Пока не стало слишком серьёзно

В баре было жарко, шумно и до смешного легко изображать, что у тебя всё в порядке. Музыка била не в уши — прямо в голову. Стекло звякало, у бильярда уже кто-то орал, в воздухе висели пиво, жареное мясо и решения, о которых обычно жалеют к утру. Рой ожил после второго пива. Бенни — после первого виски, но хотя бы не дошёл до той стадии, где начинают обнимать барную стойку и звать её братом. Гейл пил медленно. Не в хлам. Просто настолько, чтобы челюсть перестала быть каменной, а мысли чуть притупились по краям. Он сидел у стойки, опершись локтем в дерево, и старательно изображал обычного мужика, который просто вышел выпить после тяжёлой смены. Без драмы. Без подтекста. Всё просто. Всё по-мужски. Бар ему в этом помогал. Особенно Бэлла. Она работала тут давно. Светлые волосы, быстрые руки, короткие шорты, лёгкая улыбка взрослой женщины, которой неинтересно усложнять тебе жизнь, пока ты сам не начнёшь вести себя как дебил. Именно это ему сейчас и было нужно. — Хоторн, — сказала она, ставя перед ним новый стакан. — Ты сегодня подозрительно тихий. Мне уже начинать переживать или это просто усталость? Гейл поднял глаза. — Это ты сейчас заигрываешь или реально пульс щупаешь? — Зависит от чаевых. — О, то есть всё серьёзно. — Не льсти себе. Я флиртую со всеми, кто не блевал мне на стойку. Рой тут же поднял палец: — Тогда у меня ещё есть шанс. Бэлла даже не посмотрела в его сторону. — У тебя нет шансов даже со стулом. Бенни хмыкнул в стакан. Гейл тоже усмехнулся — почти на автомате. И всё это было удобным. Простым. Почти правильным. Бэлла задевала его пальцы, когда забирала пустой стакан, наклонялась ближе, смеялась тихо, чуть ниже обычного, и в этом не было ничего опасного. Никаких архивов. Никаких шрамов. Никакой девчонки, которая сначала шипит на тебя от боли, а потом каким-то образом остаётся у тебя под кожей. — Ты сегодня какой-то слишком приличный, — сказала Бэлла, снова подойдя к ним. — Я уже начинаю скучать по твоей обычной наглой версии. — Обычная наглая версия взяла выходной. — Жалко. Она мне нравилась больше. — Конечно. Она не грузила и выглядела бодрее. Бэлла усмехнулась и опёрлась ладонью о стойку рядом с его рукой. — Значит, всё-таки живой. — Пока да. — Уже неплохо. Она ушла к другим столам. Гейл посмотрел ей вслед и сделал глоток. Вот так и должно было работать. Красивая взрослая женщина. Лёгкий флирт. Никаких последствий, кроме похмелья. Старый, понятный сценарий. Только в голове всё равно была не она. — Ты её читаешь, — сказал Бенни. Гейл не сразу понял, о ком речь. — Кого? — Не прикидывайся. Эмили. Рой тут же оживился, но Бенни даже не дал ему влезть. — Ты за ней не бегаешь. Не ноешь. Не устраиваешь показательные жесты. Но ты всё время её держишь в голове. Где она. Как она. В каком сегодня состоянии. На станции шарахаешься от неё так, будто она сейчас тебя укусит. А потом смотришь так, будто уже укусила. Гейл уставился в стакан. — Я не слежу. — Да? — спокойно спросил Бенни. — Тогда как это называется? Рой расплылся в ухмылке. — О-о-о. Всё. Я сегодня даже молчать готов. Бенни внезапно стал человеком с мозгами и голосом разума. — Это не мозги, — сказал Бенни. — Это наблюдение. Как только разговор заходит о ней, у тебя лицо человека, которому в штаны подбросили гранату. Гейл поднял голову. — Вы оба заебали. — Нет, — сказал Рой. — Мы оба наконец-то нашли себе развлечение. Это разное. Бенни не улыбнулся. И от этого всё стало только хуже. — Она тебе нравится, — сказал он. Гейл выдохнул через нос. — Да. Рой аж моргнул от счастья. — Всё. Всё. Я обожаю честных мужчин. — Но не так, как другие, — жёстко сказал Гейл, не давая ему разогнаться. — В смысле? — спросил Бенни. Гейл покрутил стакан в пальцах. Лёд тихо стукнул о стекло. — С другими всё было просто, — сказал он. — Я понимал, что это. Они понимали, что это. Никто не ждал ничего, кроме ночи и утра без обязательств. — А с ней? — тихо уточнил Бенни. Гейл коротко усмехнулся. — А с ней мне даже думать в ту сторону противно. И всё равно думаю. Рой медленно выдохнул. — Брат. — Не надо. — Нет, надо, — сказал он уже без своего цирка. — Всё. Ты вляпался. Гейл посмотрел на него так, что нормальный человек уже вспомнил бы про срочные дела в другом конце бара. — Не начинай. — А что не начинать? Ты сам всё сказал. Не “красивая девчонка”. Не “хочу переспать”. Другое. Д-Р-У-Г-О-Е. Гейл сделал ещё глоток. Бэлла снова подошла, собрала пустые стаканы, бросила свежие салфетки и глянула на него уже внимательнее. — Ты чего опять такой мрачный? Эти двое тебя достали? Рой тут же оживился. — О. Вот. Судьба. — Что? — спросила Бэлла. — Ничего умного, — сказал Бенни. Рой повернулся к Гейлу и ткнул в него пальцем. — Тогда иди и проверь. Гейл нахмурился. — Что проверить? — Что это не она. Что тебя не переклинило окончательно. Бэлла красивая, взрослая, нормальная, без всей этой жести. Она тебе улыбается. Иди и докажи, что у тебя всё ещё обычная мужская физиология, а не катастрофа по имени Эмили. Бэлла застыла с подносом в руках. — Мне кто-нибудь объяснит, почему я вдруг стала частью вашего идиотизма? — Потому что ты горячая, — тут же сказал Рой. — Потому что ты дебил, — спокойно ответила Бэлла. Гейл посмотрел на неё. На эту знакомую лёгкость. На удобство. На старый сценарий, в который раньше можно было просто зайти и ничего не чувствовать. И понял, что его уже мутит от одной этой мысли. Не потому, что Бэлла плохая. Наоборот. Потому что она нормальная. И потому что сейчас он хотел использовать её не ради ночи, а как ластик. Стереть одну конкретную девчонку из головы. Заткнуть себя. Доказать, что Рой ошибается. Жалкая логика. Очень мужская. Очень знакомая. Он медленно поднялся. Рой просиял. — О-о-о. Вот теперь пошло хорошее кино. — Ты заткнёшься сам или тебе помочь? — тихо спросил Гейл. — Уже молчу. Уже вообще статуя. Бэлла смотрела на него дольше, чем обычно. Слишком умная, чтобы не сложить два и два. — Пошли покурим, — сказал он. Она помедлила. Потом кивнула. — Ладно. Рой почти шёпотом сказал Бенни: — Всё. Сейчас он либо спасётся, либо вляпается ещё глубже. Бенни не сводил взгляда с Гейла. — По-моему, второе уже началось. Бэлла вышла через чёрный ход с пепельницей и пакетом пустых бутылок. Гейл двинулся следом почти сразу. Снаружи было сыро, темно и наконец тише. Пахло мокрым