Келегорм и Тинувиэль

Тень, отделившаяся от безжизненных скал, была гуще и холоднее обычного мрака. Раздался тихий шорох кожи о камень, и на узкий уступ опустилась Тхурингветиль. Ее крылья, огромные и перепончатые, сложились за спиной с сухим шелестом, напоминающим звук старого пергамента. Она не боялась гнева Моргота; она была его тенью, его вестницей, и у нее были свои пристрастия, о которых Хозяин предпочитал не спрашивать. Вампирша, бесшумно ступая, приблизилась к висящему эльфу. Маэдрос в свое время не вызвал у нее интереса — он был слишком цельным, слишком выжженным изнутри своей Клятвой. Но Келегорм был иным. В этом последыше Феанаро, которого сородичи за глаза звали Жестоким, она чуяла знакомый запах: аромат затаенной тьмы, гордыни и готовности переступить через жизнь брата или союзника ради своей цели. Эта тень в его душе была ей понятна, и она надеялась растравить ее, превратив последние часы его сознания в ядовитый пир. Она склонила голову набок, разглядывая свою добычу. Даже изможденный, в грязных прядях волос и с лицом, серым от муки, Келегорм оставался вызывающе красивым. Его красота была острой, как обломок льда, и это вызывало у Тхурингветиль странное, голодное раздражение. — Охотник, ставший дичью, — прошипела она, и ее голос был похож на шорох нетопыриных крыльев в трещинах скал. — Ты так долго смотрел в глаза смерти в лесах, что она сама пришла забрать твой последний вздох. Она протянула бледную, костлявую руку и кончиком длинного когтя провела по шее Келегорма, как раз там, где под кожей судорожно билась жила. Келегорм выдохнул сквозь зубы, его веки дрогнули, но сил на то, чтобы отвернуться, не осталось. — Говорят, кровь сыновей Феанаро на вкус как жидкое пламя, — прошептала вампирша, придвигаясь ближе. — Но в тебе, Прекрасный, я чую привкус горечи и застарелой злобы. Это лучший букет для того, кто умеет ценить истинное падение. Она прильнула к нему, и Келегорм почувствовал ее ледяное, лишенное жизни дыхание на своей щеке. Тхурингветиль не собиралась убивать его сразу — она хотела лишь попробовать, оценить вкус этого легендарного высокомерия, прежде чем оно окончательно выветрится на ветрах Тангородрима. Ее клыки, тонкие и острые, коснулись его кожи. — Ты ведь хочешь, чтобы я это сделала? — вкрадчиво спросила она, и в ее глазах вспыхнул багровый огонь. — Вместе с кровью я выпью твою боль. Ты забудешь о плече, о цепи и о той деве, что предала тебя ради смертного. Оставь им их Камень, Келегорм. Отдай мне свою ярость. Келегорм хрипло выдохнул, чувствуя, как первая капля крови скатилась по его шее, и в этом оскверняющем прикосновении было что-то, что пугало его сильнее, чем все угрозы Моргота — искушение сдаться этой тьме, которая была ему так созвучна. Но потом его глаза, даже подернутые туманом боли, сверкнули прежним яростным высокомерием. — Убирайся, падаль, — прохрипел он, презирая каждое усилие, которое тратил на слова. — Ты лишь тварь, пьющая жизни разумных. Твое существование — осквернение самой земли, по которой ты ползаешь. Тхурингветиль откинула голову, и ее сухой, надтреснутый смех эхом разнесся над пропастью, перекрывая свист ветра. Она не отстранилась; напротив, ее когти еще крепче вцепились в выступы скалы, удерживая ее лицо в считанных дюймах от лица эльфа. — И это говорит мне великий охотник? — прошипела она, и в ее глазах блеснуло издевательское восхищение. — Тот, кто прозван Прекрасным, но чьи руки по локоть в крови лесных жителей? Ты ведь понимаешь речь зверей и птиц, Келегорм. Ты слышал каждое слово, когда они молили тебя о пощаде в зарослях Валинора и лесах Белерианда. Она провела длинным языком по своим клыкам, не сводя с него пристального, голодного взгляда. — Скажи мне, принц нолдор, ты когда-либо признавался оленям, как изысканно их мясо под розмарином на твоих пышных пирах в Нарготронде? Ты сочувствовал им, когда вонзал нож в их горло, наслаждаясь удачной погоней? А теперь настал мой черед. Теперь я расскажу тебе, насколько вкусен ты сам, когда гордыня и ярость перебродили в твоих жилах, точно старое вино. Она прильнула к его шее, и Келегорм почувствовал, как ее ледяное дыхание обжигает кожу. — Мы не так уж различны, охотник, — прошептала она прямо ему в ухо, и ее голос стал вкрадчивым, почти нежным. — У нас одна природа, одна страсть к преследованию и один вкус к чужой боли. Просто сегодня круг замкнулся. Сегодня ты — дичь, чье время истекло. А пирую я. Она вонзила клыки в его плоть — медленно, смакуя каждое мгновение. Келегорм выгнулся, насколько позволяли разорванные связки плеча, и его пальцы судорожно впились в холодный камень. Он чувствовал, как вместе с кровью из него уходит не только сила, но и само осознание своей правоты. Слова вампирши вонзились в его разум глубже, чем ее зубы в шею: он видел в ней свое отражение, лишенное эльфийского блеска, обнаженное и