Келегорм и Тинувиэль

Башни Тол-ин-Гаурхот встретили их не воем волков, а удушливой, маслянистой тишиной, которая, казалось, сочилась из самих камней. Келегорм, привыкший к открытому бою под небом, чувствовал, как здесь, в тени Саурона, сама земля противится их присутствию. Он шел по пятам за Лютиэн, сжимая рукоять меча до белизны в костяшках, и его высокомерие медленно сменялось холодным, липким изумлением. Они успели в тот самый миг, когда в глубине подземелий голос Финрода Фелагунда начал дрожать под гнетом вражьих заклятий. Могучая песнь короля Нарготронда, прежде чистая и звонкая, как горный хрусталь, теперь билась в силках, которые расставлял Саурон. Келегорм слышал этот рокот тьмы — тяжелый, ритмичный, напоминающий удары кузнечного молота, выковывающего цепи. Он видел, как Финрод, его родич, медленно опускается на колени, не в силах сдержать натиск черного песнопения. И в этот момент Лютиэн запела. Келегорм замер, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Это не было похоже на те нежные баллады, что он слышал в Менегроте. Ее голос взвился под своды башни, пронзая мрак чистым серебряным копьем. Это была мощь самой Майи, облеченная в эльфийскую плоть, сила, перед которой пасовали древние проклятия. Песнь Саурона, до того казавшаяся несокрушимой стеной, пошла трещинами. Сын Феанаро смотрел на Лютиэн и впервые видел ее по-настоящему. В сиянии ее глаз, в том, как вокруг нее начал вихриться призрачный свет, он узрел величие, которое было древнее и страшнее, чем все сокровища его отца. Это была не просто дева, которую можно было увезти в свой замок; рядом с ним стояла та, чье происхождение уходило корнями в музыку Айнур. Его собственные амбиции, его планы на брак и престол вдруг показались ему мелкими и ничтожными, как детские игры в песке перед лицом наступающего океана. Ее голос подхватил слабеющую тему Финрода, сплетаясь с ней, давая ей новую жизнь и опору. Саурон, чей лик скрывался в тени наверху, замялся, его ритм сбился, и воцарилась секундная пауза — миг, когда весы судьбы качнулись. Келегорм почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он осознал, что Лютиэн не просто помогает Финроду — она меняет саму суть поединка. Тьма в зале заволновалась, тени начали корчиться, словно их обжигало невидимым пламенем. Он увидел, как Финрод поднял голову, и в его глазах, уже затуманенных смертной мукой, снова вспыхнул свет Амана. — Пой, — едва слышно прошептал Келегорм, и в этом шепоте было не только благоговение, но и затаенный страх перед тем, на что он дерзнул посягнуть. Он понял, что в этой битве его меч не стоит ничего, пока звучат эти голоса. Но в нем проснулось нечто иное — яростное желание доказать, что он достоин стоять рядом с этим светом, даже если этот свет ослепляет его. Когда Саурон попытался вновь обрушить на них мощь своего проклятия, Келегорм, не дожидаясь исхода песни, шагнул вперед, выхватывая клинок, который засиял в такт высокой ноте Лютиэн. Но его опередил Хуан. Верный пес, ведомый силой более древней, чем преданность одному лишь хозяину, сорвался с места серебряной молнией. Его челюсти сомкнулись на горле Саурона прежде, чем тот успел завершить последнее, самое черное заклинание своего плетения. Раздался хриплый, захлебывающийся вопль, и великая твердыня содрогнулась до самого основания. Владыка оборотней, теряя облик и силу, обернулся огромной летучей мышью и, роняя на камни темную кровь, позорно скрылся в небесах, уносясь к лесам Таур-ну-Фуин. В зале воцарилась внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пса и звоном осыпающейся штукатурки. Пленные, притащенные сюда на заклание, все еще теснились в тени колонн, скованные цепями и страхом. Келегорм медленно опустил меч, оглядывая это мрачное сборище. Финрод Фелагунд, до этого стоявший на коленях в центре круга под прицелом глаз Саурона, тяжело поднялся, опираясь на холодный камень. Его лицо было бледным, как полотно, а в глазах еще блуждали отголоски песенной муки, но он был жив. Берен, измученный и исхудавший, рванулся вперед, насколько позволяли путы, и его взгляд сразу нашел Лютиэн. В этом взгляде было столько неприкрытой боли и верности, что Келегорм невольно отвернулся, чувствуя, как в груди снова закипает горькая волна уязвленного самолюбия. Лютиэн подошла к королю Нарготронда и мягким движением коснулась его израненных запястий. От этого прикосновения железо цепей, казалось, утратило свою тяжесть. — Твой обет исполнен, Финдарато, — негромко, но твердо произнесла она, глядя родичу в глаза. — Ты заплатил свою цену и устоял там, где рухнули бы многие. Твой народ ждет тебя, и твое королевство не должно более оставаться без главы. Дальше мы пойдем сами. Возвращайся домой. Финрод хотел было возразить, но, взглянув на Келегорма, который стоял поодаль с непроницаемым лицом, лишь горько усмехнулся и склонил голову. Он понимал, что в этом подземелье сейчас решаются судьбы, в которых его мудрость уже не властна над чужой гордыней. Лютиэн обернулась к Келегорму и Берену. Она стояла посреди залы, залитой призрачным светом, — дочь Майи, чья песня только что сокрушила оплот Тьмы. — Дальше пойдем только мы трое, — сказала она, и в ее голосе не осталось места для споров. — И Хуан. Она посмотрела на Келегорма, словно видя насквозь и его высокомерие, и то благоговение, которое он испытал во время поединка. — Ты обещал идти со мной, сын Феанаро. Твое слово охотника было дано. Ты увидел, на что способна я, в сердце этой крепости. Теперь я хочу увидеть, на что способен ты, когда рядом не будет твоих воинов и надежных стен, а перед нами встанет сама Железная Корона. Сможешь ли ты смотреть на Камень и помнить о моем отце, а не о своей Клятве? Келегорм бросил короткий взгляд на Берена — тот едва держался на ногах, но в его пальцах, сжимавших обломок камня, была решимость, которую принц нолдор не мог не признать. — Мое слово — не сухая листва, чтобы его уносил ветер, — ответил Келегорм, и его голос вернул прежнюю холодную уверенность. — Веди, принцесса. Если уж нам суждено погибнуть, то пусть это будет под самым троном Врага. В этой компании мне точно не будет скучно. Берен молча встал по правую руку от Лютиэн, Келегорм — по левую. Они покинули залитый кровью зал, оставляя Финрода и его отряд собирать силы, и направили стопы к северу, где над горизонтом тяжело дышали пики Тангородрима. Путь через выжженные равнины Анфауглит прошел в тяжелом, гнетущем молчании. Самоубийственность их затеи была столь очевидна, что для споров и взаимных упреков просто не оставалось места; каждый вздох здесь стоил дороже любого слова. Они миновали стражу и железные лабиринты, точно тени, ведомые волей Лютиэн, и наконец замерли в самом сердце тьмы.