асфальтом, табаком и мясом с кухни. Музыка из зала долетала сюда глухо, как чужая жизнь за стенкой. Бэлла сгрузила бутылки в контейнер, прикурила и только потом повернулась к нему. — Ну? — спросила она. — Ты меня сюда вывел поговорить или постоять с трагичной мордой? Гейл подошёл ближе. — А тебе что больше нравится? — Зависит от того, как ты на меня смотришь. — И как? Она выпустила дым ему в сторону и чуть наклонила голову. — Сегодня — как мужик, который собрался сделать херню и уже заранее себя за неё ненавидит. Гейл усмехнулся коротко, без особой радости. — Очень вдохновляюще. — Я не вдохновляю. Я честно говорю. Она сама шагнула ближе. — Если тебе надо просто проверить, живой ты ещё или нет, — сказала она тихо, — перестань уже думать и проверь. Потом поднялась на носки и поцеловала его. Сначала легко. Потом глубже. Без неловкости, без лишнего кокетства. Одна ладонь скользнула ему под футболку, вторая легла на ремень. Всё было простым. Понятным. Слишком удобным. Ещё чуть-чуть — и он бы пошёл по старой, знакомой колее до конца. И вот тут его выключило. Не резко. Хуже. Просто в какой-то момент внутри встало глухое: нет. Всё. Не пойдёт. Потому что перед глазами всплыла не удобная картинка для секса. Эмили. Настоящая. С распухшим носом. С гнусавым: ты слишком твёрдый. С её окном с утра. С её блогом. С этим злым ртом и руками, которые сначала отталкивают, а потом почему-то не выходят из головы. Личная заноза. Сидит глубоко. Не вытащишь. Только бесит тем, что уже там. Он дёрнулся назад так резко, что Бэлла сразу убрала руки. — Эй, — сказала она. — Ты чего? Гейл уже отступил на полшага. Потом ещё на один. Провёл ладонью по рту. — Не надо. — Что именно? — Это. Сейчас. Не надо. Она несколько секунд просто смотрела на него. Без истерики. Без этой дешёвой обиды, которую обычно лепят для порядка. Просто прямо. — Ты серьёзно? Он кивнул. Объяснять было бессмысленно. Любая правда сейчас прозвучала бы одинаково паршиво. Прости, ты красивая, взрослая и нормальная, но у меня в голове уже сидит другая. И именно туда мне лезть нельзя. — Бэлла, — сказал он тише. — Оставь меня одного. Пожалуйста. Она дёрнула подбородком. — Ты сегодня совсем странный, Хоторн. — Знаю. — Ладно. Тогда разгребай свою башку без меня. И ушла обратно в бар. Дверь хлопнула. Музыка на секунду вывалилась наружу, потом её снова прижало вместе с теплом и светом. Гейл остался один. Постоял ещё пару секунд. Потом сел на нижнюю ступеньку у чёрного входа, упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. Холодный воздух не помог. Вообще ничего не помогало. Телефон он достал почти не думая. Палец сам нашёл её профиль. Эмили. Старые посты. Её язвительность, аккуратно разложенная по квадратам. Нужный кадр вылез почти сразу. Фото с барбекю. Его торс в тёмной футболке. Руки. Бутылка воды в пальцах. Лица нет — она его обрезала. Он открыл пост. Под фото был текст. Не нежный. Не красивенький. Её. Встретила человека, рядом с которым особенно ясно понимаешь: судьба — мелочная тварь. Он выше. Сильнее. Спокойнее. Полезнее. И, подозреваю, банки тоже открывает без унижения собственного достоинства. С его появлением у меня закончились удача, нормальный сон и ощущение, что вселенная иногда отвлекается от моей жизни. Теперь эта сука таскает его у меня перед носом с таким энтузиазмом, будто ей мало моих шрамов, кривизны, невезения и характера. Подозреваю, следующий этап — он начнёт просто молча стоять в дверях, а я буду получать травмы от одного факта его существования. Гейл уставился в экран. Сначала его всё-таки пробило на улыбку. Настоящую. Кривую. Почти счастливую. Потому что она думала о нём. Снимала его. Бесилась из-за него. Писала про него. Собирала свои злые выводы в аккуратные фразы. Он сидел у неё в голове ровно так же, как она — у него. А через секунду от этого стало только хуже. Улыбка ушла сама. Потому что легче это не делало ни хрена. Он ещё раз перечитал строчку про судьбу — мелочную тварь — и выдохнул сквозь зубы. — Да, — сказал он в темноту. — Тут ты, к сожалению, права. Дальше сидеть на ступеньке было опасно. Ещё пять минут — и он либо напьётся до тупости, либо просидит тут до утра, листая её блог как последний псих. Гейл поднялся. Убрал телефон в карман. Решение пришло сразу. Не умное. Но хотя бы честное. Он поедет к матери на ужин. Не ради пирога. Не ради семейного шума. Просто потому, что знал: там будет Эмили. И делать вид, что это уже ничего не значит, у него больше не получалось. Дом Хоторнов ударил по нему сразу — теплом, светом и той нормальной жизнью, где самый страшный звук не сирена, а Пози, орущая со второго этажа, что Сэм опять “испортил ей вечер своим научным тоном”. После бара и сырого ночного воздуха это ощущалось почти неприлично уютно. Из кухни тянуло мясом, чесноком и чем-то сладким. В гостиной смеялись. На лестнице кто-то носился. Дом жил в полный голос, и именно в этот шум Гейл вошёл слегка поддатый, слишком собранный и с очень херовой причиной, по которой вообще сюда притащился. Хейзел перехватила его ещё в прихожей. — Ты на машине? — спросила она. Тихо. И именно тем голосом, после которого врать уже бесполезно. Гейл закрыл дверь, повесил ключи на крючок и глянул на мать. — Мам. — Это не ответ. — Я в порядке. Хейзел сощурилась, подошла ближе и принюхалась так показательно, что он едва не закатил глаза. — Джеймс! — крикнула она на кухню. — Твой сын, похоже, решил, что после бара за руль — это нормальная взрослая идея! И тут же хлопнула его полотенцем по плечу. — Ай. Да господи. — Не “господи”, а совесть имей. Из кухни показался Джеймс с тарелкой в руке и выражением лица человека, который пока ещё не в теме, но уже чувствует, что сын сейчас не прав по умолчанию. — Что он сделал? — Приехал сам, — отрезала Хейзел. — Из бара. На машине. Джеймс посмотрел на Гейла. Потом на Хейзел. Потом опять на Гейла. — Ты серьёзно? — Я не пьяный. Хейзел фыркнула. — Конечно. От тебя просто несёт алкоголем, духи такие, да? Джеймс хотел было что-то сказать в защиту взрослого сына,но потом Хейзел перевела на него взгляд, и он очень быстро выбрал сторону семьи. — Ты что, совсем охренел? — сказал он уже с правильной, отцовской суровостью. — После бара — за руль? — Да вы оба… Хейзел ещё раз ткнула в него полотенцем. — Молчи и иди мой руки. И сядь поешь, пока я не решила, что в детстве