страшное в своей жажде власти над слабыми. * * * К тому времени, когда Тхурингветиль снова опустилась на уступ, Келегорм уже потерял счет дням и ночам. Время для него превратилось в бесконечную смену багровых сумерек и ледяного ветра, а боль в разорванном плече стала привычным фоном, как гул крови в ушах. Вампирша пристрастилась к нему; она прилетала почти каждую ночь, чтобы припасть к его шее и оценить, как меняется вкус его жизни по мере того, как плоть иссыхает, а дух ожесточается. Но в этот раз она пришла не только за кровью. Тьма вокруг нее привычно сгустилась, принимая облик бледной девы в тумане серых одежд. В ее руках была серебряная чаша с вином, чей пряный аромат казался кощунственно прекрасным в этом мертвом воздухе, и блюдо с персиками. Плоды были сочными, с бархатистой кожицей, сохранившей тепло южного солнца. — Ты совсем исхудал, мой прекрасный охотник, — прошептала она, и голос ее ласкал слух, точно шелест листвы в забытых садах Валинора. — Ветер выпил твою силу, а я выпила твою ярость. Осталась лишь горечь. Но я принесла тебе дар. Она разломила персик, и медовый сок брызнул на ее длинные, белые пальцы. Она поднесла кусок к его губам, и Келегорм, чей язык давно распух от жажды, невольно дернулся навстречу этой сладости. Запах вина и спелого плода вызвал в его измученном теле судорогу желания, столь сильную, что на мгновение он забыл о цепи и боли в плече. — Я дам тебе это угощение, — вкрадчиво продолжила Тхурингветиль, следя за каждым движением его зрачков. — И вино, что заставит твое плечо онеметь, а разум — улететь далеко от этих скал. Цена всего лишь один поцелуй. Подари его мне, принц нолдор. Келегорм хрипло выдохнул, и в его глазах, глубоко запавших, вспыхнул остаток прежнего огня. Он понимал, что она играет с ним, как он сам когда-то играл с загнанным зверем, затягивая петлю. — Ты ведь так и не получил его у своей полумайэ, не так ли? — Она наклонилась к нему так близко, что их дыхание смешалось. — Она ушла к человеку, подарив тебе лишь эти вершины и позор плена. А ведь я тоже из рода Майар, Келегорм. Во мне течет сила, которая слаще и глубже, чем у той лесной девчонки. Она отдала тебя на муку, а я предлагаю тебе забвение. Поцелуй меня так, как хотел поцеловать её. Она провела кусочком персика по его запекшимся губам, оставляя на них липкий, сладкий след. Келегорм чувствовал, как кружится голова. Искушение было не в еде и не в вине, а в самой возможности на миг перестать быть прибитым к скале мучеником и стать тем, кем он был всегда — мужчиной, берущим свое. Тхурингветиль улыбалась, зная, что за этим поцелуем последует не спасение, а окончательное падение в ее объятия, где кровь и разум принадлежат только ей. Келегорм подался вперед, превозмогая сопротивление собственного тела, которое, казалось, превратилось в сплошной комок боли и окоченевшего камня. Его губы, сухие и потрескавшиеся, коснулись ее губ, и в этот миг мир Ангбанда на мгновение исчез. Поцелуй Тхурингветиль действительно был слаще и страшнее всего, что он мог себе вообразить: в нем чувствовался вкус древнего праха, хмельного забвения и той самой бездонной тьмы, которая давно уже пустила корни в его собственном сердце. Сам себе ужасаясь, он не отстранился, а напротив — с какой-то яростной, отчаянной жадностью ответил на ее ласку. В его разуме промелькнул образ Лютиэн, сияющей и недосягаемой, и этот образ принес лишь новую вспышку жгучей обиды. Если свет отверг его, если он был брошен гнить на этой скале ради чужого счастья, то почему бы не принять ту милость, которую предлагает эта ночная тень? Тхурингветиль удовлетворенно выдохнула, и ее холодные ладони легли на его лицо, удерживая его. Она чувствовала, как его гордость ломается под весом изнеможения и сладости, которую она ему дарила. Когда поцелуй прервался, Келегорм тяжело дышал, и в его глазах, до того ясных и твердых, теперь блуждал мутный, лихорадочный блеск. Она медленно поднесла к его губам кусок персика, и он принял его из ее рук, точно прирученный зверь. Медовый сок, смешанный с привкусом вина и ее ядовитой нежности, казался ему сейчас высшим благом. С каждым глотком вина, который она вливала в его пересохшее горло, боль в плече становилась глуше, отдаляясь, словно она принадлежала кому-то другому. — Вот видишь, Прекрасный, — прошептала она, убирая прядь серебристых волос с его лба. — В этом нет ничего постыдного. Ты лишь берешь то, что тебе положено. Зачем хранить верность тем, кто не пришел за тобой? Келегорм закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается тяжелое, свинцовое тепло. Он понимал, что этот поцелуй стал его окончательные падением — он предал самого себя, позволив тьме утешить свою израненную плоть. Тхурингветиль смеялась тихо, почти неслышно, прижимаясь к его груди и слушая, как медленно и неровно бьется его сердце, теперь принадлежащее ей.