Харадские рассказы

У дорнийца жена хороша и нежна,

Поцелуй её сладок, как мёд,

Но дорнийский клинок и остёр, и жесток,

И без промаха сталь его бьёт.

© "Дорнийская жена"

      Княжич Лиахар, самый младший брат Хонахт, к своему двадцати одному году уже заработал репутацию человека, который не упустит случая восполнить потери населения Ханатты, не начиная для этого очередной завоевательный поход.       Проще говоря, он был бабником.       При этом девиц не трогал: родись ребёнок, пришлось бы жениться — а Лиахар явно намеревался погулять ещё годочков десять. Но замужние… Замужние харадки от него покоя не знали — и, к неудовольствию своих супругов, не особо-то и противились! Лиахар, во-первых, был красив — даже по меркам самих южан. А во-вторых — вступая, как он считал, в почти что семейные отношения, — не упускал случая при возвращении с охоты побаловать новую подругу дичиной. Или подарить коня. Или оказать ещё какую-нибудь услугу, которая либо слишком мала, либо чересчур велика, чтобы считаться оскорбительной платой. (По крайней мере, конь к драгоценностям не приравнивался: одно дело — блестяшки, другое — живой друг.)       С мужьями же красавиц Лиахар сходился тоже — единственно на лёгкости своего характера. Хмурые соотечественники, пощипывая чёрные бородки, косились — но из любезности принимали приглашения на обед и приглашали в ответ. К чести юного княжича, в эти моменты он никогда не захаживал в хозяйскую спальню. Он тогда был гостем — гость не позорит чужой кров. А вот прокравшись под покровом ночи… Вот это Лиахар очень любил. Известно: слаще те персики, что в саду у соседа!       Он был не настолько неосторожен, чтобы развлекаться в чужом доме, и предпочитал именно что сад — благо на Юге, если это не пустыня, и ночью было тепло… Однако, по мнению Хонахт, только чудо и сестринский авторитет уберегали юношу от кинжала очередного, но не столь покладистого ревнивца. А само государство — от бунта.       Но в общем и целом княжич Лиахар был не самым плохим человеком. Так полагали не только многие свободные женщины княжества, но и слуги. Для богатого, родовитого повесы казалось удивительным, но… он признавал за служанками право на честь и достоинство — из уважения к своей пожилой уже кормилице. Мог, находясь в хорошем настроении — а в хорошем настроении он был едва ли не постоянно — бросить кухарке, скотнице или птичнице первую выловленную в кошеле крупную монету… Мужья, отцы и братья таких счастливиц, конечно, на всякий случай косились, однако Лиахар и впрямь не позорил их дочерей, жён и сестёр. Хонахт — сама женщина незлая, но считавшая субординацию одной из основ государства — несколько раз замечала за братом удивительное: заметив несущую тяжёлые вёдра или тканевые свёртки служанку, Лиахар делал такое движение, словно хотел помочь. Пересудов было бы!.. Мол, не хватает княжичу собственной ровни — за низших принялся!       При всём своём легкомыслии, это, очевидно, понимал и Лиахар. А потому, оглядываясь и ловя какого-нибудь праздношатающегося или даже идущего по делу слугу или раба, велел: "Эй, помоги ей!" И, замечая сестру-княгиню, смущённо оправдывался: "Надорвётся — лучше не будет".       Хонахт кивала, не очень понимая, зачем он извиняется за доброту перед ней — той, которую знает с детства. Много ли изменил факт, что теперь она стала княгиней, повелительницей даже для него? Порой, как ни странно было это сознавать, Хонахт сама кое в чём училась у младшего брата. И если несколько лет назад она не обращала особого внимания, тяжело ли той же скотнице (раз несёт ведро с помоями, не шатается, не стонет — значит, всё в порядке), то теперь ловила себя на похожих, как у Лиахара, приказах: "Эй, помоги ей! Что она, вьючный мул, что ли?"       А ещё Лиахар везде, где бы ни появлялся и с кем бы ни знакомился, был душой компании. Прекрасный игрок на сазе и певец, страстный охотник и наездник, умелый (княжья кровь обязывала!) фехтовальщик — этот юноша принимал поражения в застольных и иных поединках без гнева. Побеждать же умел так, чтобы не обидеть.       Поэтому не было удивительного в том, что он сошёлся и с мрачноватым на вид, не особо разговорчивым начальником большого каравана, прибывшего из Мордора с привычным грузом зерна, металлов, драгоценных и полудрагоценных камней.       Хонахт исполнилось тогда тридцать лет. Треть из них она княжила.       …Мордор заключал не только военные союзы. Дары его тёмных штолен ценились в златолюбивом Западе едва ли не выше, чем даже собственные кони — тонконогие, лёгкие, словно крылатые скакуны! Винами, фруктами и овощами жаркий климат пустынь и саванн оделял южан сполна — а вот горы со всеми их дарами отсутствовали… Что ж, философски думала Хонахт, не бывает в жизни всего и сразу. В том же Мордоре — хоть они, по слухам, стараются и даже успешно прививают те же арбузы, дыни и виноград — всё равно столь сладких, столь напоенных солнцем плодов никогда не вырастет.       Впрочем, северяне — ибо относительно Земель Солнца Мордор находился на полуночи — не слишком-то по этому поводу и тужили. Горные цепи, плотно опоясывая их страну с севера, запада и юга, обеспечивали как естественное прикрытие, так и богатство. А что касалось пшеницы, ржи, ячменя, проса… Не вся даже западная часть Мордора, что бы ни болтали на Западе, была выжженной вулканической пустыней! И этот вывод Хонахт делала отнюдь не только благодаря слухам про арбузы (им многие не верили, хотя заметно было, что закупки подобных плодов со стороны Мордора в последние годы подсократились). Торговцы Ханатты, возвращаясь из Страны Мрака, не без удивления рассказывали: уже совсем близко к восточным склонам вулкана растут злаки! И, что самое-то главное, отлично растут — колосятся едва не в рост человека, словно в нескольких лигах к западу и нет завесы вечных туч…       "Вполне объяснимо, — пожимал плечами второй брат правительницы, книгочей Таликар. (Выйдя и коротко, но учтиво поприветствовав гостей, он и на этот раз улучил момент, чтобы сбежать к своим исследованиям и записям.) — Удобренные пеплом земли всегда плодоносят лучше…"       Стоя у одного из трёх окон своих покоев, распахнутого на вечерний север, Хонахт вернулась мыслями к чужестранцам.       