rest in melancholy

«Порой он спрашивал или говорил о чересчур странных вещах. Выходящих за рамки… простого и понятного. Для тех, кто только преступил порог юношества. В последние месяцы Хоби стал делать это слишком часто. Я не понимал ни во время разговора, ни после, в чем был посыл. Следовал течению. Все между строк ускользало как шар для боулинга, катящийся прямиком в желоб. После, конечно, это обрело смысл». «ЗАМЕТКА: фориа замето к луше хуцдожеественнных вввввыкрусьтасов ЗАМЕТКА ЗАМЕТКИ: НЕК ЗВБЫТЬБ ПОМЕННЯТЬ ВСЕ В НАЧА ЛЕ!!! ччерт хахахвхыххв я ьтак пьян чччто дпже не витж у юбукв» Безвылазно, они проторчали в комнате около шестнадцати часов, что вполне можно было считать рекордом недолгой студенческой жизни — впору было раскидать по углам пустые пластиковые бутылки, чтобы не отрываться даже на походы в туалет. По полу были разбросаны початые упаковки закусок из «СевенЭлевен», чтобы не прерываться и на вторую естественную потребность — еду. Их комната, и так не отличающаяся особым порядком, стала средоточием хаоса, словно запущенный хлев. По странному это даже приносило удовольствие — определенная форма свободы и самовыражения, само собой пока не заведутся тараканы или мыши. Хосок сидел на своем излюбленном скрипучем стуле и вертел в руках фотоаппарат мгновенной печати, но стоил он всего пару тысяч вон и с завидной частотой вместо снимков выдавал графические рисунки помех. Но пробивающееся лучами счастье, сквозь каждую пору на лице, когда Чон впервые взял его руки на день рождение было незабываемым. Юнги до сих пор хранил те трепетные воспоминания в потемках своего проспиртованного и убитого мозга. — Вот оно! — громкий вскрик Мина заставил не только сердце друга подпрыгнуть до горла в испуге, но и задрожать стены. Юноша, подрываясь и растряхивая по всей комнате бумажки для заметок, поспешил к Чону за реакцией. Одна из закатанных к коленям штанин упала обратно до щиколотки, но была до смешного мятой. — Я нащупал это. Читай быстрее и скажи, что думаешь. Плюхнув на колени Чона громко жужжащий, тяжеловесный ноутбук, он сел на пыльный ковер напротив и затаил дыхание. Вид был как у ретривера, ждущего похвалы хозяина за принесенный мячик. Но только лишь глянув на заголовок, Хосок поджал губы и строго посмотрел. — Юнги, профессор запретил тебе участвовать в этом — эта тема не для студентов первого курса. Но что важнее, если ничего не получится, то пиши пропало — наш проект забракуют и поставят неуд. И если у тебя будет возможность взять еще что-то, то у меня уже нет, потому что я из-за подработки похерил посещаемость. — Из-за подработки где?.. — заискивающе уточнил Мин, но и в этот раз ему не удалось подловить Хосока. — Я уже говорил, что не скажу. Не хочу сглазить и потерять место, мне там нравится. А еще, мистер всезнайка, не уходи от темы. — Не будь занудой! Брось, Супамен, за нами будущее — кто, если не мы, доблестные студенты первого курса, осветим это? Ты действительно думаешь, что бывалые прожженные журналюги схватятся за этот лакомый кусок? Им бы только интервью у очередной к-поп дивы взять да по хую пустить журналистскую этику, придумывая потом желтуху и подтасовывая факты. К тому же, я собираясь использовать весь этот материал потом в дипломной. Чувствуя себя непревзойденным гением, Юнги подхватил открытую пачку рыбной стружки, закинул добротную кучку себе в рот и принялся жевать, громко чавкая. Вся эта напыщенность и самоуверенность поднималась из недр так естественно, словно он был рожден для этого. Миссия, не меньше. Да и, по правде, Юнги все еще не очень понимал, зачем нежненьких и неоперившихся медиков со смежного потока скрестили с амбициозными и нахальными будущими журналистами. Эксперимента ради? Похоже на то. Чон лишь покачал досадно головой — тяжело бодаться с бараном, которого знаешь лучше, чем себя самого. Прежде чем приняться читать, он красноречиво закатил глаза на выходку друга и сделал замечание. — Меня достало это прозвище. — Уж прости, — самодовольно хмыкнул Юнги и оперся на руки позади себя, — я бы назвал тебя Бэтменом, но ты беден и не настолько популярен у девчонок. А еще вряд ли он плакал в детстве от желания спасти всех на свете. — Эй! — красный румянец, затопивший