тебя надо было ронять почаще. — Спасибо, мам. Очень тёплый приём. — Заслужил. Он пошёл в столовую, уже зная, что сейчас увидит её. И всё равно оказался к этому не готов. Эмили сидела за столом справа от пустого места. Нос ещё припухший. Волосы собраны кое-как, на лице следы усталости, под глазами тени. Сидела она слишком прямо. Так обычно сидят люди, которые держатся уже не на силах, а на одном упрямстве. И делала вид, что его тут нет. Хотя когда он вошёл, всё равно подняла глаза. На секунду. Не больше. Он посмотрел тоже. Чуть дольше, чем стоило. Хейзел, разумеется, всё это заметила. Эту женщину правда можно было вешать под потолком вместо камер наблюдения. — Ой, — сказала она с убийственно невинным лицом, — а тут как раз одно место осталось. Справа от Эмили. Гейл остановился у стула и медленно повернул голову к матери. — Ты серьёзно? — А что? — Хейзел уже ставила на стол мясо. — Не на подоконнике же тебе ужинать. Эмили тяжело выдохнула, не поднимая головы. — Отлично. Вселенная сегодня в ударе. — Садись уже, — сказала Хейзел. — И не начинай. Гейл сел. Слишком близко. Настолько, что если кто-то из них чуть сдвинется, локти соприкоснутся. — Привет, — тихо сказал он. Эмили, не глядя на него, отрезала: — Нет. Он покосился на неё. — Это что ещё значит? — То и значит. Нет. — Очень развёрнуто. — У меня сейчас нет настроения быть вежливой и многословной. — Это я уже понял. — Тогда насладись этим молча. К счастью, за столом шла своя шумная жизнь, и это спасало. Оставаться с Эмили рядом в прямом смысле слова ему сейчас вообще не хотелось. Пози уже шипела на Сэма: — Если ты ещё раз скажешь “логично”, я вылью тебе сок на голову. — Но это логично, — ответил Сэм с таким невозмутимым видом, что хотелось чем-нибудь его накрыть. — Я тебя ненавижу. — Это не аргумент. На другом конце стола Мэтт с Виком уже мастерили какой-то будущий кошмар вполголоса, но так увлечённо, что их слышал весь стол. — Нет, если фонарики привязать снизу, — шептал Мэтт, — будет вообще идеально. — Для чего идеально? — спросил Вик. — Пока не знаю. Но красиво же. — Вот это и настораживает. Даниэль сидел у Алекса на коленях и ел из его тарелки так, будто Алекс был рождён исключительно для этого. — Ещё кетчуп, — потребовал он. — У тебя стейк уже в нём плавает, — сказал Алекс. — И хорошо. Алекс поднял глаза к потолку. — Я весь день собирал людей по частям. За что мне вечером ещё вот это? — Потому что ты добрый, — с удовольствием сказала Хейзел. — Грязная клевета. Джеймс уже раскладывал стейки по тарелкам. Когда кусок мяса лёг перед Эмили, Гейл заметил всё сразу. Правая рука взяла нож. Левая прижала вилку. Левая тут же дрогнула, мясо поехало по тарелке. Совсем чуть-чуть. Так, что никто бы и не заметил, если бы не смотрел слишком внимательно. А он смотрел. Эмили сразу собралась вся. Челюсть сжалась. Левое плечо поднялось. Она попробовала ещё раз — медленнее, спокойнее, с видом человека, у которого всё под контролем. Вилка в руке задражала. Она нажала сильнее. И вот тут у Гейла внутри поднялось злое раздражение. Не на неё. На саму эту сцену. На то, как она сейчас начнёт злиться на мясо, на руку, на стол, на весь мир — и всё равно ничего никому не скажет. Он быстро нарезал свой стейк. В пару движений. Почти не думая. Потом просто подтянул к себе её тарелку, а свою поставил перед ней. Эмили застыла. Потом повернулась к нему так медленно, что лучше бы сразу ткнула вилкой в глаз. — Ты что сделал? — Ешь. — Ты что сделал? — Нарезал тебе. — Я вижу, что ты мне его нарезал. Я не ослепла. — Тогда в чём проблема? Она уставилась на него с таким возмущением, что Гейл почти почувствовал, как у неё сейчас нос снова распухнет — уже от злости. — В том, что я тебя об этом не просила. — Конечно. Ты бы лучше сдохла над этим стейком, чем сказала вслух, что тебе неудобно. — Какой ты наблюдательный. Просто редкий дар. — Да, отвратительный. Я в курсе. Эмили ещё секунду смотрела на него. Потом опустила глаза в тарелку, взяла вилку — и Гейл уже почти решил, что всё, отстрелялись. Под столом в носок ботинка что-то врезалось. Не больно. Но от души. Он даже не дёрнулся. Только опустил взгляд. Эмили сидела с самым невинным лицом за этим столом и аккуратно подцепляла вилкой мясо. Через пару секунд прилетело снова. Уже точнее. Гейл и тут сделал вид, что ничего не понял. Третий пинок был уже не случайностью. Это была осознанная, злая, очень личная война под столом. Он дождался следующего замаха и просто поймал её щиколотку ладонью. Под столом. На лету. Эмили дёрнулась всем телом. Вилка тихо цокнула о тарелку. Она повернула к нему голову, не меняя лица. — Ты совсем больной? — Не пинайся. — Тогда не лезь к моей тарелке. И вообще к моим вещам. — Я спас тебя от стейка, а не посягнул на твою свободу. — Какое благородство. Она дёрнула ногой. Гейл сжал чуть крепче. И вот тут всё резко поехало не туда. Штанина у неё задралась чуть выше щиколотки, и тёплая кожа легла ему прямо в ладонь. Живая. Гладкая. Слишком близкая для такого тупого, бытового жеста. Он сам не понял, зачем провёл большим пальцем по внутренней стороне её щиколотки. Один раз. Коротко. Не ласково. Почти зло. Что-то между “хватит” и “не беси меня”. Только тело, конечно, перевело это по-своему. Эмили затихла на секунду. Потом очень тихо, сквозь зубы, сказала: — Отпусти мою ногу. — Перестань меня пинать. — Я тебя не пинаю. — Ты меня лупишь под столом, как злая шестилетка. — А ты ведёшь себя как человек, которого нельзя выпускать к обществу без намордника. Гейл сжал её лодыжку чуть крепче. Не больно. Просто так, чтобы не дёргалась. — Ешь. — Не командуй. — Тогда сиди спокойно. — Я тебя сейчас второй ногой достану. — Давай. Попробуй. Эмили бросила вилку, наклонилась ниже и почти полезла под стол, чтобы разжать его пальцы своей рукой. И только всё испортила ещё сильнее. Потому что придвинулась. Слишком близко. Плечо задело его руку. Колено ткнулось ему в бедро. Волосы качнулись вперёд и на секунду открыли шею. От этого тесного, домашнего расстояния у Гейла на миг сбилось дыхание. Она шептала ему почти в локоть, зло и яростно: — Отпусти. Меня. Сейчас же. — Перестань устраивать цирк. — Это ты устроил цирк, когда подменил тарелки. — Я нарезал тебе мясо. — Я не просила. — Я понял. Ты вообще ничего не просишь. Эмили замерла. Потом снова рванула ногой. — Ты ничего про