Пока не стало слишком серьёзно

Пять сорок утра. Эмили не спала. Не плохо. Не урывками. Совсем. Сначала ныло глубоко, тупо. Потом дёргало. А под утро рука просто лежала рядом — чужой злобной тварью. Хотелось отстегнуть и выкинуть. Обезбол она больше не трогала. Нет уж. Спасибо. Она и так слишком долго жила по одной схеме: запей, пережди, сделай лицо, что всё нормально. Ещё немного — и до кухни без таблетки не дойдёшь. И врёшь себе уже не из страха. По привычке. Нет. Обойдётся. Идиотское решение. Но её. Эмили стояла у окна босиком, в длинной футболке и старом худи, который натянула среди ночи просто потому, что собственная кожа раздражала. Волосы — чёрт знает как. Лицо, по ощущениям, тоже. Внизу, в её доме, спал этот самодовольный красивый придурок. На её диване. После того как она — господи, дура — оставила его ночевать. Разрешила шастать по её кухне, командовать её детьми, переговариваться с Алексом так, будто давно тут живёт. И дальше — хуже. Показала то, что никому не показывает. Слабость. Боль. Слёзы. И себя — под его руками. Эмили оторвалась от окна, прошлась по комнате — и мысленно себе врезала. Молодец. Прямо блестяще. Что дальше? Ключи под коврик? Или табличку: тут нажать, здесь больно, сюда лучше не лезть — но если полез, добивай? У стола остановилась, упёрлась ладонью в край и выдохнула сквозь зубы. Всё. Хватит. Ничего не произошло. Он просто помог. Просто. Только и всего. Вот с этого всё и начинается. Сначала “просто помог”. Потом “просто понял”. Потом “просто рядом оказался”. А потом ты лежишь ночью и пытаешься вспомнить, в какой момент решила, что тебя второй раз не доломают. Ей было страшно. И вот это бесило сильнее всего. Страшно было не из-за руки. Не из-за ночи без сна. И даже не из-за того, что внизу на её диване спит мужчина, от которого у неё уже сутки коротит мозг. Страшно было из-за другого. Он теперь знал. Знал слишком много. Как она плачет. Как просит. Как срывается дыхание, когда больно. Как вздрагивает. Как выглядит её шея, когда волосы убраны. Какой она бывает без брони. И если однажды он этим воспользуется, она даже не удивится. Просто подумает: ну конечно. А ты чего ждала, идиотка. Эмили снова подошла к окну. Во дворе стояла его машина. Большая. Наглая. Вся в него. Одним видом напоминала: вчера не приснилось. Он правда ночевал здесь. С этими своими руками — чёрт бы их побрал. Господи. У мужчины не должно быть таких рук. Это нечестно. У самодовольных засранцев руки должны быть грубые, тяжёлые и тупые. А не такие, от которых сначала хочется сдохнуть, а потом вцепиться в ковёр и запретить ему останавливаться. Эмили сжала губы. Нет. Нет-нет-нет. Не туда. Она смотрела на машину — и нахмурилась. Дверь внизу открылась. Гейл вышел на крыльцо. Футболка, джинсы, ещё сонный, растрёпанный, слишком живой для пяти сорока. Сошёл вниз, шагнул к машине — и поднял голову. Прямо на её окно. Эмили отскочила, зацепила стул. — Нет, — прошипела она самой себе. — Нет. Нет, не смотри сюда. Только не это. Не надо этого утреннего идиотизма. Сердце уже молотило. От злости. Разумеется. Она постояла у стены. Досчитала до десяти. Потом до двадцати. Закатила глаза, обозвала себя идиоткой и снова подошла к окну. Ну да. Показалось. Он же не будет стоять и смотреть. Будет. Гейл всё ещё стоял у машины и всё ещё смотрел в её окно. Этот придурок её увидел. Стоит там — целый, нормальный, живой. И, кажется, ещё и улыбается. Нет. Не кажется. И ужасно доволен собой. Эмили застыла у стекла. Потом, не отрывая взгляда, подняла руку и показала ему средний палец. Красиво. Чётко. От души. Гейл даже не дёрнулся. Только прищурился — и показал средний палец ей в ответ. Эмили уставилась на него. Этот… — Ты… У неё даже подходящего слова сразу не нашлось. Он ещё секунду смотрел вверх. Потом спокойно сел в машину и захлопнул дверь. Эмили так и стояла у окна. Сердце колотилось быстро. Неприятно быстро. Почти в горле. — Это от злости, — сказала она вслух. Комната промолчала. Она стояла ещё несколько секунд, глядя на машину. Потом резко отошла от окна и схватилась правой рукой за левое запястье, как будто это могло помочь собрать себя обратно. От злости. Только от злости. Не потому что он её увидел. Не потому что не отвёл глаз. Не потому что у него хватило наглости улыбаться. И уж точно не потому, что он показал ей фак так спокойно, как будто они уже сто лет занимаются этим идиотизмом по утрам. Нет. Просто злость. Просто сердце билось так быстро, потому что внизу сидел красивый самодовольный пожарный, который вчера трогал её так осторожно, что она до сих пор не знала, кого хочет убить сильнее — его или себя. К восьми утра Эмили уже ненавидела утро, колледж, зеркало, весь женский род и Хейзел Хоторн персонально. Нет. Хейзел — в первую очередь. Потому что только очень добрая, очень красивая и очень опасная женщина могла в 7:12 утра влететь к тебе в комнату с лицом феи-крёстной и заявить: — Сегодня ты не поедешь в колледж как вдова собственного таланта. Эмили в тот момент сидела на кровати, обняв кружку с кофе, и всерьёз прикидывала, нельзя ли официально умереть до девяти, чтобы никуда не ехать. Потом был минивэн Хейзел, куда закинули детей, рюкзаки, Даниэля, недоеденный банан, Позино мнение, Сэмову мрачность и Мэттову твёрдую уверенность, что он здесь вообще единственный взрослый мужчина и сам бы всё давно организовал. Хейзел, храни господь её нервы, увезла эту орду в школу и садик. Перед этим Хейзел десять минут пыталась уговорить её накраситься и надеть что-нибудь приличное из тех вещей, которые уже лежали в шкафу как вещественные доказательства хейзелиной веры в женскую цивилизацию. — Хотя бы губы. — Нет. — Тогда ресницы. — Нет. — Тогда сделай лицо не как у человека, которого сейчас повезут на казнь. — Это моё обычное лицо. В итоге Эмили капитулировала на минималках. Надела новые кроссовки, которые Хейзел подсовывала ей с таким видом, будто вручает пропуск обратно в нормальную жизнь, и мазнула губы бесцветным блеском. На этом её сотрудничество с обществом закончилось. Сейчас она сидела на пассажирском в машине Алекса и так вцепилась в лямку сумки, что та уже имела право подать заявление в суд. Алекс вёл одной рукой, второй выбивал пальцами что-то по рулю и был подозрительно бодрым. Это всегда означало одно из двух: либо он переутомился, либо сейчас скажет какую-нибудь дрянь, после которой захочется выйти на ходу. — Нет, ты просто не понимаешь масштаб бедствия, — объявил он. — Такое декольте нельзя носить на работе. Это уже уголовщина. Я вчера чуть не согрешил прямо у стойки. Эмили медленно повернула к нему голову. — С медсестрой? — С декольте. — Очень важное различие. — Я держался из