Колыбельные: Что было дальше

      Единственное, что зимним утром хочется делать – лежать в постели под тяжёлым тёплым одеялом (и иногда колючим, к сожалению), а головой зарыться поглубже в подушку, будто пытаясь в ней отыскать портал в мир самых сладких снов... Хотя, почему же только зимним? И летним, и весенним, и осенним...       По крайней мере, так должно было происходить у нормальных людей...       Но ужаленный любовью в одно место Петрико сначала полночи проахал, потому что разлука с Бертой аж в восемь часов, которые он бы и не вспомнил, была невыносимой... Потом, всё-таки, уснул... И вскочил в семь утра, как если бы ему вшили в голову будильник. — Брат, ты куда? — поднялось с постели что-то лохматое и топорчащееся во все стороны. Так выглядела голова Нэла по утрам – настоящий ёж вместо волос, которому бы позавидовал любой панк. — Да так, на прогулку... — О не-е-е-ет, только не говори, что это опять то, о чём я думаю? — Не понимаю... кх... о чём... о чём ты! — вошканье и собирание вещей теперь смешалось с его пыхтением. Он никак не мог напялить тёплые подштанники... В исступлении просунул ногу в одну штанину, а в другой запутался и поскакал, как цапля, спиной прямо на шкаф... Ударился о дверцы и грохнулся на пол. Вот такое вот утречко теперь для него было нормой, а не ночным кошмаром.       Другие же на этот счёт справедливо думали одно: «Каждый день одно и то же... Сил больше нет на него!» — Спи, осёл... Ещё даже восьми нет... — рычание Рассула глушит пуховая подушка на лице (удивительно, как он вообще мог дышать, не то что говорить что-то), — А ты уже рванул... О, только не надо... — Мне очень надо её увидеть! — вырывается истошно и умоляюще, будто это спасло бы его от сжимающей сердце тоски. — Вот прям щас?! — удивился рысь, — Да она сама спит, как убитая! — Как тебе ни стыдно?! Не говори таких вещей! — Ладно, не буду... Но и ты тогда голову включи! Знаешь, как ты выглядишь со стороны?       Пару секунд он помолчал, подумал... И искренне ляпнул: — Как окрылённый прекрасным светлым чувством? — Как умалишённый! Впрочем, это почти одно и то же... Но всё равно! Дождись хотя бы полудня! Иначе твоя «окрылённость» будет выглядеть жуткой и навязчивой, — шебуршание прекратилось на несколько мгновений, и этот факт заставил насторожиться... Поэтому Рассул всё же пересилил себя и поднял голову, оглядываясь по сторонам.       Посредине комнаты стоял полностью собранный, однако какой-то поникший и сбитый с толку Петрико. Как будто перед самым выходом его настигло что-то сзади и поразило в самое нутро, отчего застыли конечности и разум окончательно помутнился. Даже показалось, что верхняя часть лица его покрылась густой тенью...       Волчонок и рысь переглянулись. Последний осторожно спросил: — Эй... Эй? Ты чего завис то? — Ты прав. Так я буду выглядеть назойливым и нетерпеливым... — он отмирает, доносится глубокий вздох, — Пойду, что ли... Посижу на кровати, посмотрю в окно... Подожду тихонько... Извините, что помешал вам. Можете снова погрузиться в царство Морфея.       После этой реплики, словно слизаной из какой-то островской драмы, Нэл в недоумении шмыгнул носом, а Рассул закатил глаза: — Ему бы ещё обратную сторону ладони ко лбу приложить... — Актёр погорелого театра... — поддакнул другой.       Что стало с прежним Петри никто не знал. Бес его какой-то попутал... И имя этому бесу — Берта. Нэл даже в голове иногда прерисовывал ей чёрный хвост со стрелкой... Настолько сильно она начала его раздражать. Точнее, не конкретно она, а её постоянное упоминание... «Берта — то! Берта — сё!»       Как там говорится?... Влюбился волк – страдает вся стая?       