круглые яблочки щек, подсказал Юнги, что он попал в болевую точку. — Я не плакал! Мне просто пыль тогда в глаза попала… — Да-да, а вот это: «моя милая Джу, я заберу тебя к себе, только подожди лет пять, ты такая очаровательная, утю-тю» или «Юнги-и-и, улиточку раздавило, как же так? Зачем ты ползла по тротуару, глупая!» или… — Пошел ты! Громкий заливистый смех затопил комнату словно буйное цунами, когда в него полетела книга с анатомией человека, которую оставил забывчивый Намджун, слезно просящий конспекты у Хосока. Приосанившись, Мин подтянул к себе ученик за краешек и начал со скуки листать картинки с изображениями мышц, ожидая вердикта. Когда друг поднял напряженный взгляд поверх экрана, Юнги увидел как резко брови опустились к переносице и словно расколовшуюся от землетрясения землю залегшую между ними складку, что тут же отозвалось в глубине неприятным потягиванием, ломкой костей и стягиванием кожи как от сухости на морозе. Хоби не нравится как написано? Или содержание? Однако, вердикт оказался не приговором: — Написано, конечно, супер, в твоем неподражаемом стиле, маэстро. Но… это не слишком? Без материалов и контекста все немного размыто, не хватает сути или общего знаменателя, знаешь? Но… даже для тебя это немного чересчур, Юнги. Да и профессор… — Ой, да много ли понимает этот старикан, — махнул рукой парень, вновь утягивая ноутбук на свои колени. — Вечно чванится от каждой статьи и эссе, а внутри наверняка возносит до небес и жалуется своим дружкам за соджу какой неограненный алмаз ему в руки попал, каким он сам не стал в молодые годы. — Хоть тему работы укажи, а то все слишком абстрактно, сплошные тезисы. — Я пока думаю над названием, оно должно быть красочным, чтобы кровь в жилах стыла, понимаешь? Неуверенно, но Чон кивнул пару раз, как собачка на приборной панели — туда-сюда, туда-сюда. Со стеклянным взглядом в никуда выглядело страшно, но Юнги был слишком увлечен ноутбуком на коленях, чтобы это заметить. Тонкие пальцы Хоби сжали черные спортивные штаны на коленках. — Моей частью будет то, как реагируют экстренные службы, в частности, скорая?.. — Зришь в корень, — веселые смешинки в глазах заставили Чона напрячь руки сильнее и сглотнуть. Юнги не был похож сам на себя. — Только распиши по красочнее какие они медленные черепахи и как люди умирают от того, что они тормозят. Ок? А я займусь самым сладеньким. — Ок, — потеряв всю громкость в голосе ответил друг. — Они же все равно помогают… Неважно. И… ты уже начал что-то свое? К дипломной? — Конечно, с этим лучше не тянуть. Профессор Кван сказала, что лучше всего будет взять тему из начала курса — не будешь плавать и уже будет сохраненный проработанный материал. Но все это пока секрет. Сам узнаешь на итоговой презентации и я уверен — будешь в восторге. Там все как ты любишь: взаимодействие и несовершенство структур экстренного реагирования, общественная огласка и перчинка из криминальной хроники. К тому же, ты не колешься где работаешь уже полгода, это честно, если я не раскрою все карты. Но уверяю — это будет бомба! Сенсация! Я в одном шаге от Пулитцера по журналистике! Эй, не смейся… черт, чуть не грохнулся. На, давай дальше читай, до конца. Хосок послушно опустил голову, веселясь с неописуемого восторга лучшего друга и его непомерных амбиций. В нем столько жизни, но она не знала куда найти выход. Широкая улыбка действительно служила лучшим украшением, пока не давала трещину, не пускала кривую рябь на лице, извращая блеск и трепет хранимый внутри. — О… — сорвалось удивленно с губ, а после на лице застыла маска неверия, когда он добрался до конца предложения и наткнулся на последние слова, несколько раз перечитывая про себя текст. — Это даже жестоко. — Это только начало! — громогласный голос Юнги разлетелся рикошетом по их комнатке, когда он воинственно вскинул руку вверх, не замечая тревожный взгляд лучшего друга. — Я разойдусь по полной в середине, проткну эту жалкую историю своей словесной саблей, вот так! Рука, выпрямленная и жесткая как ветвь, сделала выпад, а с Чона сошла вся краска, не говоря уже об улыбке. Пальцы вцепились мертво в края ноутбука, а сам он испуганно смотрел на лучшего друга. Того, с кем они бегали в детстве кормить