последних сил. — Какой святой человек. — Эмили, ты смеёшься, а я мужчина. У меня слабости. Я живой. — Ты травматолог. Тебе нельзя отвлекаться на грудь. У тебя люди с переломами и дырками в организме. — Одно другому не мешает. Я очень способный. Эмили всё-таки фыркнула. Не потому что было прямо смешно. Просто альтернатива — начать дышать в пакет, а пакета в машине не оказалось. Лямку сумки она так и не отпустила. Алекс покосился на неё — быстро, мимоходом, — и, конечно, увидел всё. Он всегда видел. Это бесило её с детства и, к сожалению, не прошло. — Эмили. — М-м? — Не вздумай умереть заранее. Мне это очень испортит утро. — Постараюсь дождаться конца твоих операций. — Спасибо. Ты удивительно деликатна. Он протянул руку и накрыл её пальцы своими. Тепло. Крепко. Спокойно. Эмили захотелось закатить глаза и сказать что-нибудь едкое. Вместо этого она уставилась в окно и почувствовала, как внутри опять поднимается дрожь. Первый день. Колледж. Люди. Молодые, нормальные, целые, живые. И она среди них. Прекрасно. Просто замечательно. — Ты всё можешь, — сказал Алекс тем голосом, каким обычно сообщают диагноз и не принимают возражений. — Ты умная. Сильная. Талантливая. Красивая. Если кто-то этого не видит, значит, у него мусор вместо глаз. — Очень изящная мотивация. — Я ещё не закончил. У тебя будет нормальная учёба. Нормальные люди. Нормальная жизнь. И, вполне возможно, даже живой парень. Эмили резко повернулась к нему. — Что? Алекс уже улыбался. По-родственному мерзко. — Что «что»? Ты молодая девушка. У тебя впереди колледж, фотографии, новые люди. Может, даже какой-нибудь симпатичный пожарный. С плохим характером и хорошими руками... — Даже не начинай. — Я не начал. Я только дверь приоткрыл. — Закрой. Алекс хмыкнул. — Почему? Он тебе не нравится? Эмили посмотрела на него очень медленно. — Алекс. — Что? — Ты сейчас серьёзно хочешь обсудить со мной Гейла Хоторна за десять минут до моего первого дня в колледже? — Я человек широкого диапазона. — Ты отвратительный человек. — Зато внимательный. Она откинулась на спинку и уставилась вперёд. Дорога неслась навстречу слишком быстро. Машины, светофоры, деревья, вывески. Всё нормальное. Всё живое. Всё бесило. — Он бабник, — сказала она наконец. — О, вот и фактура пошла. — Не фактура, а факт. Он красивый, да. Накачанный, да. И, к моему глубочайшему раздражению, вполне в моём вкусе. Но он бабник. — Жёстко. — Реалистично. Он трахает всё, что движется. А если не движется — подвинет и всё равно трахнет. Алекс заржал так внезапно, что машина чуть вильнула. — Господи, Эмили. — Что? — Ты сейчас говоришь как человек, который очень внимательно изучил вопрос. — Я живу в маленьком городе, Алекс. У нас тут слухи разносятся быстрее, чем лесной пожар и гонорея. — Прелестно. И всё же. — Что — всё же? — Он тебе нравится. — Нет. — Эмили. — Нет. — Ты врёшь хуже, чем Мэтт. — Это оскорбительно. — Это точное наблюдение. Она выдернула руку из его ладони и скрестила руки на груди. Шея ныла. Рука — тоже. Ночь была дрянь. Утро — дрянь. Колледж маячил впереди новой серией издевательства. И на этом фоне обсуждать Гейла Хоторна было примерно так же полезно, как лизать батарейку. — Мне не нужен парень, — сухо сказала она. — Тем более такой. Тем более сейчас. — Конечно не нужен. Ты же отлично справляешься одна: ненавидишь всех подряд, спишь по три часа и разговариваешь с болью как с соседкой по лестничной площадке. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. Он снова посмотрел на неё. Уже без смеха. — Эмили. Я не про «срочно найди мужика и умри в романтике». Я про то, что ты не обязана жить так, будто любое чувство — это капкан. Она промолчала. Потому что открой она рот — либо скажет лишнее, либо пошлёт его так, что потом самой будет противно. Алекс это понял и дальше не полез. Через полминуты только сказал мягче: — Сегодня твоя задача простая. Доехать. Зайти. Посмотреть. Отсидеть пары. Не понравится — вернёшься домой и будешь ненавидеть всё с дивана. По шагам. — Какой роскошный план. — Я старался. Впереди уже показалась парковка колледжа. Эмили сначала увидела корпуса. Потом студентов. Потом свою смерть. Нет. Хуже. Пита и Китнисс. Она резко повернулась к Алексу. — Нет. — Да, — спокойно сказал он. — Ты их позвал? — Конечно. — Зачем? — Чтобы ты не вцепилась в руль и не уехала обратно в лес. — Я не... — Именно это ты сейчас и собиралась сделать. Она замолчала. Потому что, к сожалению, да. Китнисс была в своей обычной манере — некрасивая-красивым образом. Волосы собраны, рюкзак на одном плече, лицо спокойное, взгляд такой, что рядом с ним сразу хотелось или выпрямиться, или соврать, что тебя тут нет. Второй курс, экология, всё при ней. Пит — с дурацки тёплой улыбкой и этими своими булочными глазами человека, который пришёл не добивать тебя жизнью, а выдать кофе и моральную отсрочку. Алекс припарковался и заглушил двигатель. — Всё. Выдыхай. — Я тебя ненавижу. — Отлично. Значит, план работает. Пит уже подошёл к машине и постучал в стекло. Алекс опустил окно. — Доброе утро, дети. — Вы выглядите как человек, который опять не спал, — сказал Пит и протянул ему стакан. — Я и не спал. Спасибо. Ты официальный ангел. — Зафиксировал. Китнисс наклонилась ближе и посмотрела на Эмили. Без жалости. Без восторга. Просто внимательно. — Привет. — Привет. Голос звучал почти нормально. Почти. Пит протянул ей второй стакан. — Тебе латте. Без сахара. Но если день совсем пойдёт в ад, у меня в рюкзаке есть булочка. Эмили взяла кофе. Тёплый. Нормальный. Пахнущий утром, а не больницей, детской рвотой и самодовольными пожарными. — Ты пугающе полезный, — сказала она. — Я так зарабатываю любовь общества. — Не зарабатываешь, — сказала Китнисс. — Людям просто жалко тебя расстраивать. — Видишь? Вот она, поддержка. Мечта, а не отношения. Эмили всё-таки фыркнула в крышку стакана. И только тогда поняла, что сердце всё ещё колотится. Но уже не так. Не как перед прыжком. А как перед чем-то, что, возможно, можно пережить и не умереть на месте. Алекс выключил машину окончательно, повернулся к ней и очень тихо спросил: — Ну? Эмили посмотрела на вход в колледж. Потом на Пита. Потом на Китнисс. Потом на секунду уткнулась лбом в стакан и выдохнула: — Если я сейчас сбегу, вы все сделаете вид, что не заметили? — Нет, — хором сказали все трое. Она закрыла глаза. — Мрази. — Семья, — поправил Алекс. — Почти, — сказал Пит. — Вылезай, — сказала Китнисс. — Пока ты не успела передумать и заразить утро своей драмой. Эмили медленно открыла дверь. Ноги были её. Руки — частично. Голова, к сожалению, тоже. Ну и ладно. Значит, пойдёт. Кабинет директора пах дорогим кофе, бумагой и людьми, которым некуда торопиться, потому