меня не знаешь. — Да ну? — Да. — Тогда перестань вести себя так, чтобы всё было видно за милю. — Господи, — прошипела она. — Какая же ты самодовольная сволочь. — А ты психичка. — Я тебя ненавижу. — Это я уже слышал. — И ещё услышишь. — Жду с нетерпением. Хейзел кашлянула. Они оба тут же подняли головы. Она сидела напротив с тем самым лицом, которое появлялось у неё, когда дети думали, что никто ничего не заметил, а она заметила всё ещё пять минут назад и просто ждала, насколько глубоко это болото их затянет. Глаза у неё при этом сияли так, что Гейл сразу понял: всё. Пиздец. Началось. — Если вы двое уже доиграли семейную драму под столом, — сказала Хейзел ровным голосом, — может, перенесёте вторую серию на после ужина? — Мам. — Не “мам”, — отрезала Хейзел. — Гейл, отпусти девушку. — Она меня бьёт, — сказал он, даже не моргнув. Эмили вскинулась. — Я тебя не бью! Это он держит мою ногу! — Потому что ты меня пинала. — Потому что ты псих! — Очень зрелая беседа, мои дорогие дети, — заметил Джеймс, спокойно разрезая свой стейк так, будто его вообще не удивляет ничто в этом доме. — Я не ребёнок, — отрезал Гейл. — И я тоже, — сразу сказала Эмили. — Конечно, — сухо сказал Алекс, подсовывая Даниэлю кетчуп. — С первого взгляда видно. Хейзел перевела взгляд на сына. Потом на Эмили. Потом снова на сына. И в этом взгляде было всё. Что. Между. Вами. Гейл первым отвёл глаза. Потому что если мать ещё секунду будет смотреть так внимательно, он либо встанет и уйдёт, либо ляпнет что-нибудь, после чего ужин закончится разбором полётов с участием всей семьи. — Все свои недопонимания оставите на потом, — сказала Хейзел. — Сейчас люди едят. И улыбаются. Хотя бы верхней частью лица. Гейл отпустил её щиколотку сразу. Эмили резко подтянула ногу обратно под стул и посмотрела на него так, будто уже мысленно выбрала место, где прикопает тело. — Ненормальный, — тихо сказала она. — Очень приятно, — так же тихо отозвался он. — Ешь. — Я и так ем. — Тогда молчи. — Помечтай. Всё после этого вроде бы успокоилось. По крайней мере для людей, у которых мозг работал нормально. У Гейла — нет. В ладони всё ещё сидело её тепло. Этот короткий, лишний мазок большим пальцем по коже. Её близость, когда она полезла под стол. И то, как тело на всё это отозвалось — быстро, тихо, вообще без спроса. Он ел. Отвечал, когда к нему обращались. Даже что-то сказал Джеймсу про базу и новые генераторы. Но краем глаза всё равно следил за Эмили. За тем, как она ест нарезанный стейк с таким лицом, будто делает ему личное одолжение. Как морщится, когда нос снова напоминает о себе. Как упрямо не смотрит на него дольше секунды. И конечно, именно это заметил Рори. Мозгов у него уже хватало, чтобы что-то понять. А взрослой деликатности — пока нет. Он переводил взгляд с Эмили на Гейла и обратно с такой неприкрытой, круглой ошарашенностью, что Гейлу хотелось швырнуть в него салфеткой. Почти в восторге, засранец. После стейков дом не успокоился. Просто перескочил в следующую стадию хаоса. Хейзел уже тащила на стол пироги, Джеймс лез в морозилку за мороженым, Пози с Сэмом делили кухню так, будто речь шла минимум о границе двух государств, а Даниэль требовал у Алекса ещё кетчупа — “для моральной поддержки”. Гейл молча доедал клубничный пирог. Эмили сидела рядом — злая, вымотанная и всё ещё настороженная после этой идиотской войны под столом. — Я ещё вишнёвый возьму, — сказал он. Эмили медленно повернула к нему голову. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Ты только что съел стейк размером с мою ненависть к человечеству. — Маленький был стейк. — Хоторн, ты ел так, будто тебя потом месяц не будут кормить. — У меня рост метр девяносто восемь. Вес сто пять. Я таскаю на себе снарягу, людей и иногда чужой идиотизм. Мне надо есть. Эмили нахмурилась. — Сто пять? — Да. — Нет. — Очень содержательно. — Нет, — повторила она уже с возмущением. — Я вижу, что ты огромный. Но не на сто пять. Рори мгновенно оживился. — Всё. Пошли в ванную. — Зачем? — спросил Гейл. — Взвешиваться. Я хочу справедливости. Или шоу. Лучше и то, и другое. И через минуту они уже всей толпой ввалились в ванную, потому что в этом доме любое сомнительное решение моментально становилось коллективным досугом. Гейл встал на весы первым. Рори сразу наклонился к цифрам. — Сто шесть, — прочитал он и вытаращился. — Твою мать. — Я же сказал. Эмили шагнула ближе и уставилась на табло, потом на него. — Нет. — Опять? — Где там сто шесть? И прежде чем он понял, что она делает, Эмили уже полезла к нему руками. Без кокетства. Без “ой, можно?”. Просто с чистым недоверием человека, которого прямо сейчас пытаются надуть. Ладони ткнулись ему в бока, потом ниже рёбер, потом снова в талию. — Здесь нет, — пробормотала она. — И здесь нет. Хоторн, ты из чего собран? Гейл замер. Потому что её пальцы у него на боках тоже, как выяснилось, были очень плохой новостью. — Из еды, — подсказал Рори. — Из нормальной мужской комплектации, — сказал Гейл, глядя на Эмили. Она убрала руки и всё ещё смотрела на него так, будто весы, анатомия и природа сегодня вступили против неё в заговор. — Сто шесть, — повторила она. — И ты двигаешься так, будто весишь меньше меня. — Это уже хамство. — Это уже мистика. Она шагнула на весы сама. Гейл увидел цифру сразу. Шестьдесят восемь. Эмили тоже. На секунду просто застыла. Потом быстро тронула бок, потом живот — тем нервным, злым движением, которое люди делают не на публику, а когда сами себе не нравятся. — Ну офигеть, — сказала она. Гейл нахмурился. — Что? — Что — что? Я жирная. — Господи. — Даже не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — Я знаю этот набор. “Нормально выглядишь”, “всё хорошо”, “не выдумывай”. Не надо. — Эмили, ты… — Нет. Всё. Закройся. Рори тем временем уже полез на весы сам. Табло показало семьдесят семь. Он уставился вниз так, будто его только что предали родина и родной организм. — Да пошли вы все. — Дрыщ, — с удовольствием сказал Гейл. — Я не дрыщ. Я сухой. — Ты жертва семейной генетики. Рори повернул голову к брату. — Конечно. Всё лучшее опять тебе. Рост тебе. Плечи тебе. Вес тебе, который почему-то выглядит красиво. А мне — вот это вот. С кухни тут же донеслось: — Рори, не начинай! — крикнула Хейзел. — Я не начинаю! Я фиксирую очевидное! — заорал он в ответ. — Его даже любите больше! И вот тут