бездомных облезших котов у пристани, с которым собирали ракушки и мерялись кто больше рачков словил в ведерко. Того, которого он ласково обнимал и гладил, каждый раз заходящегося в истерике после общения с матерью. — Ты чего, Хоб-а? Будто лимон проглотил. Не нравится формулировка? — Нет, просто… Разве это не слишком жестоко? Писать такое по отношению к кому-то… Тебя не мучает совесть, ведь кто-то всего лишь допустил ошибку? — Прекращай, адвокат дьявола, — махнул на него Мин. — В последнее время ты странно опасливый… Мы для того и учимся быть беспринципными, жесткими и бескомпромиссными. Чтобы выдирать правду из людей как позвоночник и обнажать — докапываться до нее и доносить до всех. Чтобы обозревать подобное — кто, если не мы, поведает людям все самые страшные тайны, вывернет наизнанку и скажет держать ухо востро? Я тот, кто должен спасать словами, а ты тот, кто должен спасать руками, напрямую. Ты ведь Супамен. Твоя первичная задача спасать людей, а я темный и алчный Супамен — буду спасать людей за хорошенькие деньги. Друг шутку не оценил, даже ухом не повел, но этот затравленный взгляд заставил Юнги вздрогнуть, дернуться, как от удара током, словно кончики пальцев выжгло закоротившим напряжением. И стать серьезней. Для Чона это и правда настолько серьезная тема? — Я не защищаю никого, но разве в любой профессии не бывает допущений, ошибок, нюансов? Это такая же работа, как и все остальные. — Из-за некоторых нюансов, — больше не веселясь, Мин сделал в воздухе красноречивые кавычки, — умирают люди, Хосок. Это недопустимо. По хорошему — таких недоучек должны сажать. Если бы Юнги знал или хотя бы включил свой «потрясающий, неповторимый» мозг в тот момент, он бы запихнул язык себе в зад и никогда бы не сказал ничего подобного. Подхватив ноутбук Юнги, пыхтел шлепая голыми ногами по ковру и все продолжал, как заведенный идиот повторять про свою гениальность и бомбу, которая пошатнет комфорт и привычный строй общественности. Разрывную, осколочную, что не останется ни одного равнодушного, возможно власти напишут новый закон по его наводке или еще круче — вынесут на рассмотрение пересмотр законодательства. Чтобы карать тех, кто ошибался. Только спустя годы до него дошло, что настоящей бомбой был он сам, уничтожая все вокруг. А Хосок, немного погодя, все не переставал смеяться над всеми последующими дурацкими шутками, так заразительно и громко, но абсолютно не искренне, пока звук в глотке медленно затухал, пока внутри него пустошь, покрытая сухой травой, начинала медленно тлеть. Это была та самая эмоция, ускользающая в секунду. На ее место втиснулась червоточина. После всего Чон долго молчал, поглаживал край фотоаппарата в задумчивости, смотря как быстро бегали пальцы по клавиатуре, как упоенно захватывало Юнги чувство собственного превосходства. Он вновь не узнал того грязного и изодранного мальчишку, с которым они подрались в первую встречу из-за места в песочнице. С которым гуляли допоздна, лишь бы не появляться дома. Точнее Юнги не хотел там появляться, а Хосок следовал за компанию. С которым узы были крепче семейных. А в глазах лишь горели синим пламенем слова. «Случай вопиющей халатности». — Слушай, Юнги… ты счастлив? — А? — отвлекшись, Мин не уловил сначала вопроса. А потом переспросил глупо, словно у него спрашивали какой сейчас год. — В смысле? — Без смысла, — пожатие плечей было дерганным, неуверенным, словно Хосок был обмотан сотней веревок по телу, а потом немного потупился. — Ты счастлив Юнги? Он поднял голову от ноутбука, зачитавшись строчкой, у которой не мог понять смысл. И только сейчас, видя отстраненный взгляд, вдруг задумался — как же он выглядел со стороны: кончик языка был высунут изо рта и закусан зубами, глаза горели словно две фары на пустынной дороге, а сердце билось подневольно в исступлении, в сжигающей страсти на пути к кривой парадигме. Словно умалишенный, маниакально доказывающий всем свою правоту. А затем уперся в стену невидящим взглядом. Вряд ли ему вообще требовалось время на обдумывание вопроса. Но спустя пару минут Юнги разочарованно хмыкнул. Сейчас казалось очевидным: такие вопросы не задавали с бухты барахты. Тогда Мин списал все на излишнее погружение в дебри