А в данном случае страдал их сон... — Ну нет, теперь я уже не усну... — откидывается на кровать Рассул, раскинув руки, будто его метко подстрелили, — Если уж разбудил, то давай теперь придумывай, чем нас занять... — А как насчёт завтрака? — внёс инициативу волчонок. — Если спустимся сейчас – разбудим дядю... У него, в отличает от некоторых, с головой всё в порядке и с режимом сна тоже... Такая «беда», по крайней мере, ему уж точно не грозит... — зашипел парень, повернув к нему недовольную физиономию скептика. — Ну хоть маленький кусочек чего-нибудь... Хлебушка... Колбаски... Ра-а-асс, спустись, а? Тихонько, как ты умеешь...       Когда Нэл голодал, его было не остановить. Он мог спокойно проглотить любое блюдо, не распробовав, и пробить лапой деревянную стенку серванта, если за ней скрывалось что-нибудь вкусненькое... Поэтому в случае отказа попёрся бы и сам, как танк, даже против любимого дядюшки и здравого смысла...       Зная это, рыси ничего не оставалось, кроме как обречённо кивнуть.       Он вышел на лестницу, мягкой поступью миновал все опасные скрипучие её участки и, наконец, оказался на полу прихожей... Когда он крался, чем-то его движения походили на танец: что-то таинственно-изящное заключалось в каждом шаге...       И вот он оказался у заветного буфета. Отворил стеклянную дверцу, набрал, как его попросили перед отправлением на разведку, «всего побольше»... Но на этом моменте он бы уже не показался таким загадочным, неуловимым охотником. С обмотанными вокруг шеи сосисками, горой разных харчей в руках... Кажется, он перестарался, выполняя настойчивую просьбу друга.       Вот он уже был готов вернуться назад. Закрыл дверцу буфета... Но прямо за ней оказалось сморщенное от недовольства лицо вожака. — Дядя! Ты что... Тоже не спишь? — он сказал это от удивления в полный голос, поэтому через секунду над головой зазвучал стук торопливых шагов. А ещё через одну – две пары глаз таращились поодаль на них, будто на привидения, и внимательно слушали, как выкручивается их друг: — Неужели... Всё ещё переживаешь о вчерашнем...       Но его вопрос оборвался резким обвинением: — А вот и голодное Поволжье проснулось... Разве это красиво? Красться, воровать еду... — Я не крал!... Это всё...! — он глянул на испуганное лицо Нэла: именно такое лицо и должно быть у настоящего виновника... Однако он сдержался и не выдал партизана: — Аргх... Ну ладно, каюсь, виноват... — Ведёте себя так, будто я вас днём голодом морю... Ну, раньше, может, случалось, но сейчас то... — с лёгкой сердитостью произносит он, оглядывая опустевшие полки, — Или с вечера так оголодали, что не смогли дотерпеть?       Ему пожимают плечами: — Не совсем... Просто... Так получилось... Думаю, это не повторится, — незаметно, но строго косясь на Петрико и делая акцент на последних словах, говорит он и быстро спрашивает: — Мы ведь можем все сюда спуститься, если ты уже не спишь?... — Спускайтесь, ежели в кроватях не лежится, — лишь взмах рукой. Странно... Будто ему было не до этого всего. А в любой другой день наверняка бы ещё отругал по полной и чистить тарелки заставил до блеска и отражения... Сейчас — просто отпустил!       И Серый ушёл. То есть... Не совсем. Он, как бы, в башне остался, но при этом никто не мог с уверенностью сказать, что он был здесь... Скорее уж, отошёл, если можно так выразиться, в тень кулис. И никакие вопросы уже не могли догнать его, ведь чтение газеты интересовало куда больше!... Или видимость этого? Рассул не заметил движения глаз, обычно присущее читающим текст... Бог знает почему, но дядя просто уткнулся в этот пыльный лист бумаги с крайне остранённым от мира сего видом...       Ну а они медлить не стали: волчонок тут же налетел на увешенного, будто ёлка, гирляндами из сосисок Расса. Петрико спустился вслед за ним... Мрачно спустился. Подобно викторианской вдове в замке со свечкой в руках...       Все знали, что чувствительной душе творца иногда нужно погрустить, но сейчас... Сейчас он был действительно придавлен собственными чувствами. — Ты колбасу будешь? — Что? — безрадостно перевёл он взгляд с пола на волчонка. — Значит, не будешь... Ну ладно!       И тот принялся нарезать крупными ломтями себе куски, складывая потом их вперемежку с хлебом в целый небоскрёб.       