Гейл всё-таки заржал. И тут в дверях появился Джеймс. С пачкой купюр в руке и с тем самым видом, который бывает у отцов перед чем-то очень семейным и очень странным для всех, кто в этом доме не вырос. — Раз уж вы уже все здесь, — сказал он, — держите праздничные деньги. Мэтт возник рядом мгновенно. — О-о-о. — Мелким — по двадцать, — сказал Джеймс. — Не потому что я жадный. Потому что я ещё в здравом уме. Вы всё равно спустите это на какую-нибудь чушь. Пози мгновенно спрятала купюру в карман. — Это мало. — С твоим характером вообще ноль надо было дать, — сказал Джеймс и вручил двадцатку Сэму. Мэтту и Вику — тоже по двадцатке. Потом Джеймс повернулся к Рори. — Сто. Рори уставился на купюру так, будто ему сейчас выдали не деньги, а официальный пропуск во взрослую жизнь. — Сто? — Сто. — Это потому что я уже взрослый? — Это потому что ты уже дорого мне обходишься, — сказал Джеймс. Рори схватил купюру обеими руками. — Всё. Я состоялся как мужчина. — Не обольщайся, — сказал Гейл. — Тебя просто купили. Сотню Джеймс протянул ему. Гейл взял автоматически. — Я вообще-то не ребёнок. — Конечно нет, — сказал Джеймс. — Ты просто взрослый мужик, которого я до сих пор прекрасно помню голым, мокрым и воющим после того, как ты в два года сел жопой в муравейник у озера. Рори согнулся пополам. Пози завизжала. У Эмили тоже дёрнулся рот. Гейл прикрыл глаза. — Ненавижу эту историю. — А я нет, — сказал Джеймс. — Ты тогда так орал. Потом Джеймс повернулся к Эмили и протянул сотню ей. Она напряглась сразу. — Нет, — сказала она слишком быстро. — Джеймс, не надо, правда. Это очень мило, но я… Гейл влез раньше, чем успел подумать. Просто шагнул ближе, зажал ей рот ладонью и чуть развернул в сторону. — Спасибо, — сказал он за неё. — Она берёт. Эмили окаменела. У Джеймса дёрнулся рот. Рори выдал длинное, счастливое: — О-о-о. А Хейзел, кажется, вообще перестала существовать как разумное существо и превратилась в чистый восторг. Через секунду Эмили вывернулась и цапнула его за руку. Не до крови. Но с полной внутренней отдачей. — Ай, блядь, — выдохнул он. — Не затыкай мне рот! — прошипела она. — Не включай свою идиотскую вежливую самоотмену! — Это мои деньги и мой рот! — Да, и твой рот слишком быстро говорит “нет” на всё подряд! — А твоя рука слишком быстро лезет куда не надо! Джеймс уже откровенно ржал, всё ещё держа купюру перед ней. — Берите, мисс Мур. У нас тут сопротивление бесполезно. Особенно если этот уже полез руками. Эмили посмотрела на деньги. Потом на Гейла. Потом опять на деньги. Лицо у неё было совсем выбитое из ритма: злая, вымотанная, нос распух, вокруг этот семейный цирк на выезде. Она всё-таки взяла сотню. И посмотрела на Гейла так, что он сразу понял: позже ему это ещё припомнят. — Псих, — тихо сказала она. — Заноза, — так же тихо ответил он. — Я тебя когда-нибудь правда ударю. — Сегодня уже старалась. — Значит, плохо старалась. А сбоку Рори всё ещё держал свою сотню обеими руками и сиял так, будто его наконец официально приняли в старший состав семейных идиотов. После денег дом окончательно съехал в свой любимый режим — уютный, шумный, слегка безумный. Пози с Мэттом уже делили мороженое так, будто это не ванильный шарик, а последняя скважина с нефтью. Вик что-то втирал Сэму про верёвку и сарай. Даниэль, наевшийся кетчупа и любви по самую макушку, висел на Алексе и требовал нести его «как раненого героя». Джеймс открыл вторую бутылку пива и позвал Гейла глянуть какие-то цифры по базе, а Хейзел уже убирала тарелки и параллельно раздавала приказы всем, кто имел неосторожность попасть в радиус её поле зрения. Рори подхватил её за локоть, засунул свою сотню в карман, и заявил: — Всё. Пошли. Мне срочно нужен кто-то с мозгами, а тут таких почти не осталось. — Очень смело для сына этой семьи, — бросил Гейл. — Завидуй тихо, — отрезал Рори и утащил Эмили наверх. Эмили на ходу оглянулась. Всего на секунду. Быстро. Проверить, смотрит он или нет. Он смотрел. Конечно. А потом тут же отвёл глаза и сделал вид, что вообще занят своей жизнью. Минут двадцать он ещё изображал нормального человека. Помог Джеймсу с какими-то бумагами по базе, съел ещё кусок яблочного пирога — потому что на пустой желудок думать об Эмили было уже прямым самоубийством, — покидал Даниэлю мяч в гостиной, послушал, как Пози орёт на Сэма, что он «родился старым и скучным», а Сэм с каменным лицом объясняет, что старость — не оскорбление, а состояние ума. Но всё это шло фоном. Главное было наверху. В комнате Рори. И в какой-то момент Гейл поймал себя на том, что уже не слышит, что ему говорит отец. Смотрит мимо, кивает не в тему и вообще ведёт себя как идиот с сотрясением. — Ты меня не слушаешь, — спокойно сказал Джеймс. Гейл моргнул. — Слушаю. — Нет. — Да. — Тогда повтори, что я сказал про новый насос. Гейл посмотрел на него. Потом на бутылку у него в руке. Потом на лестницу. Джеймс хмыкнул. — Понял. Иди уже. — Я никуда не… Джеймс поднял бровь. Гейл сразу заткнулся. Спорить с отцом в такие моменты — себе дороже. Особенно когда отец уже всё понял и теперь откровенно развлекается. — Иди, — повторил Джеймс. — Только не сделай мне там внуков раньше времени. — Господи. — Это шутка. — Отвратительная. — Зато запоминается. Гейл ушёл наверх, не отвечая. Уже на лестнице услышал голоса. Рори ныл. — Я не могу просто подойти и сказать: “Прим, привет, давай встречаться, я уже полгода хожу как дебил и жру глазами воздух, когда ты рядом”. — Почему нет? — лениво спросила Эмили. — Потому что это звучит как записка из палаты. — Нет. Это звучит честно. А псих ты и без записки. Гейл остановился у двери и сам не понял, чего замер. Хотя понял. Ему просто нравилось её слышать. Такую — не злую на него, не колючую на публику. Обычную. Живую. Он толкнул дверь. Эмили валялась на полу на животе, поперёк ковра, подперев подбородок ладонью. Волосы уже почти вылезли из резинки. Перед ней на полу валялись какие-то бумажки, а рядом — ноутбук Рори с открытым, кажется, каким-то видео. Эмили первой заметила Гейла. Сразу напряглась. Рори обернулся через секунду, увидел брата и, вместо того чтобы заткнуться, моментально оживился. — О, слава богу. Ты мне и нужен. И раньше, чем Гейл успел хоть что-то сказать, Рори уже схватил его за руку и втащил внутрь. — Не уходи. Сядь. Объясни мне, как не выглядеть конченым. — Очень широкий