Харадские рассказы

      То, что сами по себе умеют и любят гулять кошки, Хонахт знала с детства. В Саайнатте этих гордых, своевольных животных было много — и для красоты, и для уюта, и защиты амбаров ради. Союзный Умбар, государство приморское, тоже без кошек в прямом смысле жить не мог. Крысы — жадные, как ростовщики, многочисленные, как песок на дне, и живучие, как богатый и нелюбимый родственник — брали слишком уж дорогую плату за предупреждения о течи в трюме…       В Саайнатте кошки всё больше были пушистые. В Умбаре, где длинная шерсть лишь намокала бы и делала грозного крысолова неповоротливым, предпочитались гладкошёрстные. Знаменитые девять кошек королевы Берутиэль — женщины из народа Чёрных нуменорцев, супруги одного из прошлых островных властителей — были, если верить легендам, именно гладкошёрстными… Вместе с ними Берутиэль и вернулась обратно, когда муж, Тараннон Фаластур — то ли из-за её бездетности, то ли по наговору приближённых — развёлся с ней. И (очень добрый, видимо, был король) пустил супругу на корабле по воле ветра и волн. Команду, конечно, всё-таки дал — кинул клич по тюрьмам: кто из относительно невиновных хочет избежать наказания — нанимайся гребцом или матросом к ссыльной королеве! Капитан и шкипер тоже были подобраны на добровольных началах. Но, судя по тому, что не самое новое судно благополучно достигло пристани, дело своё они знали. А судя по тому, что несчастной опозоренной женщине на борту не было причинено ещё большего вреда, кандальники и командиры ей всё же сочувствовали. Невольники власти — такой же невольнице…       Хонахт часто вспоминала эту историю, гладя пушистую или гладкошёрстную кошку из множества живших в её княжеском дворце. Неженками они были ужасными. А ещё часто сбегали, пропадая на несколько дней, и возвращались голодными, пыльными, нередко покусанными и поцарапанными… Но, читалось в ни о чём не жалеющих глазах, абсолютно довольными и счастливыми.       Когда она переехала в Мордор и поселилась в Чёрной Крепости, коты и кошки пропутешествовали в обозе за хозяйкой, найдя и новый дом, и новых друзей — и, чего греха таить, новых мышей, которые жили и старались никому не мешать, но периодически всё-таки покушались на порядок в кухнях, житницах и кладовых. А это, согласно распоряжениям Владыки Майрона, каралось сурово.       Но у Кольценосцев, кроме котов, лошадей и любых других на их выбор животных, были и такие, которых во всём Средиземье не имел больше ни один отряд.       Драконы.       Наследие Северной Твердыни, павшей под натиском заморских владык и средиземских эльфов, людей и гномов. В эту и предыдущую эпохи она обрела достойного наследника в майа Майроне — Властелине Колец, строителе-песнопевце, повелителе громадных земель Востока и Юга.       Драконы у него были ещё с Первой из трёх эпох — три огромных, огнедышащих и больше десятка холодных, помельче. Огнедышащих, которые не слишком-то желали продолжать род, Майрон берёг и потому собирался использовать их в бою только как оружие последнего шанса. А такая вероятность, с учётом безразличия Западных владык к его власти над Средиземьем, была почти ничтожна. Чем старше дракон, тем крепче его чешуя — так лучше пусть, считал Майрон, время работает на него, чем он щегольнет драконами на войне сейчас и вскоре их лишится. Люди, эльфы и гномы Запада тоже учиться умели. Не все и не всегда — однако…       А девять молодых холодных драконов — одинаково серых, в гладкой и мелкой, словно звенья кольчуги, чешуе, гибкостью и ловкостью не уступающих птицам — народились не столь давно от четверых, спасённых Майроном из захваченного Ангбанда в ту самую Первую эпоху. Майрон, отправленный "зализывать раны" после поражения от Лютиэн, воспользовался этим как умный, уставший от власти над собой айну — проще говоря, ушел в отставку и больше участия в боевых действиях на стороне Мелькора не принимал. А вот стать временным союзником Запада ради трофеев он был готов — и в ожиданиях своих не обманулся.       