что власть уже сидит у них в кармане. Эмили это не понравилось сразу. Не сам кабинет. Кабинет был красивый, зараза. Светлый. С большими окнами. С книжными полками, которые стояли тут не для интерьера, а для предупреждения: здесь сидят умные взрослые, ведите себя прилично. Ей не нравилось другое — Алекс привёл её сюда сам. А вот это уже всегда было плохим знаком. Если Алекс лично куда-то тебя ведёт, вариантов обычно два: либо ты умираешь, либо сейчас начнётся вежливый разговор, во время которого все будут улыбаться, а ты — присматривать окно. чтобы выйти,. Плутарх Хэвенсби встретил их так, будто к нему пришла не уставшая восемнадцатилетняя девица с больной рукой и мёртвым кофеином в крови, а делегация людей, которых он лично собирался очаровать. — Эмили Мур, — произнёс он с таким выражением, будто объявлял победителя в категории “самая трагически прекрасная студентка сезона”. — Какое удовольствие наконец познакомиться лично. Эмили села напротив и сразу подумала: если он сейчас ещё и руку ей поцелует, она встанет, уйдёт в лес и будет жить с белками. — Взаимно, — сказала она. Алекс сел рядом с ней с лицом человека, который очень старается выглядеть обычным опекуном, а не хирургом, способным до обеда собрать кому-то грудную клетку, а потом спокойно обсуждать с тобой блеск для губ. Плутарх опустился в своё кресло. Манерно. Гладко. Для человека из администрации местного колледжа он двигался подозрительно красиво. — Итак, — сказал он, сцепляя пальцы. — Комиссия ознакомилась с рекомендациями вашего психотерапевта, заключениями врачей и вашей учебной историей. Мы не собираемся заранее ставить вас в проигрышную позицию. — Какое великодушие с утра пораньше, — пробормотала Эмили в крышку стакана. Алекс кашлянул. Демонстративно. Плутарх сделал вид, что ничего не услышал. Очень профессионально. — Для вас утверждён индивидуальный учебный план, — продолжил он. — Полноценный, но щадящий. Без ранних пар. С гибким расписанием. С переносом части сроков по практическим и выездным заданиям. Без тяжёлого оборудования. И с возможностью пауз в дни, когда болевой синдром усиливается. Эмили медленно кивнула. Словосочетание болевой синдром звучало солидно. На деле это была дрянь, которая могла испортить тебе день ещё до того, как ты открыл глаза. — Учебная нагрузка будет распределена так, чтобы вы могли учиться стабильно, а не героически, — сказал Плутарх. — Жаль. Я уже настроилась страдать. Алекс снова закашлялся. Уже тяжелее. Эмили даже головы не повернула. Пусть там умирает от восторга, ей не жалко. Плутарх позволил себе тень улыбки. — Страдать в нашем колледже можно только факультативно. — Уже почти захотелось учиться, — сказала Эмили. Он подвинул к ней папку. — Здесь ваш план. Основы фотографии. Композиция. Визуальное повествование. Цифровая обработка. История изображения. Один общий гуманитарный курс. Часть выездных практик мы заменили индивидуальной документальной работой. Эмили подняла на него взгляд. — Уже звучит подозрительно. — Почему же? — Потому что все хорошие новости обычно заканчиваются словом “но”. — В вашем случае, — сказал Плутарх, — хорошие новости заканчиваются словом “Цинна”. Дверь кабинета открылась. Эмили повернула голову — и на секунду даже забыла про собственную усталость. Цинна вошёл тихо, без суеты, и это почему-то сразу зацепило. Не мальчик-преподаватель, который отчаянно хочет казаться старше. И не скучный мужик в пиджаке с лицом “я ненавижу студентов и утро”. Лет тридцать с чем-то. Тёмная одежда. Спокойная осанка. Красивое лицо — не сладкое, а собранное. И взгляд человека, который видит больше, чем озвучивает. Следом вошёл Пит. С кофе. Разумеется. Эмили посмотрела на него и мысленно выругалась. Конечно. Почему бы не выдать ей в первый день не только колледж, но ещё и группу поддержки. — Простите, — сказал Пит. — Мы не слишком рано? — Вы идеально вовремя, — сообщил Плутарх. — Проходите. Пит сел рядом и молча подвинул к ней ещё один стакан. — У тебя тот уже почти пустой. — Ты пугающе полезный, — пробормотала Эмили. — Стараюсь оправдывать кислород. Цинна положил на стол тонкую папку и сел напротив. Не развалился. Без лишней улыбки. Без желания понравиться любой ценой. Эмили это оценила сразу. — Эмили, — сказал он. Голос у него тоже оказался нормальный. Без этого жирного преподавательского нажима. — Я веду вашу группу и курирую практику. Алекс сказал, что у вас есть доступ к пожарной станции. Я связался с департаментом и предложил вместо части стандартных выездных заданий оформить вам документальный проект. Эмили моргнула. Потом ещё раз. — Вы что сейчас сказали? Плутарх подвинул к ней бумаги. — Мы решили немного облегчить вам жизнь. — Вы незнакомы с моей жизнью. Это опасная самоуверенность. Цинна едва заметно улыбнулся. — Возможно. Но идея, по-моему, хорошая. Он развернул к ней верхний лист. Официальный бланк. Печати. Подписи. Разрешение на документальную съёмку в рамках учебного проекта. Эмили перевела взгляд с одного листа на другой. — Это что? — Допуск на наблюдение и ограниченную съёмку при пожарной службе Эш Гроува, — спокойно сказал Цинна. — Подпись колледжа уже стоит. Остались подписи со стороны пожарной службы: старшего смены и руководства. Насколько я понял, в вашем случае это лейтенант Холт и капитан Эбернетти. У Эмили дёрнулся рот. — Потрясающе. То есть я теперь официально пойду к Хеймитчу Эбернетти с бумажкой и буду просить разрешение снимать их на фоне гаража и хронического кофеина? — Если вы скажете именно так, — сказал Цинна, — я бы на это посмотрел. Пит хмыкнул в кулак. Эмили взяла бумаги и быстро пробежалась по ним глазами. Всё было всерьёз. Без подачек. Без этого унизительного “ну вы там попробуйте”. Настоящий проект. Настоящая работа. И от этого внутри сразу потянуло в две стороны: или смеяться, или блевать от страха. — Название потом можно поменять, — добавил Цинна. — Пока рабочее — “Те, кто приезжают первыми”. И вот тут у неё внутри что-то очень тихо, но правильно щёлкнуло. — Нормально, — сказала она, всё ещё глядя в лист. — Это очень сдержанная реакция, — заметил Алекс. — Для меня это почти восторг, — сухо сказала Эмили. — Почти оргазм, если точнее. Алекс закашлялся так, что Питу пришлось хлопнуть его по спине. Плутарх отвёл глаза к окну. Очень воспитанный человек. Цинна же остался невозмутим. Только подвинул к ней ещё один лист. — Работу вы будете делать не одна. Эмили медленно подняла голову. Потом перевела взгляд на Пита. Потом обратно на Цинну. — Ну конечно. Пит уже всё понял и заранее улыбался так, как улыбаются люди, которые готовы пережить её язвительность как дождь. Неприятно, но не смертельно. — Да, — сказал Цинна. — С