философии, которую им нужно было сдать на следующий день. Поверхностные рассуждения о морали между ними, словно натянутый канат, который каждый пытался перетянуть в свою сторону. Конец первого семестра первого курса, тяжелую пору и большую нагрузку. Сессия выматывала, истощала. Он совсем не мог думать в тот момент. Или не хотел. Своих проблем навалом — еще и о других печься? Нет уж. Увольте. — Сомневаюсь, что в этом мире вообще существует кто-то по-настоящему счастливый. — Почему? — негодующий, детский тон Хосока заставил слегка улыбнуться. — Сам посуди. Люди счастливые в браке годами все равно изменяют, а потом разводятся. Люди, любящие свою работу в конечном счете выгорают и увольняются. Гимнасты ломают кости, встречающиеся до гроба расстаются, наслаждающиеся жизнью закисают, миллионеры банкротятся. Даже те, кому приносит счастье одно вкусное пирожное, в конечном итоге насыщаются им, и их тянет блевать от этого вкуса. Все всегда сводится к одному — разрушению, хаосу. А разрушение — антипод счастью. Брови Чона вновь сошлись на переносице и он слабо возразил: — Я счастлив. Учусь на желаемом направлении, чтобы помогать людям в будущем. У меня есть подработка, которая сильно нравится, вы ребята — моя семья. Мама жива и здорова, Чонгук-и, засранец, тоже. Я правда счастлив! Предохранитель снят, курок взведен. — Ты уверен? Ба-бах! — Или пытаешься себя в этом убедить? Прямой вопрос в лоб заставил Хосока замолчать и опустить взгляд обратно на худые коленки с раскрытой на них книжкой по анатомии человека. Лицо едва заметно видоизменилось, словно на него не налегла тень, а то, темное, что жило внутри, прорывалось наружу. Юнги видел, что Чон не читал — пальцы теребили смятый уголок и дергали то туда, то сюда. Юнги должен был сказать, что миллионы людей счастливы. Что счастьем пропитан каждый миг, каждая перипетия жизни. Счастье люди вдыхали, на счастье они наступали, счастье выделялось из их пор. Что счастье, блять, есть. Эта бирка, которую все так навязчиво пытались забить кнопкой в собственную жизнь, доводила до белого каления. Но люди бывали счастливыми, действительно бывали. Юнги видел как танцевали пьяные старшекурсницы, попав под дождь и завалив сессию, он видел как собака тыкалась холодным носом в сморщенную руку, давшую ей крекер, видел как мальчик дрыгался в машине, прикалываясь над отцом, видел с каким лицом возвращался его молодой коллега-бариста домой к семье, лишенный премии, он видел как отец недовольно учил брата водить машину, когда тот чуть не разбил бампер, Юнги видел искрящееся счастье в глазах пухлощекого мальчика, который несмело поцеловал его в спортзале впервые в жизни. Видел счастье в Хосоке, в каждой жиле и сосуде, всегда. Особенно в его теплых руках, обнимающих Чонгука и ерошащих копну непослушных волос. Видел счастье на лице Сокджина, когда наконец сняли бинты и боль в ушах утихла. Нужно было соврать, сказав правду. Даже если Юнги не верил в счастье, он должен был заставить поверить Хосока. Но как бы сильно Юнги ни пытался сейчас анализировать и препарировать неверные шаги, тогда он бы не отказался от своих принципов и понятий. Они рассекали его, как лазерное сито, плеская отравленную семьей кровь по временной сухой земле ветхой жизни. Счастье блядская сказка для тех, кто хотел в нее верить. Жаль только, что почти все настоящие сказки были с плохим концом, где потрошили брюхо волка или девочка, превращалась в морскую пену. Жизнь складывалась из тысяч, миллионов маленьких мгновений. Счастье — недостижимая траектория постоянства и существования. Облако эйфории, в котором можно зависнуть на долгие годы, размякшим и млеющим. В сухом остатке, у всех были только хорошие мгновения. Те, когда жизнь представала меньшим дерьмом, чем она была на самом деле. Черная полоса, белая полоса, черная полоса, бела... Многие не понимали как можно быть счастливым, не знали, что сделать, чтобы войти в траекторию. И шли по простому пути — ведь окунуться в мгновение гораздо проще. Нужно лишь сделать прыжок. Случай вопиющей халатности — так Юнги бы описал тот день и свое поведение. И все последующие, в которые Хосок ускользал сквозь пальцы. Смерть — тоже всего лишь мгновение. Но после него уже не повернуть вспять.