запрос, — сказал Гейл, всё-таки заходя. Эмили молча перекатилась на бок и подняла на него взгляд. Господи. Когда же он уже привыкнет к тому, что в этой девчонке всё всегда или слишком, или недостаточно. Даже когда она просто лежит на полу у чужой кровати и смотрит на него так, будто заранее ждёт подвох. — С Прим, — сказал Рори. — Я про Прим. Что мне делать? — Для начала перестать ходить кругами. Ты меня нервируешь. Рори с тяжёлым вздохом рухнул на край кровати. — Я серьёзно. — Я тоже. Гейл прислонился плечом к шкафу. Не сел. Так безопаснее. Дистанция. Воздух. Не смотреть на то, как у Эмили задралась футболка на боку. Не замечать, что она опять босая. Не думать о всякой херне в комнате младшего брата. — Слушай, — сказал он Рори. — Если не хочешь, чтобы она видела в тебе братана, не веди себя как братан. — Ничего не понял. — Не крутись рядом в режиме бесплатного сервиса, — перевёл Гейл. — Не надо каждый раз оказываться под рукой только затем, чтобы что-то донести, принести, починить и красиво испариться. Эмили, не вставая с пола, молча подняла вверх палец. Гейл заметил это краем глаза и чуть не усмехнулся. — Дальше, — продолжил он. — Пригласи её отдельно. Без толпы. — Куда? — Да хоть куда. Не в этом суть. Суть в том, чтобы она поняла: ты зовёшь именно её, а не устраиваешь кружок школьной дружбы. Рори потёр лицо ладонями. — А если она скажет нет? — Значит, скажет нет. — Очень воодушевляюще. — А что ты хочешь услышать? Ходи ещё полгода кругами и тихо сдохни в одиночестве? — Ну не так жёстко. Эмили снова подняла палец вверх. Рори заметил и ткнул в неё пальцем. — Видишь? Даже она согласна с тобой. Предательница. — Она всегда согласна, когда говорят не о ней, — буркнул Гейл. Эмили повернула голову. — Неправда. — Очень ценный навык врать самой себе. — Завидуй молча. Рори уже снова вскочил. — А что сказать? Вот прям словами. Гейл посмотрел на него. Потом очень медленно сказал: — Правду. Без соплей и цирка. Скажи: “Прим, ты мне нравишься. Я хочу пригласить тебя. Только тебя”. Всё. Не сдохни по дороге. Не начинай сразу шутить, как идиот. И не извиняйся заранее за то, что вообще существуешь. Рори замер. Подумал. Потом кивнул. Эмили опять подняла палец. Гейл перевёл на неё взгляд. — Ты словами говорить умеешь? — Умею, — сказала она. — Но мне нравится, как тебя бесит мой палец. — Меня не бесит. — Конечно. И тут всё, как всегда с ней, резко сменилось. Эмили села, поджала под себя ногу и посмотрела на него уже совсем по-другому. — Кстати. Ты мне рот закрыл, как невоспитанное хамло. Гейл моргнул. — Что? — Внизу. Рукой. Ты мне реально закрыл рот рукой. Как тебе вообще это в голову пришло? Ты не испытываешь стыда, мук совести и хотя бы лёгкого желания провалиться под землю? Рори оживился ещё сильнее. — О, да. Кстати. Это было очень… дерзко. — Это было необходимо, — сказал Гейл. Эмили уставилась на него. — Необходимо? — Да. — Мне уже страшно интересно, зачем именно. — Ну всё, — пробормотал Рори, устраиваясь поудобнее. — Пошла семейная легенда. Гейл перевёл взгляд с него на Эмили. — Ты бы отказалась. — Да. — Вот именно. — И? Гейл провёл ладонью по затылку. — Для отца это не просто “праздничные деньги”. Не купюра ради прикола. У него в детстве денег не было вообще. Там не всегда на еду хватало, не то что на подарки или такую ерунду. Поэтому он сейчас и делает это каждый раз. Двадцатки, сотни, вся эта история. Это у него язык любви такой. Кривой, деревенский, местами идиотский, но его. Он так говорит: у вас есть. Я могу дать. Я хочу дать.Когда ты начинаешь вежливо отказываться, — продолжил он уже тише, — ты для него не просто деньги не берёшь. Ты ему его жест обратно в руки суёшь. А он такие вещи чувствует очень остро, даже если потом ржёт как трактор. Рори кивнул. — Да. Это правда. Он потом весь вечер ходит с лицом человека, которого очень красиво отшили. Эмили отвела взгляд. — Я не знала, — сказала она тихо. — Теперь знаешь. — Теперь знаю. Эмили заметила, что он смотрит слишком пристально. И покраснела. Гейлу это понравилось так сильно, что пришлось сжать челюсть, чтобы не улыбнуться. Рори, к счастью, либо ничего не заметил, либо был слишком занят собственным страданием. Он хлопнул ладонями по коленям и встал. — Всё. Отлично. Спасибо. Очень полезно. А теперь выйди. Гейл моргнул. — Что? — Выйди. Ты мне больше не нужен. — Минуту назад был нужен. — Уже нет. Ты выдал мудрость и теперь просто портишь атмосферу. Гейл фыркнул. — Очень по-братски. — Да. Иди уже. — А “спасибо, Гейл, ты спас мою личную жизнь”? — Не дождёшься. — Неблагодарный щенок. — Огромный драматичный лось. Гейл всё-таки оттолкнулся от шкафа. На выходе ещё раз посмотрел на Эмили. Рори уже тянулся к ноутбуку. — Всё. После такого мне нужно что-то тупое и кровавое. Давай зомби. — С удовольствием, — сказала Эмили. — Вот. За это я тебя и уважаю. Гейл усмехнулся и вышел, пока Рори реально не начал выталкивать его в коридор ногами. Дверь за спиной закрылась. И почти сразу изнутри донеслось: — Нет, не этот! Этот тупой! Включай тот, где заражённый сам себе язык откусил! — Господи, Эмили. — Не ной. Это искусство. К позднему вечеру дом наконец начал сдуваться. За спиной дом ещё жил, но уже вполголоса. Не дневным гвалтом — ночным семейным фоном. Где-то хлопнула дверь ванной. Наверху кто-то засмеялся и сразу получил шикание. На кухне звякнула тарелка. Потом всё снова осело в этот тёплый домашний гул, который не мешает — просто существует. Гейл стоял на крыльце и курил. Он вообще не курил. Не в своей нормальной жизни. Так, иногда — если рядом Рой, бар, тупая компания и решение, о котором пожалеешь ещё до утра. Но сегодня весь день шёл через жопу, и сигарета в пальцах почему-то выглядела честнее, чем стакан воды, кофе или очередное враньё себе про “всё нормально”. Дым был жёсткий, горький. Первый затяг он почти не заметил. Второй тоже. Только на третьем тело наконец сообразило, какую дрянь в него суют, и отозвалось знакомым жжением в груди. — Прямо образцовый образ жизни, — сказал у него за спиной Алекс. Гейл не обернулся. — Даже не начинай. — Я и не начинаю. Просто фиксирую. Алекс вышел на крыльцо в свитере. Усталый. Он встал рядом, опёрся бедром о перила и уставился в тёмный двор. Какое-то время оба молчали. Гейл докурил до половины, собираясь выкинуть сигарету и зайти обратно, пока Алекс не начал