rest in melancholy

«Перемены в поведении стали более заметными. Они выпали на начало четвертого месяца после армии. Если бы я верил в бога, я бы молил его с того самого момента вернуть Хосока на путь истинный». ЗАМЕТКА: я не знаю, как описать это даже сейчас в реальности это было жутко то, как он внезапно останавливался посреди дороги и невидяще смотрел вокруг будто впервые осознавал, что потерялся Смерть кружила над головами как вихри неспокойного ветра, щелкала над ухом как стрекот цикад на поле и держалась на поверхности как цветок нежно-розового лотоса. Дымчатая тень всегда была рядом, как заботливая мать, которая протянула бы руку в нужный момент, чтобы подхватить и уберечь свое дитя от падения. И шаг за шагом — они, мы, все — шли к ней. Вкупе с ней, неосязаемый и невидимый дух, заключенный в умах тех, кто хотел верить в не напрасность и смысл, кружил вокруг словно пар от просыпающегося гейзера. Юнги давно уже уяснил, переболев экзистенциальным кризисом, что смысла в жизни не было. Все это — лишь длинный каменистый путь, с ухабами и выбоинами, чтобы твоя ржавая телега спотыкалась и кренилась в бока — навстречу обрывам. В конце не было ярко-красной ленточки, возгласов болельщиков и приза победителю, не было на старте идейности или плана, который дал бы всему этому незыблемую опору и сваи из собственных убеждений. Лишь только воздух имел значение. Пока дышишь — дыши. Пока дышишь — надейся. Выбравшись за долгое время в город за рождественскими подарками для друзей, они с Хоби обшарили за пару часов несколько остановок метро в поисках чего-то недорогого и праздничного, а теперь решили подняться и пройтись по припорошенным улицам. Внезапно Чон повернулся вправо, к витрине около затесавшейся между магазинами кофейни. Напротив, заметаемая всполохами снега, стояла тоненькая фигурка в пожухлой демисезонной куртке. Сначала Юнги было решил, что это школьница, однако присмотревшись — удивился, когда понял, что это была взрослая женщина, истощенная и высохшая как виноградная лоза. На ее голову была натянута серая шапка с помпоном, но она не закрывала слишком высокой линии роста коротких волос — выглядело так словно недавно она была обрита налысо. Под глазами пролегли две длинные темные, словно штрихи угля, многолетние тени, а щеки впали настолько, что он мог видеть очертания черепа. Ноги-спички были обтянуты теплыми колготами с начесом, которые прикрывала длинная плиссированная юбка, а обе руки, белые словно круживший снег, вцепились в длинную ручку сумки. Ее взгляд был тоскливым и вымученным, но женщина стояла и стояла, скрываясь снегом и почему-то не решаясь зайти. — Как думаешь, сколько ей осталось? — О чем ты? — брови Юнги заломились с непониманием и болью — он почувствовал как снег немного трескается на волосках из-за движения — мороз совсем не щадил. — Она больна, — легко выдохнул облако пара друг, но в голосе сквозило столько нот понимания, что Мин сглотнул. Эта мелодия совсем не нравилась ему. — Нельзя так просто посмотрев на человека, сделать вывод, что он болен. Может она просто… не знаю. Одинокая и бедная? Бедные часто недоедают. Друг развернул к нему голову с нечитаемым взглядом, на кончиках волос собирались пушистые хлопья снега, Юнги уже успел по-старчески попричитать, что тот вылез на улицу без шапки. А после Хосок раздражающе шмыгнул носом, точь-в-точь Намджун, и вымолвил: — Я знаю как выглядят больные. Так сколько? — не унимался он. — Есть идеи? — Откуда мне знать? Я же не врач. И не пророк. — Думаю, что совсем немного. А когда он двинулся вперед, то Юнги заскользил по снегу за ним, вновь недовольно бурча за спиной: — Брось, Хоб-а, пошли уже в общагу! Холодрыга жуткая. Я решил — подарю Джину носовой платок, чтобы было чем утирать слюни своим будущим цыплятам. А Джуну подарим сертификат в книжный. Он достал зариться на мою коллекцию книг, вечно норовит что-то стащить. Да куда ты так бежишь? Когда до Юнги дошло, было уже поздно — они встали аккурат сбоку от женщины, что все еще стояла у витрины, почти погребенная заживо под слоем ледяного снега. Чон кинул беглый взгляд на людей в кофейне, затем снова перевел на обтянутое кожей лицо и вдруг, лучезарно улыбнувшись, заговорил с абсолютно незнакомой ему женщиной. — Добрый день! Разрешите угостить вас чашечкой безалкогольного глинтвейна? Я слышал, что здесь просто преступно-вкусные и супер-воздушные сахарные пончики! Когда она перевела на него потерянный взгляд, внезапно тусклые пустые глазницы наполнились светом и теплом, словно кто-то сзади за ширмой зажег по свече. Бескровные губы с нежностью растянулись в улыбке и сказали: — Не стоит. Не хочу отнимать ваше время, мальчики. У нас у всех его очень и очень мало, так что… Нужно ценить каждую секунду. И не тратить на таких бесполезных теток как я. Хотя не скрою, вы очень симпатичные молодые люди! В конце она рассмеялась: но совсем по неживому, надломано и кряхтяще. От такой речи у Юнги по спине пробежал холодок, подгоняемый мурашками, не смотря на толстый пуховик. Сердце в груди грохотало как обезумевшее, врезаясь в стенки тела. — Простите, что потревожили. Мы наверно… — неловко начал Юнги, обуреваемый смущением от сложившийся ситуации и длительным гробовым молчанием. Однако Хосок перебил его и твердо со сталью в голосе изрек: — Я настаиваю. Пожалуйста, сделайте нам маленькое одолжение в виде приятной компании? Что больше поразило Мина в тот раз он так и не понял: легкий кивок или собравшиеся слезы в уголках морщинистых глаза. Когда Хосок придержал дверь, он все еще стоял, пряча руки в карманах и не решаясь следовать за ними. — Ты идешь? — Что ты творишь, Хоб-и… Ворчание Юнги словно след краски из треснутой банки все стекало по капле с губ. Но стоило перевести хмурый и непонимающий взгляд на Чона, как тот словно нырнул вглубь, в грудину с десятиметрового трамплина, видя насквозь всю мутную воду внутри. — Юнги, — начал он серьезно, — хоть ты и пытаешься быть конченным ублюдком, я знаю какой ты внутри. Знаю, лучше чем кто-либо. Так ты идешь? — Да, — сглотнув вязкую слюну, неуверенно проблеял Мин. — Да, иду. Когда Юнги подошел достаточно близко и встал в проходе, Чон хлопнул друга по плечу, накинул руку на шею и повис, как маленькая коала. А потом мягко улыбнулся и прошептал: — Идем, Юнги, подарим этой женщине прощальный обед. В тот день он, как несмышленый мальчишка, не особо понимал, что это значило. Если честно, то Юнги даже в толк взять это не успел, глубоко погрузившись в собственные мысли из-за последнего комментария о том, какой он был. Хосок знал его? Почему даже Юнги не понимал какой он сам на самом деле, а Хоби, Хоби — да? Несмотря на глубинную задумчивость, они успели познакомиться с госпожой Пон, разговориться где женщина поведала кратко, что более раком уже пять лет и скоро прекращает химиотерапию, потому что результатов никаких. Клетки продолжали беспорядочно делиться, совсем не замедляясь, а опухоли вырастают как маки в поле. Недавно метастазы появились в печени и мозге. Когда за ней приехал впопыхах младший брат, на руках с двухгодовалой племянницей — улыбавшейся девочкой в шапке с медвежьими ушками. Молодой мужчина раскланялся в извинениях, но больше благодарил. И Юнги отчетливо увидел сожаление в глазах госпожи Пон, этот блеск в глазах говорящий о