Питом. — Почему именно он? — Потому что вы оба в одной группе. Потому что проект требует не только съёмки, но и отбора материала, компоновки, совместной презентации. И потому что вы оба хорошо видите кадр, но по-разному работаете с живой средой. Эмили положила бумаги на стол. Очень аккуратно. Даже слишком. — То есть, — сказала она, — вы свели нас по принципу: у него ручки, у меня ножки? В кабинете на секунду стало тихо. Потом Алекс издал звук, который очень хотел выдать себя за кашель, но умер в полёте и превратился в хриплый смех. Пит зажал рот ладонью. Плутарх тут же подобрался. — Разумеется, это не дискриминационный подход, мисс Мур. — А жаль, — сказала Эмили. — Версия была хорошая. Цинна всё-таки улыбнулся. Уже по-настоящему. — Вообще-то я подумал, что вам с Питом будет проще друг друга понять. У вас разный опыт, но похожие отношения с собственным телом. Вы оба знаете, что оно иногда мешает. И оба не делаете из этого центр вселенной. Эмили посмотрела на него. Потом на Пита. Пит пожал плечом. — Если честно, версия с “ручками и ножками” мне тоже зашла. Эмили невольно фыркнула. — Ты чудовище. — Но удобное. Алекс снова прочистил горло. Уже безуспешно. — Простите. Я очень стараюсь быть серьёзным опекуном. — Не выходит, — сухо заметила Эмили. — Никогда не выходило, — ласково сказал Алекс.ф Плутарх, кажется, окончательно понял, что у него сегодня не административная встреча, а маленький балаган с элементами реабилитации. — Итак, — сказал он, поправляя манжету. — Возвращаясь к сути. Пит будет вашим напарником по проекту. Съёмка — в пределах разрешённых условий. Никаких тяжёлых вызовов. Никаких пациентов в кадре. Всё через согласование со сменой. Всё официально. — А если кто-то из пожарных пошлёт меня к чёрту? — спросила Эмили. — Тогда снимешь сам момент, — сказал Пит. — Это уже чистая документалистика. — Пит. — Что? Это живой материал. Цинна кивнул. — Вообще-то я бы это оставил. Эмили посмотрела на него уже почти с уважением. — Ладно. Возможно, вы мне начинаете нравиться. — Это слишком резкое развитие отношений, — сказал Цинна. — Не пугайтесь. Я всё ещё вредная. — Я уже заметил. Пит наклонился к ней ближе и тихо спросил: — Ты как? Только честно. Эмили уже почти открыла рот для обычного “нормально”. Живая. Не умерла. Всем спасибо, все свободны. Но в руках у неё лежали настоящие бумаги. С печатями. С проектом. С нормальной работой. Не из жалости. Не по принципу — пусть девочка чем-нибудь займётся. И это пугало. Очень. — По-честному? — сказала она, глядя в лист. — Меня сейчас либо вырвет, либо я разревусь, либо пойду снимать пожарных и сделаю вид, что ничего из этого не случилось. — Отличный рабочий настрой, — сказал Пит. — Я профессионал. Алекс положил ладонь ей на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Реальную. — Ты справишься, — сказал он тихо. Эмили скривилась. — Не говори так. Это звучит как начало катастрофы. — Тогда так, — поправился он. — Ты справишься и ещё всех достанешь по пути. — Вот. Уже реалистичнее. Плутарх поднялся первым. — Если организационно всё ясно, предлагаю считать это официальным началом вашей новой учебной жизни. — Это прозвучало как угроза, — пробормотала Эмили. — В каком-то смысле так и есть, — сказал Цинна. Пит уже собрал бумаги в аккуратную стопку, оставив ей один экземпляр. — Пойдём? — спросил он. Эмили посмотрела на дверь. Потом на Цинну. Потом на Алекса. Потом на собственные руки. Левая пока вела себя терпимо. Правая держала кофе. На губах ещё лип блеск, который ей утром всучила Хейзел. На ногах — новые кроссовки. Сердце — предатель. — Если я сейчас скажу, что передумала, — спросила она, — кто-нибудь очень по-доброму сделает вид, что не услышал? — Нет. — Отвратительное у вас тут студенческое сообщество, — пробормотала Эмили и поднялась. Первый день в колледже оказался ровно таким, как Эмили и предсказывала. Отвратительно живым. Вокруг всё шевелилось, гудело, ржало, сталкивалось плечами, путалось в именах и с первого часа вело себя так, будто уже нашло друзей на всю жизнь и будущую выставку в Нью-Йорке. Кто-то тащил кофе. Кто-то — папку размером с собственную самооценку. А кто-то уже через сорок минут после начала дня успел обзавестись парой и теперь целовался у стены с таким азартом, что Эмили хотелось подойти, постучать одному из них по плечу и сказать: снимите номер. Или хотя бы отлипнуть из прохода. Люди тут, вроде, ещё и учиться пытаются. Тело ныло с самого утра. Не трагично. Просто фоном. Левую руку тянуло и поддёргивало, шея уже начала возмущаться самой идее вертикального существования, а после ночи без сна в черепе стояла пустая мерзкая лёгкость. Если бы не Пит, Эмили сбежала бы ещё пятнадцать минут назад. Пит шёл рядом так, будто его здесь не приняли на учёбу, а просто однажды построили вокруг него всё это здание. Он знал, где какая аудитория, кого как зовут, кто на каком курсе, кто уже успел завалить жизнь ещё до первой пары и почему на третьем этаже нельзя брать кофе из автомата, если не хочешь до вечера во рту вкус палёного пластика. — О, привет, Джейми, — бросил он какому-то парню в клетчатой рубашке. — Это Эмили. Мы вместе в группе. — Привет, — сказал Джейми. — Привет, — сказала Эмили. Не прорычала. Не укусила. Уже достижение. — А это Лорен, — продолжил Пит через две минуты. — Лорен, это Эмили. — О, так это ты та самая девушка с проектом про пожарных? — с интересом спросила Лорен. Эмили моргнула. — Какого чёрта это уже знает весь колледж? Пит виновато поднял ладони. — Не весь. — То есть пока только половина. — Я заранее тобой горжусь. Что мне ещё оставалось? Эмили посмотрела на него. Потом на Лорен. Потом опять на Пита. — Когда-нибудь я тебя задушу. Очень вежливо. В рамках дружбы. — Я расценю это как сближение и рассвет нашей дружбы. Так и пошёл весь день. Пит со всеми здоровался. Кого-то помнил. Кому-то нравился. С кем-то уже шутил. Эмили рядом сначала просто выживала, потом отвечала односложно, а потом — к своему же омерзению — даже начала изображать дружелюбие. Совсем чуть-чуть. Чисто ради эксперимента. Оказалось, люди не падают замертво, если сказать им “привет” без внутреннего желания их придушить. Пары тянулись медленно, но, к сожалению, не скучно. Вот это бесило отдельно. Было бы проще, окажись всё тупым, пыльным и бессмысленным. Тогда можно было бы честно закатить глаза, разочароваться в образовании как институте и уйти домой страдать с чувством морального превосходства. Но нет. Было интересно. Слишком. И вот это уже было лишним. На первой паре говорили про кадр и про то, что фотография не обязана быть красивой, чтобы попасть точно. На второй — про взгляд, композицию и про то, как человек в кадре врёт даже молча. Сначала Эмили сидела с лицом “я тут временно и по ошибке”. Через сорок минут уже делала пометки на полях и с раздражением ловила себя на том, что действительно слушает. Тело ныло. Глаза слипались. А мозг, сволочь, втягивался.

