные пальцы в полосах старых шрамов с такой нежностью касались лепестков, что стыдливой мыслью Юнги захотел оказаться на их месте. Как же, черт возьми, этого хотелось! Как бы эти пальцы дотронулись до его щеки? С такой же лаской? Горячие ли они или уже немного теплые от долгого стояния на улице? Наверняка, горячие… В прошлый раз он были такими. Стали бы они водить по выступам лица и неровностям кожи или замерли бы на одном месте и легонько поглаживали? Хотелось простого человеческого тепла. Но стоило ли тратить время на мысли о чужих пальцах, когда твои собственные были окроплены кровью? Резкий звук звонка заставил прервать наблюдения и быстро отвернуться в смущении, вновь закурив. Юноша смотрел на телефон добрых секунд десять, словно отмеряя гудки про себя, прежде чем проскользил негнущимся пальцем по экрану. — Да? — голос был тих и слаб, он очевидно не ждал от этого человека звонка. Будто не хотел рушить этим разговором ту тишину, что ширмой скрывала их от мира. — Прости, что не позвонил раньше. Прости. Я знаю, что обещал, знаю. Прости. Слишком много «прости» для одного короткого диалога. На секунду стало интересно, кто это. Но Юнги быстро попустил эту мысль, как взбунтовавшую и бьющую копытом лошадь — весь его опыт с девушками, кроме Ынхи, даже косвенный, всегда кончался плачевно. А потом он заметил как парень резко покосился на него, после опустив голову и прикрыв глаза челкой, как провинившийся младшеклассник. Мизинец нервно тер краешек корпуса телефона, а голос вдруг стал еще тише на несколько тонов, совсем растворяясь между ними. Как будто кто-то мог осудить его за то, что он собирался сказать. — С другом. Выпиваю. Это заставило внутренне смеяться. Такой плохой лжец из него был, но видимо собеседница поверила, раз разговор перетек в более дружелюбный тон — парень поинтересовался ела ли она и как прошел семинар. Телефон оказался зажат между плечом и ухом, а пальцы вновь утонули в мягкости цветов, теребя белые лепестки. — Да нет же, — внезапно голос взвился до предельно высокого, а по щекам прошлась рябь румянца, — правда выпиваю! Почему ты мне не веришь? Юнги не смог сдержаться, к тому же будучи пьяным, поводья контроля медленно ослабились. Он вдруг рассмеялся в голос, но тут же был перебит маленьким непреклонным пальчиком. Подушечка юрко и мягко прижалась к чуть влажным губам. Теплая, мягкая как флис. Это заставило замереть, прислушиваясь к биению собственного сердца и тихому шепоту, адресованному незнакомке. — Ты… Стоило ему попробовать что-то выдавить, как вместо пальца звуки изо рта затормозила целая ладонь. Стало горячо. Как в пекле. Но он не хотел прерывать это, даже под таким недовольным взглядом. А потом разговор, о каких-то далеких подготовках, экзаменах и практиках, сошел на нет и парень со смущением и легким неверием к своим действиям отдернул ладонь, спрятав в карман, словно краденую брошку. После этого юноша долго молчал, пустым взглядом пялясь на цветы, а Юнги смотрел на хрупкие черты лица, казалось способные осыпаться трухой от одного касания. Что-то странное было в этом лице, что-то знакомое и незнакомое, что-то близкое и далекое. — Хватит уже так странно на меня смотреть, — пробурчал парень, пряча покрасневший от холода кончик носа в цветке и вдыхая сладкий запах. — Просто ты похож на кого-то, — с ленцой протянул Мин и перевернулся, чтобы расслабленно облокотиться спиной на ледяные трубки металла перил. — И на кого же? Не найдясь с ответом, он просто пожал плечами. После минутной паузы, мальчик горько усмехнулся и тихо изрек: — Обычно мне говорят про очень красивое лицо. Или просто, что я красивый. — Нарываешься на комплимент? Зря, потому что… Его обрывает резкое, подгоняемое взмахом головы и немного безумным блеском в глазах: — Ненавижу это слышать. Хмельно щурясь и выдохнув новый поток дыма, Юнги наклонил голову. Красивый мальчик в дорогой одежде не любил слышать, что он красивый. Интересно. — Отчего же? Нравятся