Самочкой из четверых холодных драконов, пребывавших во время спасения ещё под плотной скорлупой яиц, оказался только один. Трое самцов яростно грызлись за неё, периодически она предпочитала кого-то одного, и в результате — очень соразмерно с появлением в Мордоре назгулов — вылуплялись один-два детёныша. Носкость у бессмертных (если не нарваться на меткое копьё, стрелу, меч и прочие сюрпризы, так часто губившие драконов Ангбанда) летучих змеев была невысока — к сожалению. А может, и к счастью.       Дракончик, доставшийся Хонахт вскоре после её прибытия в Мордор, вполне доброжелательно относился к хозяйке. Но всё равно сбегал чуть ли не каждый день, поскольку был — как и все его собратья, подчинявшиеся лишь значительно более сильному — очень самостоятельным.       Вот и сегодня он улетучился, точно пар из лабораторной пробирки или совесть неправедного судьи при звоне золота. И Хонахт уже устала гадать, в каком нежданном укрытии (которое, что особенно затрудняло поиски, никто другой даже и не подумал бы считать таковым) она обнаружит хитрую, улыбающуюся драконью морду.       Она искала его на кухне. Она искала его в кладовках, куда он любил забираться, чтобы соперничать с кошками в охоте на мышей: грызуны были как раз по его мелким, но острым зубам. Искала в конюшнях, где юный летун пробовал — и в последнее время иногда успешно — ловить вездесущих голубей. Те радостно подбирали овёс и ячмень, просыпавшиеся из лошадиных кормушек, а молодой дракончик не менее радостно ловил самих птиц. Потом, правда, долго и обиженно-забавно отплёвывался от перьев. И чихал, когда лёгкий голубиный пух забивался ему в нос.       Ни в одной из бойниц и стенных ниш беглеца не было. На башенных шпилях (которых Барад-дур нёс очень и очень много) тоже не было. Не было и на псарнях — хотя дракончик очень любил дразнить расхаживающих за решётками волков, которые либо приходили в ярость, либо взглядами жёлтых глаз обещали: дай только вырваться, и они пообрывают крылья одной летучей мыши-переростку!        Минули вечер и ночь, прошёл следующий день — будущая гроза гондорских, арнорских и эльфийских небес так и не изволила объявиться.       При этом Хонахт чувствовала, что ехидный дезертир жив — и, судя по раздражающе-мирному довольству, с ним даже всё в порядке! У дракона и его наездника, если они знали друг друга с юных лет, образовывалась ментальная связь. И позволяла она как минимум знать, не разнесли ли их превратности войны так далеко, что новой встречи на этом свете никогда не предвидится. А как максимум — всадник мог видеть зоркими глазами дракона, как своими собственными, обходясь даже без подзорной трубы. Это затрачивало много усилий, но в относительно мирных случаях — на разведке — того стоило.       "Найду — в бублик скручу, хвостом твоим собственным пасть замотаю и повешу на два дня на шпиле главной башни!" — пообещала беглецу Хонахт, хотя пока и не была уверена, удалось ли передать слова или даже хотя бы мыслеобразы. Правда, скрутить в бублик скользкую и гибкую зверюгу размером с молодого волка было проблематично, но южанка обещала абсолютно всерьёз. Кроме, пожалуй, двухдневного висения на одном из шпилей рядом с Багровым Оком: как распутается, так и будет прощён.       Хмуря брови, она поднималась по лестнице в эту самую башню: Владыка Майрон зачем-то вызвал. Хонахт уже подумывала: может, спросить у него, не видел ли дракончика? Но решила, что не стоит. Кольценосец сам во всём умело разбирается — иначе за что он кольцо получил?       Стражники с поклоном распахнули двери кабинета…       …и Хонахт через мгновение, найдя взором хозяина кабинета, не знала, заругаться ей или засмеяться.       На спинке кресла, спустив хвост на плечо Властелину и повернув к хозяйке искренне радостную морду, восседал блудный дракончик.