На длинном перерыве Пит сказал, что сходит за водой и заодно “поздоровается вон с тем парнем, который уже второй раз делает вид, что мы знакомы”. И Эмили осталась одна. Ошибка. Очень большая. Потому что стоило ей остаться одной, как рядом тут же нарисовалась Мадж. Ну а кто ещё. Вселенная в тот день, похоже, работала по простому правилу: стоит Эмили хоть на минуту выдохнуть — ей сразу подсовывают красивую проблему в юбке. Мадж выглядела как девушка, которой с утра никто не испортил жизнь, макияж и настроение. Юбка — идеальная. Волосы — идеальные. Осанка — тоже, чёрт бы её побрал. Лицо спокойное, собранное, почти милое. Почти. Улыбка — из тех, после которых хочется проверить, все ли ножи на кухне на месте. — Привет, — сказала Мадж. Голос вышел слишком нормальный. Даже вежливый. Уже плохо. — Привет, — ответила Эмили. Мадж скользнула по ней взглядом. Не так в лоб, как вчера в ТЦ, но вполне достаточно. Кроссовки. Блеск на губах. Волосы. Сумка. Лицо. И где-то между всем этим — левая рука, о которой вслух пока молчали, но обе уже всё поняли. — Как первый день? — спросила Мадж. — Великолепно. Уже хочу диплом, пенсию и чтобы до весны меня никто не трогал. Мадж чуть улыбнулась. — Узнаю фирменное очарование. — Я стараюсь. Мадж чуть склонила голову. Так обычно делают люди, которые сейчас будут говорить очень вежливо, а на деле — снимать кожу полосками. — Наверное, тебе тяжело. Колледж, новые люди, такой ритм. Не всем это легко даётся. Эмили подняла на неё глаза. Вот оно. Не в лоб. Конечно нет. Мадж не из тех, кто говорит “бедняжка” прямо. Она делает это аккуратно. Со вкусом. В красивой обёртке. — Ничего. Я уже поняла, что выжить можно. Мадж помедлила. Едва заметно. — Я не это имела в виду. — Конечно. Повисла пауза. Короткая, вежливая и насквозь ядовитая. Потом Мадж спросила так легко, будто речь шла о погоде: — Кстати, ты не знаешь, где вчера был Гейл? Я заезжала к нему домой, вечером, а его не было. Вот тут внутри у Эмили неприятно шевельнулось. И это была даже не злость. Хуже. Этот тон. Спокойный. Хозяйский. Из серии: я, конечно, ничего не говорю, но мы обе понимаем, кто здесь свой, а кто просто мимо проходил. Эмили отпила кофе и посмотрела на неё с самой милой улыбкой из возможных. Такой милой, что самой стало противно. — Знаю, — сказала она. — Он ночевал у меня. Но глаза выдали её сразу. На секунду. Может, и меньше. Просто стали холоднее. Стеклянными. Всё остальное лицо осталось безупречным, и от этого было только противнее. — Что? — переспросила она слишком ровно. Эмили сделала ещё глоток. — Ночевал у меня, — так же вежливо повторила она. — Алекс попросил его остаться. У меня был тяжёлый день. Дети. Младшие. Весь этот передвижной дурдом. Очень семейный вечер, если тебе нравятся крики, динозавры и чужая обувь в проходе. Мадж молчала. Потом тихо усмехнулась. — Конечно. Очень удобно. Эмили пожала плечом. — Не то слово. Ты бы видела, как он раскладывает диван. Мадж моргнула. — Забавно. А вчера в ТЦ мне показалось, что ты не слишком ему обрадовалась. — Я вообще редко выгляжу человеком, который рад видеть людей. — Это заметно. — Спасибо. Мадж опёрлась бедром о подоконник и не сдвинулась ни на сантиметр. Уходить она не собиралась. Отлично. Эмили тоже резко расхотелось быть хорошей девочкой. — Просто странно, — продолжила Мадж. — Вчера ты смотрела на него так, что ещё немного — и врежешь. А сегодня рассказываешь, что он у тебя ночует. — Люди многогранны. Иногда я хочу ему врезать, иногда — отправить вынести мусор. Жизнь непростая. На этот раз улыбка у Мадж заметно истончилась. — Ты заинтересована в Гейле? Вот так. Без кружев. Ну почти. Эмили посмотрела на неё поверх стакана. И вдруг, к своему же удивлению, Эмили решила не просто ответить. Решила подлить масла. Зачем — не знала. Но Мадж бесила её уже всем. Тем, как держит спину. Тем, как второй раз приходит к Гейлу с видом женщины, которой надо только подождать, пока мужчина одумается и вернётся на правильную полку. Тем, как разговаривает сверху вниз. Тем, как уже мысленно сунула Эмили в ящик с ярлыком: сложная девочка с проблемами, временное неудобство. — А ты? — спросила она. — Я первая спросила. — Как удобно. — Это не ответ. Эмили медленно улыбнулась. — Тогда давай так. Гейл очень… полезный. Мадж ничего не сказала. Эмили продолжила, уже видя, как у той каменеет лицо: — Большой. Тёплый. Руки хорошие. Машину водит отвратительно, характер ещё хуже, но в хозяйстве, надо признать, штука удобная. У Мадж дёрнулся уголок рта. — Штука? — Это у тебя такая подача, не у меня, — ласково сказала Эмили. — Я просто подстроилась под стиль беседы. Мадж впервые посмотрела на неё по-настоящему. Без вежливости. Без лака. Прямо. — Я не отношусь к нему как к вещи. — Нет? Тогда странно, что ты ищешь его по домам и говоришь о нём так, будто потеряла браслет. Мадж медленно выпрямилась. — Ты очень стараешься задеть. — А ты очень стараешься сделать вид, что это не война. — Это не война. Я просто пытаюсь понять, что происходит. — С Гейлом? — С тобой рядом с Гейлом. Эмили фыркнула. — Какая честь. — Мне казалось, тебе такие сложности не нужны. Эмили чуть склонила голову. — Какие — такие? — Гейл любит спасать. Это всем известно. Он лезет в чужие проблемы быстрее, чем успевает подумать. А люди потом иногда принимают это за что-то большее. О. Вот теперь ясно. Не жалость. Не забота. Предупреждение, завёрнутое в шёлк. Эмили почувствовала, как внутри что-то неприятно зашевелилось. — Как хорошо, что ты решила меня просветить, — сказала она. — А то я уже почти села вышивать на наволочке “миссис Хоторн”. Мадж зло усмехнулась. — Не передёргивай. — Тогда и ты не делай вид, что говоришь со мной как с равной. Мадж чуть подалась вперёд. — А ты ведёшь себя как человек, которому нравится играть с чужим вниманием. — Ты правда думаешь, что я стану бегать за мужиком? Тем более за таким? — Тогда зачем всё это? Вот это уже был хороший вопрос. Эмили сама не знала. Зачем она вообще так довольно дёргает эту нитку. Зачем смотрит, как у Мадж стекленеют глаза. Зачем ей так важно, чтобы именно эта девушка сдалась первой. Но остановиться уже не хотелось. — Может, мне просто скучно. Может, мне нравится смотреть, как ты нервничаешь. Может, у нас с Гейлом очень насыщенная бытовая совместимость. Он ночует у меня, возит меня, спорит со мной, трогает меня, бесит меня. Там целый пакет услуг, Мадж. Сложно выбрать что-то одно. Мадж застыла. Потом медленно