rest in melancholy

Сколько бы поводов «не жить» не давала жизнь, их все равно было меньше, чем тех, которые нашел бы в своей скоротечной жизни человек. Мышление интересная штука, позволяющая анализировать, подбирать ответы на вопросы, а еще искать выход из безвыходных ситуаций. Однако, он не всегда подходящий — не всегда та дверь, в которую услужливо ткнул пальцем мозг верная. Что еще более броско — не всегда дверь настоящая, потому что мозг чертовски любил обманывать. Ведь, что из этого проще: решить проблему или сделать вид, что ее нет? Ручка, стык доски с полом, витиеватая резьба по центру, а стоило на секунду прикрыть глаза и открыть снова, все начинало таять. Краска соскабливалась, металл ручки ржавел, поддаваясь коррозии, и вот человек уже неловко мялся посередине пустыря своих тревог и никак не мог взять в толк, а был ли выход из этого вообще. Любимая игра мозга — прятки, любимая игра человека — поддавки. И что же, в сухом остатке? Совсем заплутав, человек пытался перепуганной скотиной сбежать через дверь от самого себя. На старт, внимание, марш! Провал — уже со старта. Эфемерная комната, помимо присутствия тяжелого недвижимого тела, была доверху забита переливающимися жемчужными лоскутами лунно-солнечного света. Словно наполненная конфетти новогодняя коробка с подарком. Призрачные тени, потягивающиеся словно кошки после сна, смазывались на горизонте и вились в танце с уличной пылью. Чимин представлял, или же мозг говорил представить, что парень лежал на полу в абсолютно пустом помещении, очерченный слепящим светом. Ноги плотно прилегали к стыку голой стены и шершавого пола. Лопатки с болью тычились в грубый бетон. Кости обтянутые кожей зудели от боли и от того, как в них впивались мелкие камушки и что-то острое, точь-в-точь остроконечные ветки. Юноша лежал как очерченное белым мелом тело на месте преступления. Только с наполнением внутри пустой окантовки. Ноги и руки были столь тяжелыми, налитыми свинцом, что на миг почудилось будто он стекал сквозь трещины вглубь земли. Как жидкая свободная вода, которую даже при изрядном желании не мог поймать никто. Води не води руками — все равно проскочит сквозь пальцы. Опасной коброй на сердце закрутилось кольцами желание почувствовать какого это — утечь сквозь чьи-то пальцы. Шум тишины в ушах прессовал. Давил на барабанные перепонки так, что трудно было соображать. Кажется, на стекла лодок оказывалось такое же всеобъемлющее давление, стоило им пойти ко дну. Лежа и очистив разум от дум, он все глубже закапывался в яму самообмана, полагая что так было бы проще. Наивный и глупый побег из Шоушенка собственных потемков, длительностью в жизнь, всего-навсего. Кап. Словно стрела, что разрезала полотно плотного пыльного воздуха. Кап. По обыкновению, люди раздражались стоило услышать в пределах досягаемости закольцованный звук. Стенали, просили убрать, рвали и метали красноречивые искры из глаз. Пак не мог заставить себя подняться или даже опереться ни на одну из своих «бесполезных», как услужливо подсказывали всю жизнь, конечностей. Не было сил. Еще более странно — он ведь целыми днями только и делал, что рефлексировал, утопая в фантазиях: протирал полы своей захудалой лачуги (кровать в подвале, которую ему выделили хозяева за сущие гроши) и плевал в серый потолок по сводкам газет (когда же вновь его слабости, словно золотые трофеи, выставят на обозрение, чтобы очередным скандалом отвлечь от всплывшего промаха). Ни на что не годный сын и сплошное разочарование. Так считали все вокруг. Так считали даже те, кто в глаза его не видел и не знал. А сам парень пытался выжить в непрекращающемся водовороте: подработка мойщиком окон или уборщиком мусора, как повезет, ненавистная учеба на юридическом, потакание друзьям, чьи моральные принципы сгорали также быстро, как и бенгальский огонь, обязательств перед человеком, давшим ему жизнь и пытающимся ее