какой-нибудь серьёзный разговор. И, конечно, именно в этот момент Алекс заговорил. — Мне нужно в Нью-Йорк. Гейл наконец повернул к нему голову. — Надолго? — На две недели. Гейл чуть выпрямился. — Когда? — Через три дня. — По работе? Алекс коротко кивнул. — Частично. И старые семейные дела тоже. Там уже ничего не отменить. И не сдвинуть. Гейл промолчал. Он уже понял, к чему всё это катится. И от одного этого внутри неприятно потянуло. Алекс потёр переносицу. — Я не люблю просить. Поэтому скажу прямо. Одна Эмили это не вывозила и раньше. Сейчас — тем более. Дом, дети, колледж, архив, рука. Она держится только потому, что упёртая. Не потому, что ей легко. Гейл смотрел в двор. В темноту за забором. На огонёк сигареты у себя между пальцами. Куда угодно, только не на Алекса. Потому что перед глазами уже стояла Эмили. Не одна какая-то Эмили. Вся сразу. Злая у окна. С опухшим носом. На полу чердака. Смотрящая на него снизу вверх, когда он держал её ногу под столом. Сегодня — в комнате Рори, тихая и внимательная. — Я хочу, чтобы ты пожил у нас, — сказал Алекс. Вот и приехали. Он всё-таки сказал это вслух. Гейл ответил слишком быстро. Так быстро, что сам услышал в своём голосе не уверенность, а почти испуг. — Нет. Алекс повернул голову. — Ты даже не дослушал. — А тут и дослушивать нечего. — Гейл. — Нет. Сказал резче, чем хотел. Не Алексу — себе. Тому, как у него внутри уже всё свело от одной картинки: две недели в доме Муров. Алекс ничего не сказал сразу. Просто смотрел. И от этого было только хуже. Не давил, не злился, не обижался. Ждал, пока Гейл сам услышит, как криво у него это прозвучало. Гейл швырнул окурок в пепельницу и провёл ладонью по лицу. — Не потому, что я не хочу помочь, — сказал он тише. — Просто нет. Звучало жалко. Даже для него. Алекс коротко хмыкнул. — Потрясающе ясная позиция. Особенно часть про “просто нет”. — Я серьёзно. — Я тоже. Гейл только открыл рот, собираясь сказать что-то поумнее, как за спиной скрипнула дверь. — Ну конечно, — сказала Хейзел. — Конечно он уже начал изображать из себя занятого президента. Она вышла на крыльцо с кружкой чая и видом женщины, которая услышала ровно то, что ей было нужно, и теперь пойдёт добивать фактами, тапком и материнской властью. — Мам, — устало сказал Гейл. — Не “мам”. Слушай сюда. Она встала рядом с Алексом так, будто всё это изначально происходило при ней. Хотя, если честно, у Хейзел всегда так и было. Она не влезала в разговор — она просто входила в него и сразу передвигала стены. — У нас с Джеймсом в эти две недели на базе будет полный дурдом. Половина брони уже подтверждена, вторая половина ещё будет названивать по ночам с этим своим “ой, а можно срочно, прямо сейчас и желательно вчера”. Я там по уши. Джеймс тоже. Так что раздувать щёки и героически заявлять, что мы всё возьмём на себя, никто не будет. — Я этого и не говорил, — буркнул Гейл. — Нет, но собирался. Я тебя девять месяцев носила. Я знаю тебя как облупленного. Алекс отвёл глаза в сторону. Смеяться вслух он не стал, но рот у него всё равно дёрнулся. Хейзел уже пошла дальше. — У тебя график сутки через двое. Это значит, что двое суток из трёх ты вполне можешь быть у них. Даже не “вполне”, а прекрасно. Суток тебя нет — и ладно. Но в остальные дни в доме будет взрослый человек, который может открыть банку, поднять ребёнка, догнать ребёнка, загнать ребёнка в душ и просто дать Эмили хоть немного пожить без чувства, что если она сейчас моргнёт, всё вокруг развалится. — Я не нянька, — сказал он. — О боже, — Хейзел закатила глаза. — Конечно нет. Ты пожарный. Это, видимо, совсем другой вид мужчины, который не помогает людям, не спасает людей и уж точно не умеет жить в доме с детьми. — Мам. — Что “мам”? Перестань строить из себя человека, у которого международный саммит, трое любовниц и двадцать сирот в Лондоне. Ты живёшь один. Работаешь по графику. Эту семью знаешь. Детей знаешь. Дом знаешь. Эмили… — она на секунду замолчала и слишком выразительно посмотрела на него, — тоже знаешь. Гейл сразу отвёл взгляд. Вот это уже был удар ниже пояса. Алекс вмешался до того, как Хейзел уведёт разговор совсем не туда. — Я заплачу, — сказал он. Гейл резко повернул к нему голову. — Не начинай. — Почему? Это время. Это работа. Это ответственность. — Алекс. — Я серьёзно. — А я нет, — жёстко сказал Гейл. — За это я денег не возьму. Хейзел тут же ткнула пальцем в Алекса. — Вот. Хоть тут не дурак. И вообще, платить ему не надо. Поможет бесплатно. Я уже решила. — Очень удобно вы за меня всё решили, — буркнул Гейл. — Да. Потому что если дать тебе решать самому, ты сейчас начнёшь нести благородную чушь и всем всё только испортишь. Он уже открыл рот, но Алекс сказал спокойно, почти тихо: — Эмили без меня так надолго ещё не оставалась. Алекс смотрел не на них — в тёмный двор. — Рука у неё болит чаще. Ты сам видел. Устаёт она быстрее. Ничего не просит. Нормально не жалуется. Просто стискивает зубы и делает дальше. И да, дети её любят. Но они всё равно дети. Если я уеду и в доме будет кто-то свой, мне будет спокойнее. Свой. Гейл медленно выдохнул. Перед глазами снова встала Эмили. Не та, которую удобно хотеть. Не та, про которую можно соврать себе что угодно. Настоящая. С уставшим лицом у стены. С ножом над стейком. С пальцами на его руке. С тем, как она сегодня слушала — молча, по-настоящему. И от этого стало совсем херово. Потому что он слишком ясно понял: если согласится, влезет глубже. Намного глубже. Туда, откуда уже не выйдешь с лицом “я просто помог”. А если не согласится — потом две недели будет знать, что оставил её там одну. Выбор — просто сказка. — Блядь, — тихо сказал он. Гейл провёл ладонью по затылку, потом по шее. Посмотрел на мать. На Алекса. На тёмные окна дома. На свет наверху, где, скорее всего, сейчас была она. И сказал, уже заранее злясь на себя за то, как быстро это вылетело: — Ладно. Хейзел сразу выдохнула так, будто и не сомневалась. — Вот и отлично. — Не отлично. Просто ладно. — Да хоть “кошмар”, — отрезала она. — Главное, что ты согласился. Алекс наконец повернулся к нему и кивнул. — Спасибо. Гейл коротко повёл плечом.

