Келегорм и Тинувиэль

Они уходили всё дальше к югу, пересекая пепельные равнины, не смея оборачиваться, пока над ними высились черные пики Тангородрима. А на одном из этих пиков, окутанных облаками ядовитого дыма, уже исполнялся приговор. Келегорм чувствовал, как тяжелый стальной обруч захлопывается на его правом запястье. Враг любил повторения, находя в них особое издевательское удовольствие. Раздался глухой удар молота, вгоняющий штырь в неподатливую скалу, и мир вокруг Келегорма качнулся. Его тело, лишенное опоры, повисло на одной руке над бездной, и суставы отозвались такой острой мукой, что крик замер в его горле, так и не вырвавшись наружу. Келегорм с трудом разомкнул веки. Его взор, все еще острый, как у всякого из рода Феанаро, устремился вдаль. Там, на самом краю горизонта, среди безжизненных пустошей, он видел едва заметную искру света. Это был Сильмарилл, уходящий на юг в руках человека и дочери Майи. Он смотрел им вслед, и каждая вспышка боли в истерзанном плече казалась ему подтверждением того, что сделка состоялась. В его душе царил странный, горький покой. Он знал, что его братья получат то, ради чего они предали Аман и сожгли корабли. Клятва, терзавшая его сердце столько лет, наконец получила свою дань, пусть и такой ценой. Он знал также, что Лютиэн никогда не будет принадлежать ему. Она уходила к другому, унося с собой свет, который он так жаждал подчинить. Но в этом поражении была его самая чистая победа: он впервые в жизни поставил чужую судьбу выше своего желания владеть. Свет Сильмарилла окончательно исчез за склонами гор. Келегорм закрыл глаза, позволяя ледяному ветру Севера окутать себя. Он висел на одной руке над пропастью, один на один со своей Клятвой, став безмолвным стражем того пути, по которому ушло его единственное и несбывшееся счастье. * * * Залы Менегрота, обычно полные песен и света, в этот день казались погруженными в торжественное и скорбное безмолвие. Маэдрос стоял перед троном Тингола, и его высокая фигура в дорожном плаще казалась инородным темным изваянием среди изящных резных колонн Дориата. Он пришел за тем, что считал своим по праву, но в его облике не было триумфа. Тингол медленно протянул руку, и на его ладони вспыхнул Сильмарилл. Свет Камня отразился в глазах Маэдроса, но тот не спешил коснуться сокровища. Вместо этого его взгляд был прикован к лицу короля Эльве, которое за последние дни словно постарело на целую эпоху. — Возьми его, сын Феанаро, — голос Тингола был глухим, лишенным прежней надменности. — Лютиэн вернулась и принесла его. И она принесла весть, которая весит больше, чем всё золото этого мира. Когда Маэдрос выслушал рассказ о том, что произошло в подземельях Ангбанда, он не пошевелился. Лишь его единственная рука, сжимавшая край плаща, побелела в костяшках. Лицо его, и без того отмеченное следами старых мучений, стало пепельно-серым. Он знал эту боль. Он знал этот холод и свист ветра на высоте, где само время замерзает в ожидании смерти. Мысль о том, что Келегорм сейчас висит на том же самом месте, на той же проклятой скале, жгла его сильнее, чем когда-то каленое железо палачей Ангбанда. Тингол поднялся со своего трона и сделал шаг навстречу высокому гостю. — Моя прихоть была безумна, — произнес король Дориата, и в его словах слышалось искреннее раскаяние. — Я назначил цену, не думая о том, кто и как её заплатит. Я стал причиной того, что твой брат оказался в руках Врага. Маэдрос, если тебе нужны войска, чтобы штурмовать Черную цитадель, я дам их тебе. Весь Дориат выйдет под твои знамена, если ты решишь идти на север прямо сейчас. Маэдрос медленно поднял руку и принял Камень. Сильмарилл обжег его ладонь знакомым, яростным теплом, но мысли старшего из братьев были далеко за пределами этих стен. Он смотрел на Камень, который стал платой за новую муку его рода. — Ты расплатился сполна, отдав Камень, — ответил Маэдрос, и его голос был подобен треску льда. — Ты сдержал слово, которое дала твоя дочь, и это избавляет наши Дома от новой крови. — Он убрал Камень в ларец и вскинул голову, глядя Тинголу прямо в глаза. В этом взгляде уже не было вражды, лишь суровая решимость полководца, который видит общую цель за пеленой личного горя. — Что до войск... идти сейчас — значит погубить всех, не достигнув цели. Ангбанд не берется в спешке, даже если на кону жизнь моего брата. Когда настанет время для истинной битвы, когда наши мечи будут готовы, я пришлю гонца. Готовь своих воинов, Тингол. На этот раз мы пойдем не за Камнями, а за возмездием. Маэдрос коротко склонил голову, развернулся и стремительным шагом покинул зал. Его плащ развевался за спиной, точно крыло огромной птицы, а впереди него лежала долгая дорога к Химрингу, где он должен был собрать братьев и сказать им, что один из них остался там, в тени, залогом их общей Клятвы. * * * Ветер на вершинах Тангородрима не знал преград; он был колючим и разреженным, вытягивающим жизнь из каждого вдоха. Келегорм висел, чувствуя, как его тело медленно превращается в чужой, неподъемный груз. Сталь кандалов на запястье была грубой, зазубренной изнутри, их холодная кромка равнодушно впивалась в кожу, но истинное страдание причиняла сама тяжесть его тела, неумолимо тянущая вниз. Прошло совсем немного времени, но суставы в правой руке уже начали сдаваться под этим весом. Он ощущал, как связки в запястье растягиваются до