Начальника караванной стражи — темноволосого, по-северному или по-западному белокожего парня лет тридцати с небольшим, — звали Аннатар. "Интересное имя", — почему-то отметила Хонахт, в чьи монаршие обязанности, разумеется, входил и личный контроль торговли. Имён, оканчивающихся на "-ар", много было и в наречиях Ханатты, но конкретно этого человека назвали будто бы на эльфийский манер… Полукровка, наверное.       С чего Хонахт так решила — да и не только она? Может быть, с того, что начальник каравана был очень высок? Но это не показатель — нуменорцы тоже славились отменным ростом. Хонахт их, правда, в глаза не видала. К войнам не присоединялась, а своё княжество, по счастью, располагалось достаточно далеко от побережья — ближе к границе с обширными землями Руна… Уж больно много гонору, при наличии сильной армии и сильнейшего флота, было у Ар-Фаразона — нынешнего короля островитян! Даже правитель Мордора (по слухам, бессмертный чародей, прозванный Сауроном или, на харадский манер, Саурианной) вынужден был сдаться нуменорцу на милость, чтобы уберечь собственное государство от ещё больших потерь…       Благородный шаг. О нём слышали все на юге, и все оценили: предложить свою голову в уплату за пощаду для подданных — по-королевски! Конечно, случалось армии Мордора и самому её повелителю спешно отступать… но в решающий час Саурианна проявил несомненную отвагу.       …Или такую же несомненную и очень расчётливую (хоть и не совсем понятную в своей неторопливости), восхитительную жестокость, думалось Хонахт. Молодая княгиня обладала в большей степени мужским умом, чем многие мужи любой страны. А ещё — прекрасной, как и подобает женщине, памятью. И в сочетании это давало прелюбопытнейший эффект: король Мордора, если верить преданиям, давным-давно хаживал под началом у самого Мелькора — изначального Властелина Тьмы. Причём не просто хаживал — правой рукой был! А Мелькору, на минуточку, подчинялись драконы… Уж в них-то харадрим верили: попробуй не поверь, когда несколько таких бронированных, крылатых, огнедышащих созданий облюбовали редкие отдалённые скалы и преспокойно живут там! И иногда даже парят в лазури, падая вдруг с недостижимой высоты на стало зебр или антилоп — и одним выдохом поджаривая всех, кто не успел увернуться.       Конечно, оружие для защиты от драконов у южан было. Огромные — извергавшие стрелы длиной с целое копьё — баллисты, прозванные по-пустынному: "скорпионы". Как ни странно, саму идею и устройство этих стреломётов жителям Ханатте когда-то растолковал… сам Саурианна! По крайней мере, тот, первый… И это притом, что у самого — или у его потомков — тоже какие-то драконы были. Наверное, предупредил на всякий случай: не хотел, чтобы плодородные, цветущие земли погибли в пламени его соратников, решивших погулять. Опять же — благородно и мудро.       Нескольких драконов ещё столетия назад действительно подстрелили. А оставшиеся — то ли вняли, то ли по какой-то непонятной причине не интересовались золотом и каменьями, то ли раза в десятки лет им хватало для обеда, причём обеда дичиной, — как бы то ни было, люди Юга и драконы жили в нейтралитете.       Возможно, конечно (и наверняка так оно и есть, если Саурианна не эльф), он всё-таки самый обычный смертный — а прозвание просто передаётся в его роду по наследству. Бывает такое. Но, если слухи не лгут… Если этот таинственный монарх действительно повелевает стихиями, умеет биться на песнях, как на мечах или копьях, и песнями же складывать неподъёмные каменные глыбы в крепостную стену…       Ох, не завидовала тогда Хонахт Ар-Фаразону и всему Нуменору! Одна Тьма знает, зачем в таком случае Саурианна не уничтожил воинство островитян сразу — и, что совсем уж непонятно, не отомстил даже спустя десятилетия неволи… Да, скорее всего, он был всего лишь долгожителем и обычным наследником Саурианны Первого. Но если всё-таки допустить, что беспросветно глупый Ар-Фаразон, восседая на бочке смолы, радостно взял в руки золочёного и вполне себе живого огнедышащего дракончика…       Хонахт поёжилась — то ли от шаловливого ночного ветерка, то ли от восторженной жути, будто при зрелище рукопашной схватки гладиатора-богатыря со львом. И чисто из детского, жестокого любопытства пожелала, чтобы сказки оказались правдой и надменный король Нуменора расплатился за свою самонадеянность. Словно коня, оседлать дракона!.. Дракон-то, может, это и позволит, скуки ради — но хозяином положения всё равно останется он.       "О чём я начинала думать-то? — вдруг поймала себя Хонахт на мысли, что забрела куда-то далеко. — Ах, да: мордорец. Лиахар с ним подружился".       Впрочем, "подружился" — слово не совсем точное: Аннатар был какой-то неуловимо странный. Выглядел вроде и на тридцать пять, и моложе, и много старше. Аура его в восприятии Хонахт колебалась, словно язык огня — самой свободной стихии, вольнее даже, чем воздух… Воздух ведь можно сжать, уплотнить, пусть и не рукой человека: это часто случается перед грозой. А как сожмёшь пламя? И где? В горниле кузнеца, в горле дракона? На первый взгляд как будто да…       Но огонь не добыча, чтобы его схватить и заключить в темницу. Каждый раз он рождается из ничего — из ниоткуда! Однако, стоит чуть утратить над ним контроль, он способен накрыть и покорить весь сухопутный мир.       