комплименты поизысканнее? — Мне всегда говорят это мужчины. Взрослые мужчины. И имеющие высокий статус — таким не скажешь «мне не интересно». Приходиться выслушивать их жеманные ужимки и терпеть масляные взгляды. — Так не слушай. — Это не так работает! — вспыльчивый выкрик тут же сменился поджатыми в сожалении губами. И вновь спрятанными от него за черной челкой золотыми омутами. — Ты не понимаешь, что значит не иметь выбора. Быть должным находиться там, где не хочется, общаться с теми, с кем не хочется и делать то, что заставляют. Поняв свою резкость и оплошность в виде вылезшей, как пена из кастрюли, правдой, юноша быстро поспешил свернуть эту тему, накрыв ее простыней новой. — К чему цветы? Это подарок на знакомство? Или пытаешься таким образом подкатить ко мне? Не поверю, что здесь нет скрытого подтекста. — Нет уж, увольте, — развязно хмыкнул Мин. — Язвы не в моем вкусе. Только если открытые желудочные, от которых останется жить от силы месяца два-три. Точно, забыл! Так лучше? Он ловко потянул одну розу из букета и бросил вниз прямо под ноги. Вдвоем они следили как тонкий цветок недолго крутился в полете, прежде чем упасть на зеленое покрытие. Смотрелось это совсем инородно. Молодой человек перевел взгляд, полный чего-то нечитаемого на Юнги и смотрел как тот жадно поглощал табак. Какая это уже сигарета по счету? Он даже не заметил как тот закурил. Букет в тонких, дрожащих руках такой пышный и очень правильный. Роз теперь четное количество. — Красивый букет. Спасибо тебе за него. Только мне больше по душе красные, — он сделал шаг вперед, что заставило Юнги напрячься всем телом, и смотрел как колыхались от порывов ветра переплетенные между домами провода. — Где ты был столько дней? Сам как выразиться «посадил на крючок» и сам пропал. Не думаешь что это, как минимум, невежливо? А как максимум — мне хочется тебя прибить. Юнги рассмеялся, словно ребенок, забывший что такое веселье. Лучшая защита — нападение? Протянув слегка трясущуюся ладонь, с черным ребром, он мягко подцепил кончиками несколько выкинутых ветром прядей, а затем чуть придавливая заправил за красное и очень холодное ухо. Длинная серьга с пером покачнулась, блеснув. — Тебе ли говорить о вежливости, птичка? — задумчивость отягощала, но выкорчевать с годами ее так и не вышло. Потягивая табак, Юнги смотрел на противоположную крышу и сказал медленно, с расстановкой. — Ходил по крышам в округе, присматривался. Вдруг для нас есть более подходящее местечко. Юноша очередную шутку не оценил. Как и откровенное вранье. Прошло целых семь дней с их первой встречи. «Не смотри так на меня, умоляю, даже если бы и хотел, я не смог бы сказать, что пил все это время», — умолял мысленно он, а после стыдливо прятался за сигаретным дымом, вжимая пальцы вместе с сигаретой в пропитанные ядом губы. Юнги сам порядком удивлен, что этот парень был здесь. И эти глаза все так же прекрасны и завораживающи в своей печали. — Ты здесь живешь? — зажевал он в вопросе свою, скрывая оплошность и чертя мелом границу между правдой. Парень покачал головой, но ответа не дал. Обиделся? Серьезно? Но после нескольких минут нависшего грузными ветвями ивы молчания, все-таки бросил в ответ: — А ты сам-то где живешь? Грубо, с ноткой того самого раздражения, испытываемого к людям, с которыми у вас имелись непогашенные обиды. Мин ткнул пальцем в противоположное здание. — Там, — рука указала на крышу напротив. Тот дом был немногим ниже, но многие окна отсюда были хорошо видны, а сразу за ним простиралось кишащее людьми ущелье города. — И что тогда ты здесь забыл? — скептически поднятая бровь намекала, что это глупость какая-то. Зачем приходить на другую крышу, чтобы умереть? Еще раз затянувшись, мужчина растянул уголки губ в улыбке от того, насколько этот парень походил на мальчишку. Имея черты той самой детской непосредственности, обижаясь и отрицая ложь, он стоял плечом к плечу рядом с Юнги нахохленный словно маленький