***

Эмили ненавидела Гейла. Нет. Слишком просто. Себя она сейчас ненавидела сильнее. За коридор. За то, что влетела в него мордой вперёд, как дура без тормозов. За то, что потом — господи, вот зачем он вообще дал ей дожить до следующей минуты — обеими руками щупала ему грудь. И самое мерзкое было даже не в этом. А в том, что тело запомнило всё раньше головы. Голова ещё только подползала с табличкой позор, а тело уже тихо всё разложило по папкам и подписало: хранить вечно. Прекрасно. Взрослая, собранная женщина. С очень крепкой психикой. И Мадж, конечно, тоже было слишком много. После пожарки та стала ещё опаснее — не шумной, не прямой, а гладкой. Вежливой. Сдержанной. С тем самым дорогим голосом девочки, которая якобы переросла драму, а на деле уже примеряется, куда воткнуть нож, чтобы не испортить маникюр. Эмили таких знала. Балет вообще был кружком улыбчивых психопаток. Если Мадж вдруг стала такой мягкой, значит, гадость уже рядом. Просто ещё не достали из упаковки. И этого ей, конечно, оказалось мало. Она ещё и сама себе добавила унижения. В один особенно перекошенный вечер открыла ноутбук. Нашла его фото. Торс, руки, лицо она заранее отрезала к чёрту — на всякий случай. Кадр должен был остаться просто кадром. Но нет. Она, злая на всё живое, села и написала под ним пост. Такой, что потом хотелось удалить, сжечь, закопать ноутбук и сделать вид, что этого вечера не было. Встретила человека, рядом с которым особенно остро понимаешь, что судьба — мелочная тварь… А дальше, разумеется, стало только хуже. Она его избегала. Почти безупречно. Архив. Двери. Углы. Коридоры. Стены. Всё шло в дело. И почти работало. Почти. А потом случился этот ужин. И он, как назло, вёл себя слишком нормально. Не глумился. Не напоминал про коридор. Не смотрел этим своим мужским: ну что, нащупалась? Просто сидел рядом, раздражал одним фактом, что дышит, а потом молча поменял тарелки, когда она не справлялась с мясом. Так, будто имеет право. Вот это бесило особенно. Под столом тоже всё прошло просто восхитительно. Она его пинала. Зачем она это делала? Идиотка. Он поймал её за щиколотку. Очень приличная, взрослая семейная сцена. Особенно если не уточнять, как у неё в ту секунду дёрнулось сердце. Не от нежности. Господи, нет. От ужаса. От того, как быстро тело отреагировало на самое простое прикосновение. И он её, кажется, погладил. Или ей померещилось. А если не померещилось — она не знала, что с этим делать. А если померещилось — тогда ей уже правда пора лечиться. И, разумеется, на этом всё не кончилось. Потому что теперь этот урод будет жить с ней в одном доме две недели. Две. Чёртовы. Недели. Эмили стояла посреди кухни Хоторнов, скрестив руки на груди, и смотрела на Алекса так, будто он только что лично подписал приказ о её моральной казни. — Нет. — Да, — спокойно сказал Алекс. — Нет. — Эмили. — Нет, — повторила она уже с чувством. — Я не маленькая. Я жила без нянек до этого и не умерла. У меня одна рука барахлит, а не мозг выпал в окно. Алекс стоял у острова, опершись ладонью о столешницу, и выглядел не злым. Хуже. Усталой стеной. — Речь не об этом. — Конечно. Речь о том, что вы все внезапно решили, что я не справляюсь. — Ты одна не справляешься. — Справляюсь. — Эмили. — Я. Справляюсь. — Ты упрямая, — сухо сказал Алекс. — Это не то же самое. Хейзел стояла у плиты с ложкой в руке и выглядела подозрительно довольной. От неё прямо пахло сватовством, пирогами и внутренним триумфом. Джеймс молчал. То есть тоже всё понял и теперь просто смотрел спектакль. А Гейл стоял у стены. — Я не развалюсь за две недели, — сказала Эмили уже тише, и от этого в голосе стало ещё больше злости. — Я и без этого жила. Дети жили. Дом стоял. — Дом и сейчас будет стоять, — сказал Алекс. — Просто в нём будет ещё один взрослый. — Мне не нужен в доме ещё один взрослый. — А детям нужен, — вмешалась Хейзел. — Хотя бы иногда. Первым, конечно, встрял Мэтт. — Я за, — сказал он сразу. — Это вообще идеально. Эмили повернула голову. — Конечно ты за. — А что? Это усиление команды. — Я не команда. — Ты семья, — сказал он так просто, что ей немедленно захотелось швырнуть в него яблоком. Даниэль, сидевший на полу с динозавром, тут же ожил: — Гейл будет жить у нас? — Нет, — быстро сказала Эмили. — Да! — заорал Даниэль, даже не дослушав. — У нас будет большой динозавр! — Спасибо, — сухо сказал Гейл. — Ты будешь у нас спать? — Похоже на то. — Ура! — Вообще-то никто ещё не решил, что он у нас останется, — отрезала Эмили. Пози, конечно, моментально встроила всё это в свой внутренний сериал. — Мам, — протянула она в сторону Хейзел, — я тоже хочу жить у Эмили. — Живи, — без выражения сказала Эмили. Пози застыла. На секунду. Потом взвизгнула и повисла у неё на шее. — Я тебя люблю! — Это была фигура речи, — сказала Эмили в потолок. И тут Эмили всё-таки подняла глаза на Гейла. Хотела увидеть хоть что-то нормальное. Хоть намёк, что ему самому эта идея тоже кажется дикой. Хоть тень: нет, я тоже не в восторге. Ничего. Он стоял всё так же тихо. И смотрел на неё слишком долго. Не как раньше. Раньше в его взгляде были злость, смешок, готовность сцепиться. Сейчас — что-то другое. Тише. Дольше. Он так смотрел на неё в коридоре. После того, как она трогала его грудь. Не насмешливо. Не зло. Не победно. Просто странно. И вот это странное опять было у него на лице. Сэм всё это время молчал. Сидел на стуле, ковырял край салфетки и смотрел не на взрослых. На неё. — Тебе будет легче, — сказал он. Эмили сразу повернулась к нему. — Нет. — Да. — Даже ты меня предаёшь? — Я не “даже”, — отрезал Сэм. — Я просто подумал. — Прекрасно. Сейчас меня добьёт логика восьмилетнего мальчика. Сэм сильнее сжал салфетку. — Если за Даниэлем часть времени будет смотреть кто-то ещё, — сказал он очень ровно, — ты сможешь играть не только с Даниэлем. Эмили нахмурилась. Он продолжил так же сухо, без всякой жалости: — Ты всё время с ним. Или с делами. Или у тебя рука болит. Или ты спишь. А если Гейл будет дома, ты сможешь играть и со мной тоже. И всё. Ни один взрослый разговор не заткнул бы её так быстро. Не Алекс. Не Хейзел. Не их разумные, правильные доводы. А Сэм заткнул. Потому что не жалел её. Не просил за неё помощи. Просто сказал, что ему её не хватает. Эмили посмотрела на него. На этот злой, упрямый взгляд. Потом выдохнула. Медленно. Устало. Как человек, который очень хотел дальше драться, а потом вдруг понял, что руки опустились не от слабости. От правды. — Ненавижу всех, — сказала она. — Уже лучше, — заметил Алекс. — Нет. Это уже капитуляция.