Хонахт улыбнулась этой загадке природы. И продолжила неторопливо размышлять, глядя на перекрестье, крупных, низко висящих алмазов на иссиня-чёрном бархате неба (северяне незатейливо называли это созвездие Южным Крестом, а сами харадрим — Щитом, находя в расположении звёзд сходство с основой экипировки).       В эту чудесную ночь Хонахт отчего-то не спалось. Впрочем, не только ей: у братца-повесы определённо тоже сна не было ни в одном глазу. А в сердце — было, да ещё как!       Он безоглядно (как это с ним всегда и случалось) влюбился в Сайримин, вторую жену богатого и сурового даже на вид Харметты — распорядителя гладиаторских игр. У Харметты от первой супруги, Ирнин, уже был вполне здоровый, крепкий сын-подросток, и женщина не столь давно понесла второго — а может, даже и двойню… Сайримин же — тоненькую семнадцатилетнюю полудевочку — распорядитель взял в дом полтора года назад, то ли желая перестраховаться с наследниками, то ли просто возмечтав о свеженьком. Ирнин, как-никак, только что пошёл в тот момент уже четвёртый десяток (возраст, нормальный для монархини вроде Хонахт, но уже не самый привлекательный для обычной, приевшейся мужу женщины)… Хонахт подозревала, что и на вторую беременность Ирнин решилась едва ли не только ради того, чтобы сохранить благосклонность супруга.       "Было бы у нас так же с Ринкайей? Прискучила бы я ему? Опостылела бы, рожая по-прежнему одних дочерей или вовсе не выносив больше ни ребёнка? Я — наследница отца, государство моё… Но как знать, не развёлся бы тогда со мной Ринкайя?"       Никто и никогда уже этого не скажет. Ринкайя — такой же юный, как она, и любивший её со всем пылом молодого сердца, — погиб спустя год со свадьбы. Прилюдно, не таким уж и примечательным образом: объезжая норовистого жеребца и переоценив свои силы…       Дочь, Ринханна, родилась уже после похорон отца. То ли нервы у Хонахт вновь проявили крепость, то ли ещё что — но потери ребёнка, коей так страшились лекари, не случилось. "Наследница есть", — успокоились советники. "Выгодная партия…" — начали прикидывать окрестные правители, думая пристроить кого-нибудь из младших отпрысков и хотя бы заключить союз, коли уж мудрая Хонахт не отдаёт княжество в чужие руки… "Память о Ринкайе", — говорила себе молодая вдова, и становилось легче. Спустя восемь лет горе и боль приутихли: государственные дела сами себя не сделают, а отсрочки не любят. Попозже выяснится, кому престол завещать. Может, дочери — а может, у Таликара или простившего своё поражение Хармеира сыновья народятся… От Лиахара вряд ли что путное выйдет.       Ох уж этот Лиахар! Доиграется когда-нибудь до ссылки в тот же Умбар. В лучшем случае — женится, а уж супруга, дай Солнце, окоротит гуляку…       Кажется, и новый знакомец брата, Аннатар, относился к нему со странной смесью покровительства, насмешки и лёгкой печали.       Однако презрения (на которое можно обидеться уже сестре-княгине) не было. Беспечный повеса Лиахар отнюдь не проявлял инфантильности, проводящей ту тонкую черту между "ну, авось перебесится" и "не мужик, а тряпка". Обожая поединки и настояв-таки на подобном и с Аннатаром — а мордорец, судя по неуловимой силе и упругости движений, воевал куда больше юного харадца, — Лиахар проиграл. Это притом, что бились на ятаганах — оружии, привычном для южанина, а не для уроженца северо-западных земель, даже если у него были знакомцы из Ханатты! Ятаганы предложил северянин, хотя Лиахар великодушно предлагал фехтовать каждому собственным оружием… И, повергнутый ударом плашмя, княжич не оскорбился, как мог бы сделать мужчина и постарше его, а заявил только:       — Аннатар, а в тебе точно нет эльфийской крови? Уж больно хорошо дерёшься. Не уходишь — утекаешь! А если бьёшь, то как мумак бивнями — наповал…       Мордорец с интересом и ноткой веселья поглядел на юношу, вовсе не обижаясь на сомнительный для воина Тьмы комплимент (торговцы баяли, конечно, что у Саурианны приёмные сыновья — эльфы… но то Саурианна, а слуги могут относиться к остроухим иначе). Хонахт, наблюдавшая с края площадки, увидела на бледном лице тень уважения: Аннатар явно оценил умение противника проигрывать с честью.       — Тьмой Изначальной готов поклясться, что я не эльда и даже не полукровка, — глубокий бас воина Чёрной страны, оставаясь негромким, резонировал подобно боевой трубе. — Но, если бы в моих жилах текла кровь Лютиэн или Финрода Фелагунда… или даже Келебримбора, хотя я бы ни за что не согласился взвалить на себя его наследственное проклятие… Это были лучшие представители народа эльдар. В родстве конкретно с ними (хотя, может быть, с Келебримбором всё-таки нет: его род прогневил саму судьбу) я увидел бы определённую честь.       Харадрим глядели на мордорца с уважением, как на всякого человека, разбирающегося в истории. Известно ведь: кто не помнит прошлого или не может уроков из него извлечь, тот не имеет будущего… Причём знать свою историю — это хорошо, а знать ещё и вражескую — вдвойне.       А Лиахар, решив, что северянин и как собутыльник наверняка сто́ящий, зазвал его погостить:       — Уж не ведаю, кто ты родом, но сдаётся мне — человек довольно знатный.       — А если нет? — изломил левую бровь Аннатар, с какой-то задумчивой нежностью, будто бы с уважением проводя пальцами по блестящему клинку. Хонахт подумалось, что так бережно, понимающе касаться вещи может лишь тот, кто сам умеет — и любит — подобное создавать. Этот воин ещё и кузнец?       Вполне возможно. Шея не бычья, плоти не гора — но силища в руках и плечах даже на вид богатырская.       — А если нет, всё равно ты мне нравишься, — безапелляционно заявил княжич и увлёк нового знакомца за собой.       После обеда, отправляясь в носилках на прогулку по рынку, Хонахт услышала из открытого окна брата бренчание струн. Донеслись давно уж ставшие известными всем землям Ханатты строки:

…Но ревнивый клинок и остёр, и жесток,

И без промаха сталь его бьёт.

      "Задумался бы, о чём поёшь!" — пронеслось в мыслях у княгини, велевшей остановить носилки и по какой-то необъяснимой причине продолжившей слушать. Лиахар своими похождениями искушал судьбу в лице если не грома небесного, то очередного обманутого мужа. И вряд ли было разумно лишний раз дёргать льва за усы в мире, где слова имеют вес… Да, имеют! Хонахт сама видела, как вроде бы безнадёжные больные шли на поправку, выпив пришёптанное при них целителем снадобье — то же самое, что без заговора не помогало.       А тенор Лиахара, перебиравшего струны и влагавшего в песню абсолютно искреннее чувство, разливался, словно ветерок на заре:

Голос милой южанки звенит, как ручей,

В благовонной купальне её,

Но клинок её мужа целует больней,

И смертельно его остриё…

      Во внезапном предчувствии Хонахт нервно стиснула подол платья, смяв тончайшую золотую вышивку. Попыталась отмахнуться: мало ли на какие мысли музыка наталкивает! Особенно, признаться, действительно хорошая.

Он лежал на земле в наползающей мгле,

Умирая от ран роковых,

И промолвил он вдруг для стоявших вокруг

В тихой горести братьев своих…

      Хонахт, метнув хмурый взгляд из-за полузадёрнутых занавесок — в полуденную жару ехать без них было опасно для самочувствия, — узрела Аннатара сидевшим напротив юного княжича. Держа в руке окованный золотом кубок и слегка дирижируя им, мордорец внимательно слушал. И взор его (не замечал вблизи Лиахар, но видела со своего места Хонахт!) был полон какого-то пророческой задумчивости. Тонкие чёрные брови — сосредоточенно нахмурены, будто северянин пытался услышать ещё что-то за песней хозяина.       Хонахт суеверно понадеялась, что плохого в этом безмолвном голосе судьбы не прозвучит.

"Братья, вышел мой срок, мой конец недалёк,

Не дожить мне до нового дня… —

      протяжно пел юноша, безусловно не просто рассказывая драматичную историю, а переживая её как свою, —

Но хочу я сказать: мне не жаль умирать,

Коль южанка любила меня".

      — Пошли! — задёрнув занавески, сердито шепнула Хонахт четверым рабам, дюжим молодцам из Дальнего Харада с кожей чернее эбенового дерева, и они торопливо направились в сторону рынка.       А потом Лиахар в компании Аннатара — тому, очевидно, было всё равно, как проводить время, — ездил на охоту. Вернулся с великолепной зеброй, чья блестящая шкура теперь вместе с другими устилала пол его покоев, а мясо отправилось на кухню мариноваться в меду с апельсинами и черносливом. И не успело стемнеть, как он вновь заседлал свою соловую кобылу — и, словно к себе домой, отправился навестить Сайримин.       А Хонахт, сама не зная отчего решив послушать полузнакомого мордорца (где он, простой начальник каравана, и где княгиня?), тайком отправила пару крепких и хорошо вооружённых слуг за братом, наказав не лить кровь без крайней нужды. Только мятежа, в самом деле, и не хватало!