переспросила: — Трогает? Эмили отпила кофе. — Он вообще человек тактильный. Профессиональная деформация, наверное. Вот тут Мадж уже не скрыла ничего. Ни злости. Ни ревности. Ни того, как ей хочется сейчас вцепиться Эмили в лицо и при этом всё равно улыбаться красиво, потому что хорошие девочки в людных местах не царапаются. — Ты специально, — тихо сказала она. — Конечно, — так же тихо ответила Эмили. — А ты думала, я это случайно? Мадж выдохнула через нос и на секунду отвела взгляд. — Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Ты сейчас говоришь всё это не потому, что он тебе нужен. Эмили пожала плечом. — А ты сейчас стоишь здесь не потому, что тебе нечем заняться? — Он тебе не нужен, — повторила Мадж. — Ты просто хочешь меня позлить. — И, похоже, у меня отлично выходит. На этот раз Мадж улыбнулась уже без всякого тепла. — Смотри не перепутай игру с жизнью. Эмили посмотрела ей прямо в глаза. — Это ты себе скажи. После парковки я бы на твоём месте уже хотя бы делала вид, что уважаю себя. Но ты всё ещё ходишь за ним, ищешь его у дома у озера и спрашиваешь меня, где он ночевал. Очень гордо. Очень впечатляет. И вот тогда Мадж всё-таки сорвалась. Красивое лицо стало жёстким. Честным. Злым. — А ты очень стараешься выглядеть так, будто тебе всё равно. Но ты здесь, Эмили. И ты тоже играешь. Просто я хотя бы знаю, чего хочу. Эмили улыбнулась. — А я нет. В этом весь мой шарм. В этот момент рядом вырос Пит, как всегда вовремя и не вовремя одновременно, со стаканом воды и лицом человека, который по воздуху уже понял, что у него опять две красивые проблемы на квадратный метр. — Всё хорошо? — спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Прекрасно, — сказала Мадж. Голос у неё был такой ровный, что хотелось проверить, жива ли она вообще. — Мы просто знакомимся. — Очень плодотворно, — отозвалась Эмили. Пит посмотрел на Эмили внимательнее. Потом на Мадж — ещё внимательнее. И, видимо, решил, что жить ему всё-таки нравится, поэтому уточнять ничего не стал. Мадж выдержала ещё секунду. Потом перевела взгляд на Пита, нацепила свою обычную светскую улыбку и сказала: — Увидимся. — Ага, — сказала Эмили. Мадж посмотрела на неё в последний раз. Потом развернулась и ушла. Эмили смотрела ей вслед и только потом заметила, как сильно всё это время сжимала стакан. Крышка под пальцами жалобно хрустнула. Пит тихо поставил воду рядом на подоконник. — Мне даже страшно спрашивать. — И не надо. — Ты её довела? Эмили подняла кофе и сделала глоток. — Возможно. — Зачем? Хороший вопрос. Она честно подумала секунду. Потом пожала плечом. — Потому что она меня бесит. Пит кивнул так, словно услышал исчерпывающий философский ответ. — Понял. — Нет, не понял. — Да. Но я добрый, поэтому сделаю вид, что ничего не видел. Они с Питом сели к Китнисс, и Эмили сразу поняла: сейчас начнётся. Не потому, что Китнисс как-то давила взглядом. Наоборот. Сидела слишком спокойно. С тем самым лицом, с которым обычно говорят либо очень разумные вещи, либо очень неприятные. Иногда — всё сразу. Пит поставил воду, сел рядом и с таким невинным видом развернул салфетку, что Эмили сразу захотелось его укусить. Добрые люди её вообще раздражали. Особенно те, кто выглядит как ходячая булочка с корицей и делает вид, что не заметил, как ты пять минут назад вежливо душила мэрскую дочку. Китнисс дождалась, пока Эмили поставит кофе, и сказала: — Не связывайся с Мадж. Эмили моргнула. — Это сейчас был совет, предупреждение или ты просто решила начать обед с угрозы? — Совет, — сказала Китнисс. — Прозвучало как приговор. — Потому что ты только что специально её заводила. Эмили отпила кофе. — И что? У нас теперь уголовка за раздражение красивых девушек? — Только если красивые девушки злопамятные. — О, — тут же оживился Пит, переводя взгляд с одной на другую. — Вот теперь начинается самое интересное. Эмили повернулась к нему. — Ты можешь хоть раз не светиться так, когда рядом намечается чужая драма? — Нет, — честно сказал Пит. — Это моя природа. Китнисс даже не посмотрела на него. — Я серьёзно, Эмили. — А я не понимаю, почему вы все ведёте себя так, будто я в коридоре не поговорила с девочкой в юбке, а наступила на мину. Пит откинулся на спинку стула и сказал с подозрительным спокойствием: — Китнисс, расскажи ей. Китнисс перевела на него взгляд. — Не хочу. — Надо. — Почему? — Потому что Эмили сейчас думает, что Мадж — просто ревнивая милая змея. А это слишком щедрая версия её характеристики. Эмили поставила стакан на стол и посмотрела на Китнисс. — Я знаю, что вы с ней дружили. Знаю, что ты была с Гейлом. Это весь город знает, тут секретов меньше, чем у меня терпения. Но, видимо, есть ещё красивая древняя легенда, которую я не слышала. Китнисс выдохнула через нос. Не тяжело. Просто так, как люди выдыхают перед тем, как открыть шкаф с чужим прошлым и не получить им по лицу. — Мы с Мадж дружили с садика, — сказала она. — Нормально дружили. Не “привет-пока” и не “мама велела взять её с собой”. По-настоящему. Домами, каникулами, всем этим. — Я помню, — вставил Пит. — Она тогда была нормальная. Эмили подняла бровь. — “Тогда” звучит очень обнадёживающе. — Нет, правда, — сказал Пит. — В детстве Мадж была хорошей. Не показательно хорошей. Просто нормальной. Потом у неё что-то случилось. Китнисс кивнула. — Потом мы выросли. И я начала встречаться с Гейлом. Эмили молча кивнула. Это она и так знала. В Эш Гроуве про это, кажется, знали даже деревья. — Ничего великого там не было, — продолжила Китнисс. — Пара поцелуев. Пара тусовок. Немного этого школьного “ну давай попробуем”. Потом я поняла, что Гейл… Она на секунду замолчала, подбирая слово. Пит тут же влез: — Ветреный. — Спасибо, — сухо сказала Китнисс. — Да. Ветреный. Шумный. Красивый. Слишком уверенный в себе. И не настолько мне нужный, чтобы терять из-за него мозги. — Очень зрелое решение для старшей школы, — сказала Эмили. — Я в старшей школе, кажется, просто сидела дома и ненавидела мир. — Повезло тебе, — сказал Пит. — А мы тут жили среди гормонов и баскетбола. — Тоже помойка, — сказала Эмили. Китнисс продолжила: — Я его бросила. И вот тут выяснилось, что Мадж всё это время была в него влюблена. Эмили чуть склонила голову. — Давно? — Годами, — ответила Китнисс. — Ещё до того, как я вообще на него посмотрела. — И она молчала? — Мне — да. — Очень по-женски, — пробормотала Эмили. — Потом она решила, что я у неё что-то отняла, — сказала Китнисс. — И повела себя соответственно. — “Соответственно” — это как? — спросила Эмили. — Случайно проливать сок на юбку? Забывать позвать на вечеринку? Пит фыркнул. Китнисс даже не улыбнулась. — Сплетни. Подставы. Дурацкие комментарии. Попытки постоянно