нежелании отягощать других. Госпожа пояснила, когда брат пошел подогнать машину ближе, что за всю свою жизнь ей так и не довелось встретить человека близкого по духу и связанного с ней душой. Не довелось завести семью и родить детей, о чем она жалела. Однако в конце женщина все равно с улыбкой повернулась к ним, крепко сжала за руки и раскланялась в благодарностях. У Хосока в тот раз было странное лицо: сожаление и горечь застыли налипшей маской глины. Через пару месяцев, когда Юнги дополз до дома с пакетом закусок из Севен Элевена, утомленный расследованием дела очередного коррупционного дела в одной из партий, Хосок был удивительно тихим и почти не двигающимся с места. Но когда он стянул за задники кеды и прошел в комнату пораженно замер — Хосок курил. Курил сигареты Юнги, который тот забыл утром на столе. В пальцах, впившихся в коленные чашечки, была зажата тонкая тлеющая сигарета. — Хоб-и?.. Что-то странное зашевелилось под кожей, словно там были ползающие и растущие черви, грызущие плоть с костей заживо. Живот скрутило, а горло сжалось, как в приступе рвоты. А на вопрос что с ним, кратко и безэмоционально ответил: — Госпожа Пон вчера умерла. Мне звонил ее младший брат и передал благодарность. Сказал, что последнее время она часто упоминала двух парней, которые купили ей самый вкусный в жизни сахарный пончик. Сквозь ссутуленное тело вместе с сизым сигаретным дымом, казалось, плыл дух госпожи Пон. Парень всегда жил так словно пытался пропустить через себя все, не имело значение хорошее или плохое, доходило даже до абсурда — чужих боли, страданий и смерти. Всегда пытался выслушать и поддержать, проникнуться, даже если люди уже лежали на смертном одре и ментальном, и физическом. С каждый разом внутренние каналы засорялись, образуя заторы и оставляя склизкую черную грязь внутри. Юнги не был таким, если дело касалось незнакомцев, то плевал он на всех с высокой колокольни. Глупые люди заставляли губы кривиться в отвращении — зачем переживать за тех, кому было плевать на себя? Но то, что происходило последнее время уже было похоже на инфекцию — передавалось от Хоби, попадая в организм и прогрессируя за считанные дни. А сам он был переносчиком, нулевым пациентом. Друг учуял ее болезнь, потому что сам был заражен и как собака втянул запах разложения с маленького тела. То был аромат самой смерти. Он жил так: всегда для других, никогда — для себя. *** Настал момент когда горечь тянулась за ним бугрящимся шлейфом, витала сгустками в воздухе, как прошивающий кислород дым от костра. И это продолжало нависать, словно блестящая пленка фаты на вечно мертвой невесте Эмили. Люди прохожие. Безликие призраки меж мирами. Хосок вдруг замер. Раньше он никогда особо не придавал значения мельтешащим вокруг фигурам, также как и Юнги, также как и многие, двигаясь быстро и по инерции в потоке тел. Но сейчас это выглядело как знак. Как круги на полях или полоска на фотографии на голове Линкольна, где после прошла пуля. Но это было незаметно для лучшего друга. Да и для всех остальных тоже. Хоби смотрел поверх голов, мимо плеч, всматривался на нашивки и торчащие нитки, казалось замечал волоски шерсти на пиджаках кошатников. Только после Юнги понял, что он пытался там разглядеть. Болезнь. С которой успела познакомить его госпожа Пон. Ту, которая поразила его, глубоко забравшись под кожу. Парень пытался выловить зараженных, найти инфицированных этим недугом. Понять одинок ли он и здесь тоже. Еще немного позже — за ним начал тянуться этот запах. Повсюду. Смрад, что не сравним ни с чем. Каждый взгляд лишь давал подтверждение, каждый вздох уже не заставлял снисходительно