***

      …Лишь реакция юной Сайримин, заметившей опасность на миг раньше и успевшей толкнуть любовника, была причиной, почему арбалетный болт — оса из тьмы садовой арки — ударил Лиахара не в грудь, а в плечо.       Ещё два болта пролетели мимо, едва не чиркнув пару по волосам, когда ошарашенный княжич чисто инстинктивно пригнулся и дёрнул книзу Сайримин. От входа в сад, расплываясь во мраке, отделились три рослые фигуры — кинжалы сверкнули при ущербном месяце — и ринулись к любовникам.       Сайримин слабо вскрикнула. Лиахар, всё ещё ощущая в ране не столько боль, сколько жар (и повезло, что рука — левая, не ведущая!), огляделся и, с силой отчаяния отломив толстый сук от ближайшей сливы, перехватил дубину поудобнее и приготовился драться. "Не победить, рука одна, долго не выстою, ранен…" — понял он вдруг отчётливо, как при вспышке молнии. Но ретироваться, во-первых, было бессмысленно: пока перелезаешь обратно через ограду, заколют в спину…       — Беги, я их задержу! — сдавленно от страха прошелестел шёпот Сайримин.       А это и было "во-вторых": Лиахар не мог, не смел бросить невольно подставленную им женщину. Чего будут стоить его походы на льва, когда при себе лишь короткое копьё да кинжал, если он бросит любовницу на произвол судьбы, а сам сбежит?!       Убийцы были уже в десятке шагов. Лиахар, понимая, что потяжелевшее левое плечо ещё больше ухудшает его положение, всё равно поднял дубину. Он чувствовал себя как бы во сне… он не верил, что умрёт. Сайримин — вряд ли полностью сознавая, что делает, — сорвала со смуглой шеи золотое с изумрудами ожерелье, что так любил видеть на ней Лиахар. И швырнула в ближайшего противника — таким неловким, неженским движением, будто швыряла палку.       Убийца рефлекторно уклонился… а потом все трое, как по команде, оглянулись и замерли, созерцая блеск золота и самоцветов на тёмной молодой траве.       — Чего застыли? Убить их! — рявкнул такой знакомый Сайримин голос, и в слабый лунный свет вступил сам Харметта, держа руку на эфесе сабли.       Рабы переглянулись, очевидно прикидывая, кто из них наиболее подозрительный — такой, что успеет и жертву ударить, и добычу спрятать. Под кожаной курткой, конечно, мало что укроешь… но если слуга захочет украсть, то украдёт хоть из-под семи замков — и быстрее, чем падает звезда.       — Отпусти Сайримин со мной, и я выплачу тебе выкуп, Харметта. В любом размере, — взял себя в руки княжич, понимая: второго шанса решить дело миром не представится. Голос его не дрожал, ибо в тот миг (Лиахар вообще жил мгновениями) юноша искренне верил в успех "переговоров".       На долю секунды распорядитель игр всерьёз засомневался. Ревность ревностью, но можно и с княгиней отношений не портить, и стребовать с обидчика достойную виру… Однако чувства оскорблённого собственника оказались сильнее:       — Десять плетей за промедление! Убить, если не хотите ещё двадцать!       — Так убей сам! — разгневанный угрозой гибели в неравной схватке, Лиахар шагнул вперёд, невольно таща за собой вцепившуюся в его левую руку Сайримин. От неожиданности рабы встали опять и даже приняли оборонительную позу. — Убей, но отпусти Сайримин!       — А лучше не убивай никого, почтенный Харметта, — настоятельно посоветовал из-за витой кованой ограды хриплый голос. Послышался глухой стук сапог о мягкую почву, заскользила меж редких деревьев тень: в тёмный сад спрыгнул один из посланных княгиней слуг, также с кривым кинжалом наготове. За ним — второй.       — Вот как… наша справедливая правительница и кровь пролить готова? — хмуро спросил Харметта, чуть разжав пальцы на рукоятке сабли. Не потому, что боялся (оружием владеть и он умел, да и численное преимущество оставалось за ним). Просто раздумывал, не лучше ли действительно прогнать изменницу с позором да удовлетвориться вирой, пока предлагают.       Но как же хотелось наказать соблазнителя… Харметта убеждал себя, что сделает для всех только лучше, — но голос разума не уставал напоминать: как бы ни было право его дело, кара будет просто убийством. А по законам Харада за убийство (если можно обойтись и без него) — голову с плеч! Любовник жены и впрямь может и даже обязан потребовать поединка либо предложить выкуп. Покусился на чужое — заплати или обоснуй мечом. Эта альтернатива была введена специально: как-никак, не у каждого ремесло связано со владением холодной сталью…       — Так ты не убивай, и всем будет лучше, — посоветовал другой слуга, осторожно тяня Лиахара за локоть: мол, не медли, господин.       Харметта стоял, кусая губы в свирепом раздумье и яростно дёргая чёрную бороду. Невольники его втайне радовались, что обошлось: порку уж как-нибудь перетерпят… Сайримин с помощью одного из княжеских слуг, посекундно оглядываясь на мужа и любовника, перебралась через ограду: хоть и не годится женщине ночью вне дома быть — что уж там! Да и умирать (а риск был немалый) пока не очень хотелось.       Наконец, опираясь на плечо второго слуги, к ограде направился и Лиахар. Интересно, думалось ему: подведут мускулы раненой руки или не подведут? Перелезет он нормально или упадёт, словно мальчишка, что полез за фруктами и поскользнулся на гладком участке коры?       "Ох, влетит от сестры! Допрыгался, скажет. Дошутился…"       Сзади послышался шорох. Лиахар обернулся: распорядитель игрищ подобрал арбалет, брошенный у входа одним из невольников, и теперь мрачно-сосредоточенно вставлял стрелу.       — Пусть меня леопардам бросят, — безэмоционально сказал Харметта, — но за обиду я отплачу. Встань грудью, княжич, если позору по смерти не хочешь.       Слуга сделал было движение, чтобы встать перед своим молодым господином, но Лиахар здоровой рукой оттолкнул его. Харметта прав: позволь сейчас другому заслонить тебя от стрелы — ославят на все окрестные княжества! Страшно, конечно… в двадцать один-то всего… На льва не так страшно ходить. Там поединок всё-таки, в руках оружие, а тут — казнь!       Его, брата княгини, казнят!       Но ведь и сестра заслужила титул не красивыми глазами, а тем, что на войне отомстила за отца, государство от позора поражения избавила… Он, Лиахар, не вправе её подвести.       Удерживаемый его жестом и грозным взглядом, слуга в отчаянии топтался на месте. Ревнивый муж прекрасной Сайримин прицелился Лиахару в середину груди.       — Харметта! — послышался всё от той же арки слабый испуганный голос.       Ирнин.       "Вот кто выдал", — с пробравшим по коже холодком поняла Сайримин. Подначили, раззадорили ревнивца… Первой жене были выгодны гибель или хотя бы изгнание соперницы. Без того Харметта, может быть, пребывал бы и поныне в тяжких сомнениях, не решаясь их рассеять или укрепить… Но перед супругой — перед женщиной! — за свои колебания стыдно стало.       — Харметта, тебя казнят! — попыталась отговорить мужа Ирнин, чувствуя, что дело заходит слишком далеко. — О сыне подумай! О будущих детях, обо мне!       — Вас за меня не казнят, — тускло проговорил распорядитель, неотрывно смотря на хмурого соперника, чуть наклонившего корпус вперёд, как перед броском. — Дом и деньги тебе достанутся. Эта мерзавка — слышали все? — мне больше не жена! А земли наши и женщин наших от похотливой гадины я избавлю.       — Стреляй, а не лайся! — процедил Лиахар, стискивая кулак здоровой руки, злясь и на врага, и на себя — не в последнюю очередь оттого, что враг-то был прав…       — Пусть тебя Тьма возьмёт! — пожелал на прощанье Харметта.       Сухо тренькнула тетива; Лиахар пошатнулся и отступил от сильного, будто лошадь лягнула, толчка в грудь. В ушах зашумел дождь, перед глазами поплыл красный туман, юноша стал заваливаться навзничь — и уже не знал, почудился ему горестный стон Сайримин или прозвучал взаправду…       Харметта бросил арбалет оземь так, что сломал механизм, и широким шагом ушёл в дом, не оглядываясь.       Слуга, поймавший тело своего господина, оторопело стоял, пока не пришёл в себя от окрика товарища:       — Тащи его, болван! Во дворец нужно быстрее… к лекарю!       …Сами не зная как, они втроём с Сайримин ухитрились переправить тело через ограду, не уронив. Один из слуг поднял безвольно свесившего голову княжича — живого ли, мёртвого ли уже? — к себе на седло. Молодая женщина, забыв, что на ней вместо шаровар одна лишь тонкая сорочка, вскочила на осиротевшую соловую кобылу Лиахара. И все трое, отчаянно охаживая коней сапогами и голыми пятками в бока, понеслись по ночным улицам ко дворцу.