недовольный птенец и насупленно дышал сквозь нос. А губы так сладко надулись, что хотелось провести по ним пальцем, проверить настоящие ли они и насколько мягки в сравнении с кончиками пальцев. Закусив губу, он почесал шею от очередных непрошенных мыслей и попытался дать ответ хоть на что-то: — Год назад я хотел спрыгнуть с той крыши, с крыши своего дома, но один из придурков, зовущихся моими друзьями, снял меня оттуда. Стащил за шкирку, когда пришел наорать на меня. Мы подрались, хотя, если быть честнее, он меня не по-детски отмудохал. Это было год назад… Даже не верится. У мальчика в глазах немой затравленный вопрос: «сколько?» Он пытался ответить своим «не стоит тебе знать» взглядом, но не смог. — Не верится, что тебя успели снять? — тихо предположил логичное парень. — Что я все еще жив. Что-то трепыхнулось внутри от сказанного. Слово «жив» словно служило последним забитым гвоздем в крышку гроба. Было слишком очевидным как Мин избегал вопроса где он пропадал, но юноша больше не стал настаивать. Они были никем друг для друга — не хотел говорить, пускай. — Поэтому ты сейчас на противоположной? Чтобы тебя не остановили? — Просто здесь вид лучше, — горько смеясь, кинул Мин, выпустив дым и затушив сигарету о перилину. А после потянулся, размяв затекшее тело, и отодвинул от края парня. — Два шага назад, смертник. Еще сто семьдесят девять дней. Вскинув резко голову со всем присущим ему максимализмом, юноша экспрессивно произнес: — Тебе что, нравится играть в святого и спасать меня? — Никогда такого не делал, — на лице Юнги не дрогнул ни один мускул, не смотря на уровень алкоголя, он даже не покраснел. — Просто отметаю возможность быть вызванным в качестве свидетеля трагедии или и того хуже — подозреваемого в убийстве. А ты? Все еще хочешь играть со смертью и проиграть? — Никогда такого не хотел, — в тон ему солгал Чимин. — Не хочу выглядеть еще более жалко. Взгляд красивых едких глаз был нацелен на него, застывшего мишенью. Как же хотелось быть похороненным ими. Как же хотелось узнать, что спрятано там, за блестящей радужкой. — А я бы хотел не выглядеть преступником и гадом, если меня найдут ошивающимся рядом с трупом. Или отпечатки моих ботинок здесь, — красноречивый кивок указал на белые следы побелки на земле. — Я хоть и пытаюсь умереть, но по крайней мере не настолько плохим человеком, каким являюсь сейчас. Карму никто не отменял — надо ее чистить. — С чего ты взял, что ты плохой? Да и смысл такого жеста доброй воли, если ты спасешь, например, преступника или наркомана, а? Вдруг я еще худший человек, чем ты? Мы ведь не знакомы, — с каждым словом сила из голоса утекала, как разлитая вода просачивалась сквозь почву. — Ты хорошенький примерный мальчик, который просто сбился с пути. Я — уже вляпавшийся в чернила жизни. Я измазан до нутра, до самого умершего сердца. Юнги вновь прошелся быстрым взглядом по полам пальто — то было полностью усеяно светлой кошачей шерстью. Он заметил это еще в начале. Направишивался логичный вывод — у парня явно имелся четвероногий маленький друг или он прикармливал котов на улицах. Хороший. Хороший. Хороший. «Зачем ты так с собой? Уходи с этой чертовой крыши, уходи и не возвращайся», — все, о чем он мог думать, смотря на опущенную голову, сжатые белые руки вокруг тела и поднятые к ушам плечи. В противовес ему — Юнги был грязным и ободранным, как один из дворовых котов, которых мальчик пытался прикормить. Он даже в собачий приют с Джином не ездил, не способный вынести этот вид животных в клетках на убой. Не способный проявить человечность и помощь ни по отношению к другу, ни по отношению к животным. И тут мальчик резко вскинул голову с искаженным в злобе лицом и сквозь сжатые зубы заговорил. — Меня бесит, черт возьми, как ты судишь ничегошеньки не зная. Ты решил взять за основу своего мнения обо мне только внешнюю картинку. Это же смешно! Я хочу смотреть глубже, — пальцы со злобой вцепились в стебли, уже наверняка