контролировать, считая своей собственностью и мыслях, мыслях, мыслях. И еще этот оборванец с крыши, что привязался как банный лист… Так почему же у него не было сил? Почему? По прогнозам всех незнаек и простофиль, что обивали пороги дома и тыкали свои омерзительные микрофоны и диктофоны в лицо, он, безусловно, должен был до треска щек улыбаться. Показывать бриллиантовый оскал знатного щенка. Точно! Английский спрингер-спаниель, мать его! Кап. Подобно размеренным стукам метронома. Смежив глаза плотнее, парень вслушался — за прозрачной стеной около правой руки слышался шум хрипящих голосов, фонящих из-за помех. В голове очень явно возник образ телевизора. Тот трещал, извергал громкие шуршащие эмоциями тембры (у Чимина такого не было и не должно было быть), скрежетал стекольными звуками. Такие разные шумы. Почему-то шум телевизора был тише, чем то, что происходило в комнате Пака. В потаенной каморке души за деревянной надтреснутой дверью цвета лазури, если указывать точное местоположение без обозначения координат. Да и тут все до прозаического было просто: «хочу умереть» северной широты и «как можно скорее» южной долготы. Кап. Бе-лы-й шу-м. Бе-е-е-елый. Белый шум. Белый, белый, белый. Почему он белый? Почему шум? Почему… Закрыв глаза, Чимин вообразил это мгновение так явственно: капля сорвалась с носика крана. Она, бесформенная и трясущаяся, летела вниз. Вниз, вниз… В чем измерялся полет? Сколько бы он пролетел, шагни он тогда… Неправильно. Правильней было бы: сколько он пролетит, когда шагнет оттуда? Черт возьми. Верно говорили, что ответы приходили в самые неподходящие часы. В те темные и далекие, когда даже на вопросе не оставалось ни одной сбитой кости. Кап. Грудь сдавило с такой силой, что юноша поморщился. Пытаясь втянуть и пропустить эти секунды сквозь свою дыхательную систему, лежа на поверхности, но при этом ощущая себя погребенным глубоко заживо, он не знал ничего. Ни ответов, ни вопросов. Кроме того, что следующая капля точь-в-точь как и предыдущая сорвется вниз. В бездну. На что это было бы похоже? После всего… когда он ушел бы? Сколько его помнили бы? С какой скоростью забыли бы? На что стала бы похожа эта смерть? То пыльное письмо, которое лежало в нижнем ящике стола, никогда не перечитываемое и даже не открытое? Старая фотография в альбоме с кривой подписью даты на обороте, в том альбоме, который доставали бы с чердака только на праздники, когда полезли бы за новогодней мишурой? Или он был бы забыт и погребен под грязью и песком как выскочивший из браслета камешек? Все эти варианты кружили над решающей мыслью словно стервятники. А Чимин не понимал — был ли хоть один вариант, где люди помнили его и оплакивали. Был ли хоть кто-то… «Погляди вниз, давай, наступи на нее посильнее и раздави. Посмотри, что из этого выйдет. Какие последствия у этого будут. Хочешь раскрошить человеческую жизнь, чужую, свою — неважно — начти с малого. Ты должен для начала понять ценность того, что собираешься уничтожить». Хоть кто-то… «Чимин, я не мгу понять, что ты счас чувствуешь, зная о последних новостях, но я м-могу помочь тебе пройти через это. Я твой преподватель и в мои обязанности в-входит не только обучение. Тчнее это вообще не входит в обязанности, я не так выразился. М-м-м, это мое личное жлание — п-помочь. Если я что-то могу сделать, пожлуйста, скажи мне. Но не делай боль таких вещей, это может быть опасно. Д-д-д-д-д-для тебя, в первую очередь. Бже, мне нужно отдохнуть». Яркая вспышка выжгла веки. Какого черта, они говорили все это? Какого черта, они пеклись о состоянии Чимина, когда сам парень, ведомый дрянной компанией, измывался над ним каждую неделю? Когда сам парень поставил на себе крест и заявился на последний этаж здания? Какого черта, они хотели… помочь? Вряд ли кто-то еще мог помочь ему. Тонкая и склизкая душа сжималась в крохотный комок — маленький сгусток — в попытке