***

      …Хонахт только-только собралась ложиться спать, как услыхала топот копыт. Стремительный, будто мчались гонцы, неприятно сухой и громкий в ночи… Сердце ёкнуло. Она высунулась в окно, истово молясь матери Пустыне и всемогущему Солнцу, чтобы вести оказались не те, о которых — и больше ни о каких! — она сейчас подумала.       — Княгиня, скорее! Ради неба!       Болезненно сморщившись, закусив губу, Хонахт выпрыгнула со второго этажа, как на войне в первый, горький год нежданного княжения соскакивала с коня. Под платьем, которое она не успела снять, порыв ветра ласково шевельнул почти невесомую ткань шаровар.       …"Мёртв".       Ей хватило одного опытного взгляда, чтобы понять: стрела пробила сердце — надежды тщетны. Одного взгляда на юное тело, внешне будто бы знакомое, но такое чужое в своей деревянной неподвижности, когда слуги неумело — не зная, вынимать ли роковой болт, — пытались пристроить Лиахара то ли на спине, то ли на боку…       Из приоткрытого рта княжича, блестя в свете месяца, ползла чёрным штрихом полузасохшая дорожка крови.       Хонахт неуклюже, будто марионетка с обрезанными ниточками, опустилась на колени. Коснулась щеки брата, ещё не успевшей похолодеть, — и отдёрнула руку…       "Мёртв… убит… не на войне… ревнивым мужем… Дошутился… Лиахар, как же ты так… Братик…"       Грудь её бурно вздымалась. Хонахт сверхъестественным усилием сдерживала слёзы, грозящие хлынуть неукротимым потоком. Какой бы ни был — всё же брат! Родная кровь… Младший… Сколько раз она, юная княжна, готовилась ловить сорванца при падении с персикового дерева или сливы! Сколько раз замирала, видя, как опять (когда только успевал?!) сбежавший из-под надзора нянек Лиахар — который, подставив ведро из-под ячменя, умудрился достать до щеколды стойла и отпереть дверцу, — доверчиво тянет маленькую пухлую ручку к норовистому отцовскому жеребцу… сам-то — чуть побольше головы коня! И зверь, явно щадя детскую глупость, забывал свой вздорный нрав — не отхватывал мальчику зубищами и пальцы, и ладонь в придачу…       Она не слышала, что лепетали слуги об отваге Лиахара перед лицом смерти. Не видела стоявшей рядом коленопреклонённой Сайримин, тоже не смевшей коснуться холодеющего мертвеца — да и могло ли быть иначе, когда та стала невольной причиной гибели любовника!       Не слышала Хонахт и причитаний сбежавшихся на шум слуг и рабов, не замечала пляшущих огней факелов. Не различала ничего, пока — спустя минуты… часы… столетия? — чьё-то лёгкое прикосновение к плечу, показавшееся раскалённым, не заставило вздрогнуть.       Она подняла взор, одновременно втянув голову, точно затравленный зверь. Сейчас ей не хотелось видеть или слушать никого — лишь сжаться, подобно раненому дикобразу, в комок и глухим утробным воем выплеснуть своё горе…       Босой, в одних штанах, с мускулистым торсом на зависть любому гладиатору, над Хонахт возвышался мордорец. Аннатар. Бледная кожа его словно светилась, отражая неверный, зыбкий свет факелов; в глазах плясали отблески огня.       С высоты своего немалого роста он окинул взглядом скорбную скульптурную группу: Хонахт… Сайримин… сгрудившиеся вокруг слуги… тело Лиахара, до сих пор пронзённое двумя арбалетными болтами…       И, опустившись на колени, отчего Хонахт и Сайримин пришлось привстать и посторониться, обломил короткие стрелы и аккуратно выдернул их.       — Некроманта бы сюда, верно, княгиня? — глуховато, обращаясь как будто вовсе не к Хонахт, спросил он спокойным тоном, словно обсуждал закупку зерна или самый короткий путь назад в Мордор.       — Где его взять… — монотонно откликнулась Хонахт, слабо дивясь его невозмутимости (а что? человек чужой) и одновременно радуясь какой-никакой возможности отвлечься, отодвинуть хоть на миг страшное, невыносимое горе.       — Взять его смогли только в Первую эпоху, — насмешливо скривил губы в улыбке Аннатар. — Дева с собачкой. И то ради выкупа. Пришлось заплатить… А сейчас герои не только выкуп не требуют, но и сами золотом дарят — лишь бы не уходил, а то, Эру упаси, государство рухнет!       Пока он произносил эту непонятную для присутствующих тираду, руки его — с длинными, сильными, как у воина или кузнеца, и чувствительными, точно у музыканта, пальцами — приняли устойчивое положение на пробитой насквозь груди Лиахара.       Южане тупо глядели на мордорца. Колебалось под свежим ветром пламя факелов; Хонахт, даже со своей бедой, даже полностью одетая, передёрнула плечами от ночной прохлады… А тому, кто склонился сейчас над мёртвым телом её брата, ветер был словно и вовсе незаметен. Верно, пронеслась отвлечённая мысль в голове Хонахт, северянам холодок ночей Ханатты — привычный, не заслуживающий внимания пустяк.       — Ну что ж, попробуем… — раздумчиво молвил Аннатар.       И словно провалился в транс.       Сперва Хонахт и двор не видели ничего — но чуяли, кожей чуяли, как заклубилась-завихрилась в воздухе невидимая мощь. Властная, чётко направленная воля что-то искала, стремилась к чему-то, раздвигала незримые стены…       Потом полуобнажённая фигура Аннатара словно… да нет, не словно, а взаправду засияла изнутри — сначала золотисто-рыжим, огненным, а после белым светом, будто накаляющийся в горне металл. Матово смягчённое кожей мордорца, будто наброшенным на лампу покрывалом, волшебное сияние это сопровождалось и теплом, плавно переходящим в настоящий пламенный жар. Зачарованные, не имея сил отодвинуться, слуги Хонахт отклонились назад — сама же она, наоборот, придвинулась вперёд, к источнику этого жара… Ушедший в транс Аннатар напрягся, устремляя потоки силы в разверстую рану, и Хонахт увидела невероятное: дыра, чётко различимая дыра от стрелы стала на глазах затягиваться!       Перебитая грудина срослась, и края плоти беззвучно схлопнулись, оставив звёздчатый шрам. (Хонахт отчего-то подумалось: будь на то воля колдуна, он бы и шрам сумел убрать.) А Лиахар — безусловно мёртвый, мертвее не бывает, начавший к приходу мордорца уже остывать! — резко и глубоко вдохнул и на пол-лица шокированно распахнул чёрные глазищи.       Все онемели на добрых четверть минуты. (Лиахар жадно, часто дышал, словно чудом спасённый утопающий, и неотрывно глядел на мордорца, кожа которого постепенно вновь приобретала прежний цвет.) А потом разразились нечленораздельными криками, в которых слились неверие, восторг и священный ужас.       — Лиахар! — упала на колени Хонахт.       — Сестра… — прошептал он, по-прежнему расширенными глазами взирая теперь на неё. Шевельнул правой рукой, сморщился от боли (рану там целитель-некромант не стал залечивать), протянул левую, коснулся тёмно-бордового платья княгини — и накрепко, не вытащишь, смял ткань в кулаке. Уверился: жив!       — Меня ветер засасывал… — по-детски тонко пожаловался он, переводя хранивший недавнее потрясение взор с Хонахт на Аннатара (тот терпеливо безмолвствовал). — Холодный ветер… темнота… серая… меня туда тянуло… Я отца слышал… Он не верил, что это я… говорил: "Так рано?" Он спрашивал, как я погиб…       — По-дурацки, — отрезал чудесный целитель. — Храбро, я видел в твоей памяти… Но по-дурацки. Не говорил ли я тебе: чужие женщины до добра не доведут? Не говорил: на собственном примере знаю? Дурень ты, княжич Лиахар!       Слуги шокированно глядели на Аннатара, не зная, как воспринимать подобные речи чужеземца в адрес их правящего дома. Хонахт опровергать нелестную истину не стала. Мордорец резко встал — но Лиахар, порывисто приподнявшись, всё-таки протянул к нему раненую руку:       — Стой! Возьми меня на службу! Мне тут всё равно места нет, только сестру и братьев позорю. Я добьюсь, чтобы Харметта дал Сайримин развод! Я заплачу выкуп… женюсь на ней сам… Харметта прав был, что стрелял. Его не надо казнить. Не за что… ведь ты меня оживил… Аннатар… Кто ты?       — Воин Мордора, — шевельнул плечами тот, не принимая, но и не отвергая предложение службы. — Для тебя я, получается, действительно Аннатар… Я подумаю, княжич. Но и ты подумай. Охота ли солнечные просторы Ханатты на нашу Тёмную страну променять? Солнце и нам светит, но далеко не так ярко, как здесь.       — Возьми, — тихо повторил Лиахар. — В гарнизон, куда угодно, куда хочешь поставь. Пригожусь.       Уголки губ мордорца дрогнули.       — Руку залечи сперва.       Он повернулся и пошёл к покоям, где квартировал вместе с Лиахаром и откуда среди ночи был выдернут поднявшейся суматохой. Хонахт, встрепенувшись, в спину окликнула чародея:       — Нам нужно поговорить! Утром.       Аннатар повернулся, склонился в искренне почтительном поклоне, распрямил гордый стан и зашагал к лестнице уже не оглядываясь.