предела, как плечо, принимающее на себя всю массу рослого эльфа, медленно и мучительно выходит из впадины. Спину перекосило; мышцы с левой стороны сводило судорогой от тщетных попыток найти хоть какую-то опору в пустоте. Позвоночник выгибался дугой, и эта тупая, тянущая боль в пояснице была едва ли не страшнее резких вспышек в измученном плече. В этом изнеможении, когда каждый вдох требовал невероятного усилия воли, перед ним вновь встал образ Маэдроса. Келегорм задыхался, прижимаясь щекой к шершавому граниту. — Финьо пришел за тобой... — прохрипел он, и его голос сорвался на стон. — Он не побоялся Врага. А мы только смотрели в сторону Севера и скорбели, не смея вообразить масштаб твоего страдания. Теперь, когда плечо рвалось под гнетом собственной тяжести, он понимал всё. Маэдрос пробыл здесь тридцать лет. И теперь Маэдрос там, на свободе, держит в руках Камень, выкупленный этой самой мукой. Келегорм закрыл глаза, и в его затуманенном мозгу вспыхнул вопрос: спасет ли его брат? Придет ли тот, кто сам прошел через это горнило, чтобы сорвать его с этой цепи? Ужас ледяной волной окатил его сердце. Если Маэдрос придет, он придет не один. Но Враг не просто так позволил этой сделке свершиться. Келегорм представил, как Моргот, усмехаясь, смотрит на склоны гор, ожидая, когда старший из братьев попадет в расставленную у подножия ловушку. Он стал приманкой, живым залогом, который должен был выманить уцелевших сыновей Феанаро из их крепостей под топоры орков и дыхание драконов. Он попытался подтянуть колено к выступу скалы, но нога лишь беспомощно скользнула по камню. Келегорм замер, экономя остатки сил. Его серебристые волосы, когда-то сиявшие в залах Нарготронда, теперь липли к лицу, разметанные ветром. Он смотрел вдаль, туда, где за пеленой смога скрылась Лютиэн. Его мучило не только разорванное плечо, но и знание: он сам попался в капкан ее слов. Чтобы затем, по странной прихоти Моргота, выкупить её жизнь... и Камень для своего рода, если она не обманет и Тингол услышит голос разума, а не своей жадности. Спина горела огнем, плечо онемело, а сознание медленно уплывало в серый туман. Келегорм слушал лишь свист ветра и скрежет цепи о штырь, гадая, станет ли его смерть финалом этой охоты или лишь началом новой, еще более кровавой. * * * Тень Моргота легла на скалу раньше, чем Келегорм услышал его шаги. Воздух вокруг вершины внезапно стал густым и зловонным, словно само дыхание мира отравилось присутствием Черного Врага. Келегорм с трудом поднял голову, чувствуя, как при этом движении суставы в истерзанном плече отозвались сухим, тошнотворным хрустом. Моргот стоял на узком уступе напротив, окутанный черным плащом, который клубился, точно дым погребальных костров. Он не выглядел яростным; напротив, в его глазах светилось холодное, исследовательское любопытство. — Ну как тебе твоё наследство, охотник? — голос Врага прозвучал тише свиста ветра, но Келегорм почувствовал его каждой клеткой своего тела. — Твои братья уже ласкают Камень своими окровавленными руками. Они празднуют. Маэдрос смотрит на Сильмарилл и, я уверен, видит в его сиянии твоё лицо. Как ты думаешь, долго ли он сможет выносить этот свет, зная, что за каждую его искру ты платишь вот этим? Моргот сделал шаг ближе и протянул руку в черной стальной перчатке. Он не коснулся Келегорма, но кончики его пальцев замерли в дюйме от вывернутого плеча эльфа. Келегорм заскрежетал зубами, когда невидимая волна жара и боли прошла сквозь разорванные связки. — Твой старший брат долго молчал, когда висел здесь, — вкрадчиво продолжал Моргот. — Он был сделан из более сурового камня. Но ты... ты всегда любил жизнь, Келегорм. Ты любил бег оленей, запах леса и тепло женской кожи. Скажи мне, на какой год этой пытки ты начнешь ненавидеть Лютиэн? В какой из дней ты проклянешь Маэдроса за то, что он не бросил этот Камень в море, лишь бы избавить тебя от ветра? Келегорм молчал, хотя каждый вдох в разреженном воздухе приносил муку. Его губы, потрескавшиеся и запекшиеся от крови, плотно сомкнулись. Он смотрел в пылающие очи Врага, и в его взоре, несмотря на помутнение от боли, всё еще горел остаток того неистового пламени, которое Моргот так и не смог погасить в эльдар. — Ты ждешь, что он придет за тобой? — Моргот усмехнулся, и этот звук был страшнее грома. — О, я тоже этого жду. Я приготовил для него встречу у подножия. Я позволил им уйти с Камнем лишь для того, чтобы они поверили в возможность победы. А теперь я буду смотреть, как вы один за другим будете возвращаться сюда, на эти штыри, ведомые своей Клятвой и своей жалкой любовью друг к другу. Враг внезапно сжал руку в кулак и резко ударил Келегорма в живот, заставляя его тело качнуться на цепи. Крик всё-таки вырвался из груди эльфа — резкий, захлебывающийся звук, который тут же был подхвачен ветром и унесен в бездну. — Пой, охотник, — прошептал Моргот, склоняясь к самому его уху. — Твой голос — единственная музыка, которая мне здесь не надоедает. Маэдрос услышит этот крик в своих снах, и Камень в его руках станет горячее углей Ангбанда. Келегорм повис, тяжело дыша, чувствуя, как остатки сил уходят вместе с пульсирующей в запястье кровью. Он знал, что это только начало. Моргот не собирался убивать его быстро; он собирался превратить его жизнь в бесконечное эхо той боли, которую уже знал его род, смакуя каждое мгновение его медленного угасания.