улыбаться мол «и в этот раз пронесет». Создавалось ощущение словно кто-то подстрелил его. А пуля — застрявшая глубоко в теле— начала ржаветь и заражать кровь. Тело воспалилось, гнило изнутри и кровоточило, став единым отвратительным сгустком. И никто этого не видел. Но он был таким. Гниющим, будто умер при жизни. Когда они миновали порог комнаты, вернувшись с короткой прогулки, Хосок вдруг облокотился рукой о стенку, как горящий в лихорадке больной, и спросил, тихо и как-то даже боязно. — Юнги… у тебя бывает когда-нибудь ощущение, что ты не в своем теле? Мин кинул на Чона непонимающий взгляд, толком не видя лица в темноте и стягивая широкий шарф. Мокрые комья снега посыпались на ковер. — Не в своем теле? Супамен, ты порой спрашиваешь такую странную хрень. Весело хмыкнув на странный вопрос, он начал стягивать кеды за задники. — Ну да, — криво улыбнулся Чон, вжикая собачкой молнии туда-сюда по куртке. Юнги заволновался, что он мог прищемить себе подбородок или пальцы. — Не в своем теле. Будто ты — это не ты. Хочется выйти из себя и просто… не знаю. — Предположим это каким-то неведомым образом возможно. Как ты себе это представляешь? Да и зачем? — Мин повесил куртку на спинку стула и плюхнулся на него сверху, устало развалившись. — Не знаю, — еще раз неопределенно отозвался Хосок, все еще стоя поодаль в коридоре. — Просто хочется покинуть тело. Сорвать кожу, она будто зудит. Понимаешь? Мне неуютно. Брови Юнги сошлись на переносице. Обычно, слыша что-то подобное, взгляд парня красноречиво говорил, что человек идиот. Но в этот раз он скорее был сожалеющим. — Честно, Хоби, не понимаю. Прости, но я такого никогда не ощущал. Мысленно отсчитывая биения сердца секундной стрелки, которая стучала словно колеса поезда, Юнги не мог понять, что происходило. Лицо друга не выражало ничего, ни единой эмоции, которые были частыми гостями, сейчас там не было и тени. Лишь пустая безликая маска и ужасающе холодные глаза. Когда он был маленьким, то наткнулся на таксидермистский макет лисы в кабинете отца. Он чуть не упал, встав перед ней лицом к морде и боясь даже вдохнуть. Ему было всего шесть, поэтому Юнги никогда не удивлялся своей реакции — слезам, что покатились от животного ужаса. Вот, что на самом деле удивило и испугало больше, так это слова матери, когда она схватила его за руку и силком потащила прочь из кабинета: «Сколько раз тебе повторять, что в кабинет отца нельзя заходить? Прекрати вести себя как заигравшийся избалованный ребенок, Юнги. Мне уже становится стыдно, что я твоя мать». А когда втолкнула его, всхлипывающего и трущего все еще слезящиеся глаза в темную комнату, добавила: «Видел ту лису? Будешь плохо себя вести, станешь как она». И захлопнула дверь, ставя финальный аккорд под начавшийся вой истерики. С годами он даже научился благодарить ее. За то, что по крайней мере не выключила свет в кабинете отца и не оставила наедине с пугающим чучелом лисы. Глаза — зеркало души. Зеркало Хосока сейчас было мутным, замыленным и неестественно прозрачным. Перед ним стоял не человек, а манекен, застывший от рождения, потому что был выплавлен из пластика. Сердце в груди на секунду встало, прямо в тот миг, когда глаза расширились от секундного понимания, он стоял на пороге страшной мысли и… — Ладно, не важно, — махнул рукой Чон. …мысль ускользнула. Ушедший было в себя лучший друг вдруг ожил, как эльф в конце фэнтезийного фильма, в которого вдохнули жизнь магией. Выпад из реальности ощутился на коже мурашками — что это, черт возьми, было? Вслух Юнги ничего не сказал, лишь проморгался и сглотнул, вертя в руках зимнюю шапку. С ним ведь все в порядке?