оказаться рядом с Гейлом. Все эти “ой, я просто волновалась”, “ой, я случайно”, “ой, ты не так поняла”. Очень аккуратно. Так, чтобы формально придраться не к чему, а по факту тебе каждый раз хочется придушить человека бантом. — О, — сказала Эмили. — То есть не просто ревность. Эстетская ревность. — Да, — сказала Китнисс. — Она всегда любит делать красиво. Даже гадости. Пит положил подбородок на кулак. — Самое смешное, что Гейл тогда вообще не понимал половину происходящего. — Конечно, — сухо сказала Китнисс. — Он же мужчина. — Очень сексистское замечание, — отозвался Пит. — Очень точное. Эмили покрутила стакан в пальцах и вдруг тихо хмыкнула. Китнисс посмотрела на неё. — Что? — Ничего. Просто… боже. Я раньше жила в мире, где девочки могли годами улыбаться друг другу на репетиции, а потом в нужный момент делать так, что ты внезапно оказываешься в последнем ряду и ещё извиняешься за то, что вообще дышишь. Так что, честно? Ты сейчас не пугаешь меня. Ты просто подтверждаешь, что человечество везде плюс-минус одинаково мерзкое. Пит заинтересованно подался ближе. — У вас в балете всё правда настолько ядовито? Эмили перевела на него взгляд. — Пит, в балете маленькие девочки учатся улыбаться раньше, чем начинают нормально есть. Там зависть входит в базовую программу. Кто выше ногу тянет, у кого чище пируэт, кого преподавательница любит на полпроцента больше, кто худее, кто богаче, кто красивее, у кого костюм новее, у кого мама умеет давить на нужные кнопки... Хочешь вырастить из ребёнка нервную, злую, амбициозную тварь — дай ей пачку, зеркало и толпу таких же. — Очень светлый мир искусства, — сказал Пит. — Невероятно, — отрезала Эмили. — Просто феи, музыка и тихая ненависть. Она отпила кофе и пожала плечом. — Я и сама, если честно, лучше не была. Тоже считала, что я самая талантливая, самая лучшая, самая достойная. Что мне должны первое место, главный номер, правильную жизнь и красивый финал под музыку. Китнисс молчала. Пит тоже, что уже само по себе было подвигом. Эмили усмехнулась, но без радости. — Потом с такой высоты очень больно лететь мордой вниз. Зато полезно для характера. Или для его остатков. — И ты не боишься Мадж? — спросила Китнисс. Эмили рассмеялась. Коротко. Сухо. — Китнисс, я в двенадцать стояла в гримёрке с девочкой, которая за пять минут до выхода на сцену сказала мне, что у меня сегодня “тяжёлая линия рук” и, возможно, мне не стоит рассчитывать на вариацию. А потом пошла танцевать так, будто вообще никому ничего не сказала. И знаешь что? Я всё равно вышла. Так что нет. Мадж меня не пугает. Раздражает — да. Бесит — очень. Но бояться? Нет. Пит кивнул с лицом человека, который уже мысленно печёт ей что-то примирительное. — Напомни мне никогда не злить балерин. — Поздно, — сказала Эмили. — Ты уже в зоне поражения. Повисла пауза. Повисла пауза. Нормальная. Почти комфортная. И именно поэтому Китнисс, конечно, выбрала этот момент и спросила: — Тебе нравится Гейл? Эмили повернула голову так резко, что шея тут же напомнила о себе. — Что? Пит тут же уткнулся взглядом в свой контейнер. На секунду. Потом снова поднял глаза. Слишком невинный. — О нет, — сказал он тихо. — Вот теперь это действительно хороший вопрос. — Нет, — сразу сказала Эмили. — Я ещё договорить не успела, — спокойно заметила Китнисс. — И не надо. Ответ уже нет. — Ясно, — сказал Пит. — Что тебе ясно? — зло спросила Эмили. — Что ты сразу занервничала. — Я не занервничала. Я охренела от вашей наглости. Китнисс чуть приподняла бровь. — То есть не нравится. — Нет. — Совсем? — Совсем. — Ни капли? — Китнисс, клянусь, ещё одно слово — и я вылью тебе воду на голову. Пит переглянулся с Китнисс. Оба. Одновременно. Сволочи. Эмили уставилась на них так, будто выбирала, кого закопать первым. — Не смейте делать это лицо. — Какое? — невинно спросил Пит. — Вот это. “Мы что-то поняли”. Вы ни черта не поняли. — Конечно, — сказала Китнисс. — Тогда зачем вы переглядываетесь? — Потому что ты бесишься, — честно сказал Пит. — А когда человек так быстро бесится, это обычно очень информативно. Эмили поставила кофе на стол с такой осторожностью, что любой нормальный человек уже бы отодвинулся. — Ладно. Хотите информативно? Пожалуйста. Гейл Хоторн — это огромный, самодовольный, невозможный кусок стихийного бедствия с синдромом спасателя и привычкой лезть в чужую жизнь так уверенно, что все вокруг почему-то принимают это за заботу. Пит кивнул. — М-м. — Он раздражающий. Навязчивый. Командует даже воздухом. Водит так, будто дорога лично ему нагадила в душу. Смотрит с этим своим лицом, от которого хочется одновременно врезать и выписать ему штраф за избыточную уверенность в себе. У него хроническая аллергия на слово “нет”. Он бабник. И вокруг него, уверена, целая толпа местных идиоток с хорошим зрением и нулевым самоуважением. Он... Она запнулась. Ровно на полслове. Пит тут же оживился. — Он?.. — Ничего, — отрезала Эмили. — Нет, подожди, — сказал Пит. — Ты так хорошо шла и вдруг резко затормозила. Там явно было что-то красивое. — Там было: “он бесит меня сильнее, чем большинство живых организмов на этой планете”. Достаточно? — Более чем, — сказала Китнисс. И в голосе у неё уже почти слышалась улыбка. Эмили прищурилась. — Ты сейчас тоже улыбаешься? — Нет. — Врёшь. — Немного. — Господи, какие же вы отвратительные. Пит развёл руками. — Мы с любовью. — Не надо со мной с любовью. И вообще, мне не нравится Гейл. Я не настолько больная. — Конечно, — сказала Китнисс. — И что это значит? — Это значит “конечно”. — Нет. Это значит, ты опять запихнула целую гадость в одно слово. Пит очень театрально вздохнул. — Эмили, ты только что минуту подряд описывала его с такой детализацией, что я уже начал переживать за его биографию. — Потому что он раздражающий. Раздражающих людей легко описывать. Хочешь, я так же подробно опишу Роя? Там вообще материала на три тома. — Нет, — быстро сказал Пит. — Я не готов знать о Рое столько. Эмили скрестила руки на груди, тут же поморщилась и вернула левую обратно на колени. Отлично. Даже тело решило подключиться к этому цирку и напомнить, что день ещё не закончился. — Я просто предупреждаю, — сказала Китнисс уже спокойнее. — Если Мадж решила, что ты ей мешаешь, она может начать портить тебе жизнь. Даже не из-за Гейла. Просто потому, что не умеет проигрывать. Эмили пожала плечом. — Пусть попробует. У меня и без неё уже такой набор проблем, что ещё одна богатая блондинка в юбке общую картину не испортит. — Это очень нездоровый оптимизм, — сказал Пит. — Это опыт. Она взяла кофе, отпила и добавила: — И вообще, меня в этой истории бесит даже не Мадж. Меня бесит, что она относится к Гейлу как к вещи. Как к призу. Как