проколотые. — Не знаю прав ли я или ошибаюсь, но мне кажется, что я вижу тебя насквозь. Словно… чувствую тебя. И там много всего неоднозначного, но в основном — хорошее. — Ты прав, мы не знакомы, — пожал плечами Мин, не желая слушать эту чушь. — Чувствуешь меня? Это еще что, блять, значит? — Может интуиция, а может мы связаны. — Глупости. Это ничего не дает. И не дели все на черное и белое. Хорошее и плохое. Мир сер и груб, особенно… Улыбка, словно солнце. Ослепляющая. — Особенно для добрых людей. Но мир такой какой есть. Все очень просто — хорошие люди не должны умирать, но чаще всего страдают и медленно затухают. — А плохим, значит, можно умирать и чувствовать боль? — Я такого не говорил. Но если так подумать, разве мир не станет только лучше? — Мир вообще от нас не зависит, — выплюнул эмоционально парень и подошел в плотную, — ни от тебя, ни от меня, ни от кого бы то ни было. Только для тебя он почему-то имеет значение, ты для него — нет. — Погляди вниз, — когда он опустил глаза, то увидел одинокую белую розу между ними, — давай, наступи на нее посильнее и раздави. Посмотри, что из этого выйдет. Какие последствия у этого будут. Хочешь раскрошить человеческую жизнь, чужую, свою — неважно — начти с малого. Ты должен для начала понять ценность того, что собираешься уничтожить. Стоя близко, он чувствовал чужое участившееся дыхание, а потом вдруг сделал шаг назад оттолкнутый этими маленькими руками. — А ты сам-то понимаешь?! — Понимание всегда приходит позже, чем нам нужно, — и добавил почти неслышно. — Я уже раздавил свой бутон. Давным-давно. Юнги смотрел как губы изогнулись в печальной улыбке и едва шевелились. Слова, произнесенные им впились в сознание навечно иглами: «Чимин. Пак Чимин. Запомни мое имя и принеси как-нибудь цветы». Смотрел как все та же ровная спина маячила перед ним, а затем исчезла. Он не знал действительно ли парень предпочитал красные бутоны или сказал из вредности. Не знал, что тот думал об их эмоциональном диалоге. Знал только, что не хотел, чтобы он уходил. Не хотел, чтобы Чимин уходил. Ни с крыши, ни из жизни. Развернувшись, он сел на край, просунул ноги между перил и свесил вниз, пытаясь ощутить хоть толику того, что он еще жив. Ти-ши-на. Достав последнюю сигарету из пачки, он поместил ее меж губ и поджег. Смотреть на город было хорошо, потому что это был город, в котором его скоро не будет. Лживый город, полный лживых людей, обманывающих самих себя, потому чтотон знал — все они мечтали не проснуться утром. Не сталкиваться нос к носу со своими страхами и проблемами, не пытаться выжить каждый день. Светлая макушка покинула здание, макушка наклонилась потрепав кошку по голове и ушла восвояси, бросив его здесь. Это удручало каждый раз, думать как прекрасно было бы больше не дышать, как прекрасно было бы больше не просыпаться по утрам, не видеть разочарованные наполненные болью и злобой глаза друзей, не встречаться никогда с родными, которые были дальше чем некровные. Просто не жить. Просто выбраться из своей тьмы и наконец встретить частичку света. Юнги хмыкнул, и думал, что возможно ангелы падали не потому, что хотели облачиться в шкуры людей. Не потому, что хотели достичь высшей цели спасения или наоборот провинились, поддавшись проникающему яду греха. Возможно, они падали, потому что хотели. Потому что нахождение среди райских кущ невыносимо. Потому что хотели насладиться единственным мигом свободы, там, в полете. Потому что хотели перестать быть… Просто перестать быть. Юнги тоже хотел. И бог ему судья, но остаться погребенным под ворохом окрапленных кровью перьев звучало не так плохо. Теперь ночь шептала и посредством лепестков. Они увиты лозой молчания на двоих. Молчи. Только молчи.

«вскрытая, изобличенная птичка,

мечтала вспорхнуть — погорела от спичек.

увитый тоскою до горла —

— я умирал прогорклый;

увитый больною притчей —

— сжимал в руке

несчастную птичку.

а после:

мы горели вместе

в нашем секрете».