✘✘✘

Лицо Чона никак не изменилось, как и его стеклянная идеальная улыбка. Все такая же яркая, неизменная, говорящая о будущих надеждах и стремлениях. Будто убеждающая, что в какой-то миг весь мир окажется у него под ногами. К сожалению, за страницами этой улыбки захлопнулся и пожух сам Хосок, и понимание его другими. Роман его души вдруг представлялся написанным задом-наперед, сверху-вниз и с использованием арабских букв. Стоя на фоне серых обоев, он был как бельмо на глазу в своей цветастой футболке-обертке. Но даже так выделялся в их трущобной бедной комнатушке. Когда Юнги попытался заглянуть в лицо, то увидел, что друг намеренно увел взгляд. Он начал писать диплом загодя. Делая наброски и заметки, прорабатывая каждую строчку и горя своим делом как безумный ученый. — Понятно все с тобой, господин писатель, — наконец он положил распечатки на стол и взъерошил неопрятно торчащие волосы. — Что сказать… одни факты да сухость изложения, никакой душевности пока что, — пренебрежительно махнул ладонью Хосок и громко выдохнул, будто утомленный мыслью о черствости Юнги. — Но уже сейчас это здорово, Юнги. Да… я уверен, ты получишь самый высокий балл. Горжусь тобой и тем, что ты мой друг, знаешь? Не смотря ни на что. Теплая ладонь вдруг легла на острое плечо Юнги и сжала с силой, от чего лоб сморщился и брови удивленно поднялись. — Тебя на лирику потянуло, Супамен? — Забей, — засмеялся Хосок. — Сморозил сам не понял что. Просто приходит в голову всякое. Я в магазин хочу сходить, проветрится, тебе прихватить чего-то? — Магазин? — тупо переспросил Мин, сконфуженный резкой сменой темы. — Э-э-э, закусок каких-нибудь. Нам же к зачетам готовиться всю ночь. — Понял, понял! — громко сказал Хосок и резко поднялся со стула. — Ну давай, скоро буду. Если что — звони. Окей? — Окей, — тихо кинул в удаляющуюся спину Юнги. — Эй, Супамен. Хосок обернулся, все еще храня долю той улыбки, но глаза мерцали чем-то тихим и темным. — Аккуратнее там, ладно? Все таять начало, дороги скользкие, шею себе не сверни. А то будет как в тот раз, когда Чонгук приезжал. И шапку возьми, придурок! Извергнув из груди пару натужных смешков, Хоби натянул вязки от ярко-красной шапки до груди, из-за чего та сползла на глаза, закрыв брови, и не застегивая куртки вышел. Юнги поднялся, чтобы дойти до двери, сам не понимая зачем — Чон всегда закрывался на два оборота. Возможно, его вел тот запах, что незаметно начал исходить от друга. В коридоре было темно, из-под щели между полом и деревом двери задувал холодный пронизывающий зимний воздух. Он вдруг почувствовал себя непомерно одиноким, обуянным холодом воздуха. Словно натянул на спину поношенный пиджак мертвеца, порванный и затертый. Парень перевел взгляд на пять объемных пакетов, которые они бросили вчера около тумбочки, как только зашли в квартиру. Джин с Намджуном надарили кучу вещей, вот только Хоби как обычно не кидался все мерять и разбирать. Пакеты так и стояли не тронутые. Юнги достал из ближайшего бумажного пакета маленький брелок Супермена сверху. Почему-то Хосок посчитал нужным подарить его Юнги. — Выйти из тела… — пробормотал Мин, сжимая в кулаке маленький острый брелок. — Прости, Хоб-а, кажется, я начинаю понимать, но это все еще так странно… Наверное, ему не стоило раскрывать это пустым стенам и Кларку Кенту в разноцветном трико. Наверное, стоило допытаться до Хосока и узнать, что он имел ввиду под сказанным ранее, что он чувствовал. Что чувствовал Юнги. Что вообще происходило вокруг. Юнги очень хотел узнать, но не мог. Сейчас он знал это чувство лучше всех, самолично на собственной шкуре испытал. Но тогда парень понятия не имел, что это за болезнь такая, а спрашивать ему показалось неуместным, неудобным. Они ведь лучшие друзья. Ведь если сам захочет, Хосок поделится с ним, верно? В итоге — каждый из них оставался один на один со своей пустотой и желанием содрать с себя кожу заживо, лишь бы избавиться от этого чувства.