к кубку за примерное поведение. А он вообще-то живой человек. Раздражающий, шумный, самодовольный, временами невыносимый, но не сумка с витрины. Пит снова переглянулся с Китнисс. Эмили закрыла глаза. — Я вас ненавижу. — За что? — ласково спросил Пит. — За лица. За молчание. За этот ваш коллективный внутренний хохот. — Мы вообще-то сидим тихо, — сказала Китнисс. — Вот именно. Это самое мерзкое. Пит уже улыбался в открытую. — Эмили. — Что? — Ты покраснела. Она уставилась на него. — Иди. К. Чёрту. Булочник. Он кивнул с полным уважением. — Вот теперь узнаю тебя. Снаружи было подозрительно хорошо для её состояния. Тепло. Солнце. Небо чистое до оскорбления. Ни намёка на сочувствие. Люди шли по своим делам с лицами тех, кто выспался, выпил кофе и не собирается сдохнуть по дороге на работу. Эмили стояла у тротуара, щурилась от света и чувствовала, что ещё немного — и она просто сядет на бордюр. Как местная сумасшедшая. С дохлым телефоном, дурной рукой и очень конкретным желанием кого-нибудь ударить. Лучше всего — Гейла Хоторна. Нет. Не лучше всего. Именно его. Машина осталась дома. Конечно. Утром ей казалось, что Алекс потом подбросит. Потом Алекс сорвался в больницу, телефон сдох раньше, чем она успела нормально понять, где вообще находится, а в Эш Гроуве она ориентировалась всё ещё как турист без карты, памяти и самоуважения. То есть никак. До пожарки пришлось идти пешком. Через полгорода. По жаре. После ночи, в которую сон снова решил, что она ему неинтересна. После утра, в которое у неё и так уже было слишком много мыслей, слишком много кофе и один конкретный пожарный в голове, которого туда никто не звал. Эмили выдохнула, поправила сумку на плече и посмотрела на мёртвый экран телефона. — Ну конечно, — сказала она. — Давай. Сдохни окончательно. Очень в духе дня. Телефон мнением не поделился. Она сунула его обратно в сумку и пошла. Шаг. Ещё шаг. Солнце пекло плечи. Новые кроссовки уже тёрли там, где вчера ещё держались прилично. Левая рука не была совсем бесполезной, но и полноценным участником жизни себя не вела. Просто болталась рядом. Как токсичная коллега: вроде числится, а толку ноль. Эмили свернула на следующую улицу и снова попыталась вернуться к плану. План был хороший. Даже слишком хороший. Она доходит до пожарки. Желательно не сдохнув по дороге и не спрашивая у прохожих, где тут здание, набитое тестостероном, кофе и мужиками в форме. Тихо заходит. Проскальзывает в архив. Закрывается там. Четыре часа сидит с бумагами. Потом отдаёт всё Холту и уходит домой. Всё. Без сюрпризов. Без разговоров. Без Гейла. Особенно без Гейла. Идеально. Эмили шла ещё минуту, потом сама себе мысленно фыркнула. Ну да. Конечно. А ещё существуют единороги, и Рой умеет молчать. Гейл. Вот зачем он опять вылез в голове? Сидел бы там же, где и все остальные бесполезные мужики, — подальше от неё и без права голоса. Потому что нет, серьёзно. Он её не интересовал. Вообще. Ни капли. Он просто бесил. Очень. Как заноза. Как песок в обуви. Как самоуверенный пожарный, который почему-то решил, что может смотреть на неё этим своим спокойным взглядом, трогать её руку, командовать, дышать, существовать — и не схлопотать за это кирпичом по лбу. Вот и всё. Только бесил. Эмили резко свернула направо, тут же поняла, что улица выглядит подозрительно незнакомо, остановилась и огляделась. — Прекрасно, — пробормотала она. — Я ещё и потерялась. Очень вовремя. Очень по-взрослому. Слева был салон красоты. Справа — магазин садового барахла. Впереди — две одинаково унылые улочки, каждая из которых вполне могла привести её либо к пожарной станции, либо в другой штат. Она закрыла глаза на секунду. Только не реветь. Это уже было бы жалко даже по её меркам. Надо просто спросить дорогу. У людей. У живых. У незнакомых. Господи, за что. Эмили открыла глаза и увидела пожилую женщину с пакетами. Та уже смотрела на неё тем самым взглядом взрослых женщин: ты либо потерялась, либо беременна, либо всё сразу. — Простите, — сказала Эмили, натянув на лицо что-то отдалённо похожее на вежливость. — Пожарная станция в какой стороне? Женщина сразу оживилась. — О, милая, ты ушла не туда. Тебе назад два квартала, потом налево и ещё прямо. Там флаг увидишь. — Спасибо большое. — Ты там работаешь? Эмили на секунду замялась. — Что-то вроде. — Хорошие у нас там мальчики, — сказала женщина с одобрением. — Особенно один высокий. Тёмный такой. Очень вежливый. Ну конечно. Куда же без этого. Эмили выдавила улыбку. — Да. Просто национальное достояние. Женщина ушла довольная, а Эмили развернулась и пошла обратно. Высокий. Тёмный. Очень вежливый. Ага. Конечно. Прямо на доску почёта его. Между пожарной машиной и табличкой “осторожно, горячо”. И всё же мысль о том, что она сейчас придёт, а его там не окажется, согрела сильнее солнца. Пусть он будет на выезде. Пусть уедет. Пусть тушит что-нибудь очень далёкое, героическое и желательно до конца её смены. Она спокойно дойдёт до архива, закроется там, отсидит эти четыре часа среди папок и пыли, потом сунет Холту документы и исчезнет. Отличный план. Именно так всё и будет. Эмили прошла ещё квартал и вдруг поняла, что думает о Гейле уже не первую минуту. Не о бумагах. Не о дороге. Не о том, как потом дотащить себя обратно домой. О нём. И это её взбесило. — Нет, — сказала она вслух, проходя мимо закрытой витрины. — Просто нет. Какая-то мать с коляской покосилась на неё с опаской. Эмили сделала вид, что вообще не разговаривала с воздухом. Гейл её не волновал. Он просто слишком часто оказывался везде. В ТЦ. У неё дома. В машине. На кухне. На чердаке. Под кожей, видимо, тоже уже успел открыть филиал. И это ничего не значило. Вообще. Он просто слишком заметный. Вот и всё. Как сирена. Как реклама вдоль трассы. Как огромный самодовольный пожарный шкаф, которого невозможно не заметить, даже если очень стараешься. А старалась она очень. Эмили перехватила сумку правой рукой и пошла быстрее. Через несколько минут впереди наконец показалась станция — флаг, кирпич, гаражные ворота, парковка. Знакомое здание. И в этот момент ей захотелось либо сесть на асфальт, либо поцеловать землю. Не от чувств. Оттого, что она всё-таки дошла и не сдохла по дороге. — Всё, — пробормотала она себе под нос. — Сейчас тихо заходишь. Ни с кем не разговариваешь. Никаких Хоторнов. Никаких катастроф. Только архив, Холт и бумажный ад. Она уже шагнула к входу, но тут же мысленно передразнила себя: Да-да. Конечно. Именно так всё и будет. И всё равно пошла. Потому что назад дороги уже не было. А впереди, к сожалению, была пожарка. И, скорее всего, очередной повод ещё раз напомнить себе, что Гейл Хоторн её просто бесит. Только бесит. И всё.