спрятаться. С каждым новым человеком в жизни он играл в тщедушную игру «горячо или холодно» и никогда не подпускал ближе, глубже, в себя, внутрь пор. Потому что так натаскивали с самого детства — заставляли в каждом видеть либо возможность, либо опасность. Лишь один человек до сих пор умудрился обойти защиту и то, потому что он сам потерял бдительность. Никого более доброго и понимающего чем Виён, он не встречал. Люди во всем мире жили одинаково: в облачении брони — доспехов, за ней — кольчуга и лишь потом естество. С, так называемыми друзьями, вышло точно также как предостерегали — пойдя на поводу у массы, проиграешь все. До сих пор сбиваемый с ног мерзкими липкими картинками кошмаров, из-за которых он просыпался со слюнявым воем в подушку по ночам, он задавался вопросом зачем уподоблялся им всем? Зачем делал то же, что и они? Давил неискренние смешки от издевательских насмешек, подкидывал мусор на стол, изрезал в клочья бумаги профессора Кима? Подрался со старостой, который пытался урезонить их, дергающих за юбки девчонок с потока? А после — каждый раз замирал глубоко, стоило теплым карим глазами найти опущенные линии губ и с мягкостью спросить: «у тебя все в порядке, Чимин? Ты можешь обратиться ко мне, если что». Он ужасный человек, да?.. Под веками ощущалась влага, которая грозилась вот-вот оросить щеки ручьями искупления. Трель звонка заставила вздрогнуть, как от ушата воды. В детстве его часто так будили в школу в пол пятого утра, на дополнительные занятия по выходным и к репетирам по занятиям для постановки себя на публике. Потому что организм сам не мог проснуться после трех-четырех часов прерывающегося сна. И когда он иногда терял сознание, приходя в двенадцать часов ночи, забыв за день поесть хоть что-то, то слышал потом лишь презрительное «слабак» в спину. Пустые стены осыпались легкими гибкими лентами и первое, что он увидел — огромные удивленные глаза ребенка и маленький пальчик, тычущий прямо в него. Малыша дернула недовольная мать за руку и сморщившись подняла воротник пальто. Словно увидела пьяного бездомного в луже собственной мочи. — Мама, там дядя на земле лежит! — Тише, Хисын, тише. Пойдем быстрее отсюда. Ох, говорил же папа не ходить вечером одним… Черти что. Второе — маленький фонтан в центре парка, плюющийся слабыми потоками воды ввысь. Парень лежал напротив, кажется, поскользнувшись на сырой листве, совсем близко и из-за дуновения ветра даже мог ощутить крохотные капли. Сумка с учебниками валялась рядом, а тетради с вызывающей тошноту юриспруденцией и правом развивались на ветру, словно флаги. Чуть поодаль — еще одна сумка уже с форменной одеждой для мойки окон. Точно ведь… он же решил сократить через парк после подработки, чтобы успеть домой и, по всей видимости, потерял сознание. Кап. Кап. Кап. Прекратившаяся было назойливая трель раздалась вновь, по ощущениям даже настойчивее. Сунув ослабшую ладонь в карман, к которой прилип грязный листок, он поднес телефон к уху. — Да?.. Едва ли различимый, безжизненный голос казался чуждым, инородным и заставлял горло першить. Словно глотка была доверху набита слоями этих жухлых пропитанных грязью и дождевой водой листьев. — Сколько еще ты собираешься меня позорить? Жесткий вопрос хлесткой пощечиной прошелся по щеке и заставил сглотнуть. От страха. — Ты пропустил все вводные и важный ужин с господином Со. Очередной ребяческий бунт будешь устраивать после исполнения своих обязанностей. Ты меня понял? — Да… — Боже… нет сил моих… Я не знаю, Чимин, просто не знаю, что с тобой делать. Выстегать тебя вчера казалось верным решением, но и суток не прошло, как ты опять нарушаешь слово. Несносный бесполезный мальчишка. Кампания начинается завтра в девять утра, тебе лучше появиться вовремя или можешь забыть о своих четвероногих тварях. Листья прошуршали, когда юноша выпрямился и ровно сел. Оглянувшись, он увидел размытые, совсем