***

      Переговоры, правда, Хонахт решила вести всё же не за завтраком, а за обедом, когда немного улеглись события этой долгой ночи.       Трапезничали с глазу на глаз. Мордорскому начальнику конвоя, конечно, отнюдь не по статусу была такая привилегия — но слуги и рабы уже по всему городу разнесли весть, что у них гостит колдун, умеющий… да-да воскрешать мёртвых! Разумеется, привалила любопытная толпа, но… после некоторого ожидания спокойно и без происшествий разошлась. Хонахт подозревала, что и здесь Аннатар что-то намагичил.       Скрытые умения волшебника, так запросто ходящего рядом с обычными людьми, слушающего их немудрёные песни и пьющего с ними вино под рокот струн, всё больше и пугали, и восхищали её.       Отдав должное превосходно сготовленному бобовому супу с говядиной, запечённым бараньим рёбрышкам с рисом и пирогу с нежнейшей голубятиной, Аннатар завладел одним из маленьких финиковых печеньиц и просто сказал:       — Спрашивайте, княгиня.       Хонахт несколько секунд молчала, подбирая слова.       — Вы не человек, — утвердительно произнесла она.       — И не эльф, как я и говорил, — покачал головой мордорец. Карие глаза вспыхнули рыже-золотым огнём, зрачки приобрели щелевидную форму, и Хонахт невольно вздрогнула. — Я из народа айнур, бестелесных духов. Бывший слуга Мелькора, первого Тёмного властелина. Сейчас не служу никому, кроме себя. Хотя некоторые, — вновь его губы, как ночью, искривила презрительная улыбка, — и считают иначе. И сами поклоняются мертвецу…признаться, с моей подачи.       — И вы не собираетесь делать ничего для его возвращения, — всё с той же утвердительной интонацией уточнила Хонахт. На этот-то счёт ей было всё равно: она жила через тысячи лет после легендарного владыки Севера — и считала всё-таки сказками предания, что война Владык Севера и Запада перекраивала землю, вровень с долинами срывала горы, осушала реки и моря и создавала другие… Но сидевший перед Хонахт "айну", если так в единственном числе было правильно, жил здесь и сейчас.       — Когда творил мир сперва сам, потом — под руководством одного наставника, после — переделывал под началом второго… — Мордорец пожал плечами. — Рано или поздно ловишь себя на желании проложить наконец собственный путь. Но подчинённых — да, если всё ещё есть возможность, я и из-за Грани выволоку… Однако не думайте, что я всемогущ. У Чертогов Мёртвых также есть повелитель — Намо Мандос — и он по уровню силы изначально выше меня.       — Почему? — полюбопытствовала Хонахт. И сама подумала, что вопрос задала странный. "Почему"… Да потому же, почему мумак сильнее и больше льва, а дракон сильнее и крупнее мумака: такими родились и пущены были жить.       — Таков замысел нашего Создателя, Эру Илуватара, — спокойно ответил Аннатар, наливая себе кофе с молоком и тянясь к очередному печенью. — Многим я говорил, что мир сотворён Мелькором и что я — единственный, кто может вернуть Тёмного… Ха! Если бы и мог, то воспользоваться самоубийственным оружием не пожелал бы. Мне мои земли дороги и самому. Равно как и жизнь со свободой.       — Очевидно, вы расстались с ним не совсем на дружеской ноте… Но это дело не моё, — задумчиво отозвалась Хонахт, поглядев на колышущуюся за окном финиковую пальму. — Кто вы?       — Если скажу, что Майрон, он же Саурианна Первый и единственный, — поверите ли?       — Майрон… — попробовала имя Хонахт. — Поверю, отчего нет? Чем подтвердить или опровергнуть свои слова, вам известно больше, чем мне… Но, если вы бессмертный чародей, не дивлюсь, что вам удалось уйти из рук нуменорского короля.       — Уходить мне пришлось бы, если бы я стащил казну Ар-Фаразона, — усмехнулся гость. — А ведь мог бы: драконы для перевозки есть. Но жизнь куда прозаичнее, княгиня: я честно отпросился на год, чтобы проверить, всё ли ладно на моих землях, не готовится ли где бунт… Добровольно скостил даже срок до девяти месяцев — сказал: если не вернусь, твоё великолепие, можешь посылать армию для усмирения.       — И? — невольно улыбнулась Хонахт.       — Бунта нет и не предвидится, — предельно серьёзно ответил Майрон, король Мордора. — Запасы на зиму делать пора, а не чепухой страдать. А его величество Ар-Фаразон… Ещё лет тридцать, максимум сорок — и он в здравом, на его взгляд, уме совершит такую глупость, что мне волновать мои собственные земли вообще нет нужды. Хлебнёт бессмертия полной ложкой, да так, что давиться начнёт… Вам я предлагаю бессмертие менее горестное — и немалые чародейские силы в придачу. Применять их, само собой, придётся учиться… Но многое, очень многое, о чём мечтает любой правитель-военачальник, вы будете знать и уметь.       — Не бесплатно, разумеется, — докончила Хонахт, внимательно смотря на него.       — Конечно, нет, — одобрительно вернул взгляд мордорец. — И, на случай, если мы всё-таки будем сотрудничать, предлагаю называть друг друга на "ты". Во-первых, быть единственной женщиной в мужском отряде непросто… для самих этих мужчин. Кто-кто, а княгиня Хонахт Саайнаттская себя в обиду не даст. Во-вторых — и это рано или поздно видят все обладатели вечной жизни — их смертные друзья и родные, старея, покидают этот мир… А в-третьих, как я и сказал, мне нужны подчинённые. Вассалы, пока им не надоест править или пока я не призову, и эмиссары-военачальники после этого.       Такие решения не принимают сгоряча. Хонахт погрузилась в размышления, общипывая веточку чёрного винограда и по одной раскусывая тугие блестящие ягоды. Сладкий сок стекал в горло. Гость не торопил; Хонахт, случайно кинув взгляд, заметила, как он задумчиво рассматривает тонкий, гладкий, обманчиво скромный, без единого украшения золотой ободок, будто вдруг возникший на указательном пальце его правой руки.       — Это потеря части свободы… — наконец полувопросительно произнесла Хонахт.       — Как и любое подчинение, — спокойно качнул головой Майрон. — Я стараюсь не требовать от своих соратников и слуг того, что выше их сил — физических или моральных. Последнее, наверное, звучит странно… но ведь даже у Зла есть стандарты!       — Для Земель Солнца зло — это скорее Нуменор с его амбициями, — улыбнулась такой самокритичности княгиня.       — Он от них уже задыхается, — безразлично отозвался Майрон, словно речь шла об уже ушедшем в историю государстве. — Я помню естественный порог своих умений — по крайней мере, в сравнении со старшими из собратьев… И, сколь бы серьезную угрозу они ни представляли (чисто предположительно, ибо они ещё в конце Первой эпохи отреклись от власти над Ардой), сколь бы я ни косился на Запад с подозрением — я не пойду на них войной. Ни я их не трогаю, ни они — меня. А Фаразон, для уничтожения чьего флота хватит одного морского майа… это младшие айнур, вроде меня… Фаразон, чьё войско я могу в прямом смысле свести с ума и заставить убивать друг друга…       Король Мордора покачал головой.       — Ему следовало приказать убить меня за все мои прегрешения, как только я с выражением глубочайшей покорности — разве могу я, жалкий бессмертный чародей, противиться такой армии?! — заявился к нему в лагерь и преклонил колени. Амандил и его юный сын Элендил так Фаразону и советовали. Единственный, пожалуй, случай, когда неблагородный поступок был бы оправдан… Но мой пленитель, впрочем, о благородстве и не думал — он не Лютиэн. Та после победы слегка растерялась (это был её первый, но не последний бой) и, наверное, вряд ли сразу выполнила бы свою угрозу, откажись я — чисто из принципа — давать выкуп… Догадываешься, княгиня, что стояло на кону?       — Жизнь её близких? — интуитивно предположила Хонахт.       — Жениха, — кивнул Майрон. — Она была храброй, но не жестокой девушкой и билась только ради благородной цели. Хотя бы билась, в отличие от многих мужчин! Через много лет её внуки, которых представители другого эльфийского народа бросили умирать в лесу, были найдены мной — и стали моими приёмными сыновьями.       — Эльфы, гляжу, не умнее нас, — хмыкнула харадка. — Точно так же режут друг друга в междоусобицах… Я думаю принять твоё предложение, властелин Чёрной страны. Что для этого нужно сделать?       Майрон, запросто опустив руку в карман штанов, достал и безмолвно протянул ей кольцо. Изящное, золотое, в виде змеи — с безупречно гравированной чешуёй и со вделанным в кончик хвоста аметистом.

***

      Несмотря на все прегрешения своего самого младшего брата, Хонахт любила и его. Лиахар был частью её жизни — юный повеса, не знающий, чем толковым себя занять при таком влиянии и богатстве… мечущийся с охоты в чужую спальню и обратно… Но тем не менее престижу государства — и его стойкой правительницы лично — от такого наследника престола был только урон. И поэтому Хонахт, равно как и мужская часть её свободных подданных, вздохнула не без облегчения, когда непривычно задумчивый и тихий княжич, держась рядом с мулом Сайримин, направил кобылу к горам Мордора, заняв место чуть позади Аннатара — начальника каравана.       Вернее, от его величества Майрона — не человека, но и не эльфа, загадочного драконоглазого короля суровой Чёрной страны. Легендарного наследника легендарной Северной Короны… Молодого на вид, не старше княгини, существа, заставшего не просто времена, когда были юны отец и дед Хонахт, — нет! Этот чародей, державец Мордора, видел и творил ту эпоху, когда ещё юн был сам мир.       "Старше драконов… старше гор… Сколько же тебе тысячелетий?"       В золотом ободке на смуглом, тонком пальце харадки глубоко и таинственно мерцал аметист.