Рассул ограничился парой бутербродов с маслом и стаканом молока... А у Петри и с едой всё было печально. Даже яичница глазунья, которую сделал специально для поднятия настроения друга рысёнок, с выложенной из кусочков помидора улыбкой почему-то решила куда-то поплыть в его тарелке... И вместо приветливого лица – расстроенная, плачущая гримасса...       Он потыкал вилкой растёкшийся жёлтый «глаз»... И положил прибор на стол. — Опять не ешь? — дотрагивается до него со спины рука рыси, однако голос у него отчитывающий. — Да что-то... Кусок не лезет.       Нэл тут же выпалил: — Горло болит? Так это ангина! — Нет, это... другое... — Другое? — Да, другое... Тебе не понять, — с этими словами Петри попытался разбудить аппетит, всё-таки проглотив часть желтка. Но нет. Совсем ничего не отзывалось в желудке, зато сердце нещадно кололо и сжимало тисками. — Эй, а теперь то в чём дело? — пережёвывая наструганный из всего подряд бутерброд, спрашивает Нэл в недоумении – больно грубо, даже сердито прозвучала та фраза «тебе не понять», — Ну прости, что положил всю колбасу себе!       По столу с грохотом стукнула вилка: — Да что ты всё о своей колбасе!? — А что, ты что-то против колбасы имеешь?! — с испугу, а может правда рассвирепев, Нэл приподнялся, опёршись руками на стол. — Да нет же! Мне вообще не до неё! Неужели не понял ещё, дубина?!       Послушав немного ожесточённых дебатов о роли мясных продуктов и, в частности, колбасного изделия, Рассул перешёл в режим примирителя-судьи: — Мы знаем, что дело не в этом... Просто поешь, осёл. А то совсем осунулся... Самому не надоело? Одно и то же каждый день с тех пор, как... Сбавь немного обороты, Ромео. Завязывай с этой голодовкой... И с подъёмами в шесть утра. — Ты говоришь, будто это так просто! — поражённый, Петрико возвёл к нему руки: — Разве с этим можно завязать?! Не-ет, братец, это же не какая-то там привычка... — Очень вредная привычка... — из надутых то ли от смеха, то ли от бутерброда щёк Нэла доносится полубубнёж, — Сплошная морока... И в чём её смысл? Любовью сыт не будешь... Ерунда это всё! Ну, я ведь прав?!       Рассул попытался перебить его во избежание конфликта, но было поздно: чувства поэта уже были задеты... Точнее, по ним безжалостно прошлись в грязных калошах, затоптали и плюнули. — А вот и нет! Нисколечки не прав! Ты! Что ты понимаешь?! — как ошпаренрый, вскочил Петрико со стула, — Да! Никто из вас не может понять меня! Вы даже определение любви дать не способны, не то что что-то знать о ней... Так ведь?! — Ой-ой! Посмотрите на него! Чего тут не знать?! — Нэл же самоуверенно заложил руки за голову и прищурил глаза, демонстрируя полную расслабленность. — Ну и? — Чё? — Что о любви можешь сказать?! — Сказа-ать... Сказать могу, что о ней другие говорят... Будто это какая-то страшная и неизбежная болезнь. Вроде гриппа... или ангины... или чесотки!       Однако он не помнил, почему именно любовь сравнивали с недугом. И тонкие метафоры... Поэтому всё это звучало сейчас крайне неубедительно. — Ты сравниваешь высокое чувство с чесоткой?! — нервно захохотал ослик. — Не я! Другие! — Какая бессмысслица! Это так низко... Такое могут сказать только невежественные деревенщины! — Ну тогда просветите нас, о любовный эксперт, — Нэл вновь пригласил его сесть за стол... И Петрико не стал отказываться. — Пожалуйста! Вот вам хотя бы отрывок поэмы «Люблю»! Слушай и запоминай:       «От радости себя не помня,             скакал,       индейцем свадебным прыгал,             так было весело,                   было легко...» *       Нэл только хлопнул глазами: — Каким ещё индейцем? Ты о чём вообще?! — Ах, ну да... Акцентный стих не для всех. Сейчас вспомню попроще... Кхм-кхм: «Как тяжко мне твое явленье, Какое томное волненье В моей душе, в моей крови…» * — Не-ет, ну так не честно... Ты говоришь словами других этих твоих... Классиков! Но это совсем не классно, а просто... Нудно, — его лицо озаряет