нечеткие очертания округи. Если, а точнее когда этот человек узнает, где он находился все это время и что делал — спустит с него шкуру. А если это просочится в прессу… он, считай, нежилец. Лопатки заранее начинали гореть от призрачных ударов ремня. Как и пальцы рук от линейки. Хотя Чимин уже давно перестал чувствовать и обращать внимание на рубцы от заживающих шрамов. Пальцы как у Франкенштейна у девушек вызывали интерес и сострадание, а у парней — уважение, ведь можно было предположить, что он вышел невредимым из какой-то кровавой заварушки. — Где ты? Я вышлю машину, секретарь Чхве тебя заберет. У тебя несколько часов, чтобы самостоятельно изучить бумаги к завтрашнему дню и запомнить свои слова и не дай бог ты меня опять опозоришь… Я с тебя шкуру спущу, клянусь. Тяжесть разливалась по всему телу вновь, как жирное нефтяное пятно по влажной дороге. Руки и ноги еле двигались больше похожие на килограммовые мешки зерна. Глаза вперились в тонкую полоску кожи правой ноги, которая торчала из-под штанины. Там виднелся красный не очень глубокий след залепленный двумя длинными пластырями. Кончики пореза уже затянулись, надо же — какая удивительная скорость исцеления тела при порванной в клочья душе. След ярким напоминанием остался после того, как в него кинули фоторамку со словами «твое существование — самая большая ошибка». — Я… — хрип сквозил отрешенностью, собственный ломкий и сухой голос не вызывал никаких чувств. Подняв голову к небу Пак вдруг понял, что с крыши вид гораздо лучше. Ближе к небу, ближе к мысли о лучших моментах в жизни. Ближе к эфемерной надежде, что еще не все кончено, хоть все и конечно. Ближе к свободе. Вся жизнь представала бесконечной, бесполезной и бессмысленной борьбой. А он просто устал бороться. Но почему-то… все еще делал это. Едва ли хлопки крыльев птиц были громче голоса, когда он прошептал в динамик, сдерживая слезы: — …в бездне. На том конце повисла литой портьерой в пол тяжелая тишина. Беззвучие шипело в ухо «неж-ж-ж-илец». — Весь в своего отца. «Такой же никчемный» скользило промораживающим ветром между строк — Еще раз спрашиваю и на этот раз жду вразумительного ответа. Где ты находишься, Пак Чимин? В глазах собрались крупные слезы от страха, а сердце остановилось от сжавшей невидимой ладони. Ноздри щекотал поднявшийся ветром песок, листья припорашивали правый бок, словно покрывалом, а запах петрикора струился на открытых участках тела. Только сейчас он ощутил как сильно промокли штаны под икрами, бедрами и задницей. Такой грязный. Вечная гонка жизни истощила до обглоданного скелета. Только мнимые надежды оставались свисать лоскутами мяса с костей. Надежды на что, в таком тупике, уже и не ясно. Он как пес что уверенно шел по запаху, но запутался в разных нитях аромата и направлениях и пришел на вонь. Свою собственною от сгорания заживо. Душа была подобна пустой брошенной комнате. Это чувство, как брошенный старый чемодан на чердаке, всегда было рядом. Он поднимался наверх в поиске чего-то, придавленный тяжбами будней. И пытался найти то, что не хотело быть найденным. В очередной раз лавина сожаления перекрыла солнце и кислород. Сожаления, что он не спрыгнул сразу с той крыши. Будь у него возможность вернуться на день назад, он бы ответил Юнги, обезоружил правдой, как наставленным заряженным пистолетом. «Все еще хочешь играть со смертью и проиграть?» «Нет, я хотел бы и вовсе не рождаться». Миг между жизнью и смертью оказался самым лучшим моментом его жизни. Нужно лишь немного подождать. Спустя сотни минут все вылезшие наружу трещины, разошедшаяся и залатанная ни один раз кожа, срослись обратно будто ничего и не было — единственная хорошая способность приобретенная им за годы проживания с монстром. А после — он встал, отряхнул пожухлую листву с пальто и пошел прочь. К месту встречи с перевозчиком на реке Стикс. В еще одно место, где он искренне не желал быть.