ехидная улыбка, — Или у тебя своей фантазии нет? Неужто у великого-творца-поэта-любовного-эксперта не хватает слов для описания?! — Хватит, не дразни его... — выдохнул Рассул, — Если хотите знать, ваши доводы звучат ужасно. — Как будто у тебя лучше получится... — сказав это, Нэл замер, как и Петри, в ожидании встречных аргументов и описания, — Ну же, мы все во внимании! — Ладно, если вас это успокоит... Только предупреждаю: я вижу это по-своему, так что... — предупредив, он сделал паузу, пытаясь найти во взглядах понимание, но те, скорее, полнились жаждой самоутверждения, — Вот, например, мы с вами. Один за всех, друг за друга горой – это точно не пустые слова для нас. Разве это не любовь? А тётя Маша? Она заботится о нас, как о родных... Это ведь тоже... — Фигня какая-то, Рассул. Ты не в ту степь пошёл! — запротестовали оба. — Ну... Любовь ведь бывает разной, — чешет затылок рысь в лёгком смятении, — Я же вам говорил... — Но мы то сейчас не о такой любви! С этим всё понятно и так! А вот что делать с другой этой... Вредной любовью? Которая у ушастого? — волчонок глупыми шутками вновь задевает Петрико... И тот даже не знал, что хуже: комментарий про уши или едкое замечание о его глубоких чувствах. — Знаешь, мне кажется, что ты просто завидуешь! — тогда вдруг перешёл он, в контрнаступление . — Я?! Ха! Чему тут можно завидовать?! — Да хотя бы тому, что кто-то сам проявляет ко мне интерес. А тебе стоит только открыть зубастую пасть – как все дамы в обморок падают. Как Сирша! — А её то ты зачем сюда приплёл?! Что, на больное теперь давить будем?!       Тут уж и Рассул присвистнул, почувствовав, что дело пахнет жареным: — А вот это ты зря... Петри, перегнул уже... — А он не перегнул? Ну всё, довольно! Буду я ещё ваши советы и разглагольства слушать о том, чего вы не испытывали и, вероятно, не испытаете с таким отношением! — высокий силуэт поднялся и вдруг стал быстро метаться, — Сами не доросли, а мне что-то запрещают! Что, и любить мне теперь запретите?! — Это кто не дорос? — кричит уже вдогонку удаляющейся спине Петри волчонок, — Куда?!... Эй!... Ну и беги к своей Берте! Нужен нам больно в стае душевнобольной... Можешь вообще с нею уйти! А мы нормальные! И не нужна нам эта твоя... Слышь?!       Не слышал. Дверь уже закрылась, когда волчонок закончил свою гневную тираду... Он долго пыхтел, пытаясь отдышаться, потом резко отодвинулся со стулом назад, скрестив руки: — Не, ну ты видал, дядь?! Совсем обезумел! С тех пор как...! Дядь? Дядя!       Удивительно, но волка совершенно не заинтересовал их конфликт... Хотя именно такое у них происходило редко. Ребята всегда спорили или в шутку, или из-за мелочей, а потом мирились, но что б так, пытаясь всерьёз «задавить» друг друга... — Не вижу тут проблемы... — монотонно звучит его голос будто откуда-то из-за стены, хотя он сидел в кресле в этом же помещении и задумчиво покуривал трубку, — Парню повезло. Нашёл своё счастье, да к тому же в таком юном возрасте... Хотя, конечно, не факт ещё, что у них всё сложится, как надо... Но у Петрико появился такой шанс. Не пойму, чего ты к нему прицепился... — Но... Ты послушай, дядь! Он ведь постоянно теперь от нас уходит! Когда мы звали его снежную крепость строить! И когда бились Альянсом с «Охотниками»... Его с нами не было! Он появился только под самый конец! А теперь вообще перестал о чём-либо другом говорить, да и думать, наверняка, тоже, кроме своей Берты! Да это же не нормально!       Рассул, немного послушав, внёс свою лепту: — В чём то он прав... Видишь ли, Петрико давно сам не свой, но теперь и вовсе изменился... Позавчера пропустил ужин, вчера забыл свой обед, а сегодня уже отказался от завтрака, да ещё и рассорился с нами... Может, тебе стоит поговорить с ним? А нас он, как теперь понятно, не послушает... — Если ты так говоришь... Что ж, отказ от еды уже повод для беспокойства, — сложил он газету вдвое на коленях, — Однако и я вряд ли смогу убедить его... Тут ведь дело не в словах. Ну, скажу я: «люби поменьше или, хотя бы, не так сильно» — а что толку? Это его чувств не изменит, как ни крути... — И что тогда делать? — Ждать... Это лучше всего переждать – само и пройдёт, как лихорадка... — А если эта «лихорадка» его сгубит? — Не должна. Петри справится... — волк даже поднял угол рта в уверенной усмешке, — В этом вся прелесть молодости — он может себе позволить ещё выбирать, пока есть время, пробовать, так что бы это было не всерьёз... Да, обычно так и происходит. В юности любовь, как ослепляющая вспышка. Она красочная, яркая, но быстро перегорает... Так что крепитесь, парни. Просто подождите — это ненадолго... Он вернётся. — Ага, ты уже так говорил, ещё осенью, — шмыгнул ноздрёй волчонок, — Но что-то пока ничего не сгорело... Стало лишь хуже! Уже и слова нельзя сказать, как он обижается... А недавно так вообще заявил, что он не волк, представляете?! — Правда? — вскинул он бровь. — Ага! Так и сказал: «я же не волк, чтобы с тобой эту песню затягивать». А раньше ведь подвывал! — Ну, фактически, он так-то правда не волк... — добавил Рассул, однако на него так уставились, что ему пришлось исправить: — Нет, конечно, это неприемлемо! Мы же это... — Одно целое! — досказал за него Нэл, — Вот именно! Всегда так было! А он... — Хм, возможно, всё оказалось действительно не так просто... — потёр подбородок Серый, кажется, наконец вернувшись из мыслей в их реальность, где без него уже учинили кавардак, — Но это ничего не меняет. Время всё рассудит... А вы помогите Петрико – так он быстрее поймёт, что его место в стае. Сделайте хотя бы вид, что хотите поддержать его в этих заскоках... Авось и нос от еды перестанет воротить, если складно пойдёт. — Ну, не знаю... — перевёл взгляд на Рассула Нэл, — Стоит попробовать? — Лучше так, чем то, что ты учудил... — бормочет тот неохотно. — Да я... Так... Не со зла... — Ага, ты это ему скажи! По мнению Петри, ты теперь разрушитель его счастья номер один... Если ничего не сделаешь... Кто знает, может он и впрямь уйдёт с Бертой? — О нет! Ни за что! Мы его ей не отдадим! — парень заозирался так, будто искал по углам оружие, чтобы немедленно приступить к революции, — Спасать его надо! От этой коварной... Этой... Девчонки!       Другой в ответ нахмурился: — А что плохого в том, что она девчонка? — Ничего плохого! Я же не про всех, а про неё только! — Ну, положим... И в чём план? — Для начала – догнать и перегнать а... Тьфу, то есть, найти его. И-и... И сказать, что мы «за»! — Что «за»? — Что за него! И неё... Нет, лучше, только за него. И всё. Вот так скажем... А потом...       А потом в дверь постучали. «Дун-дун-дун» – но никто не торопился открывать... Они пока не осмыслили, что случилось, и просто высверливали взглядом сквозную дыру... И так почти семнадцать мгновений... «Петри!» — подумал Нэл. «Капец...» — подумал Серый...       Рассул ничего не подумал, хотя додумался открыть дверь... И он понял, почему так перекосило вожака, уже подходя к ней: сладкий запах трав и ягод просочился сквозь щели, а знакомое, хоть и запыхавшееся дыхание предрекло расторопный голос козы. — Ребята? Есть кто? Ау!...       Раздалось сдавленное урчание и скрип кресла... Волк медленно пятился в угол комнаты: — Меня нет. Скажи, если откро...       Не дав ему досказать, будто нарочно Расс распахнул дверь настежь, наплевав на уходящее одним огромным вихрем тепло дома... Предатель! Так он с ней заодно! Ну или это просто солидарность... В любом случае — это подлая подстава, которой уж от рыси он точно не ожидал.       Рассу легко удалась шалость: вскочивший с места Серый попал в свет «прожектора», как вор, удиравший от патрульных в тёмном переулке, но угодивший в подготовленную засаду... Тупик и окружение со всех сторон! И он бы даже не удивился, прозвучи из её уст клишированная фразочка «руки вверх!»       Но нет, обошлось... Однако Маша его скрутила (конечно, не заводя руки в наручниках за спину) прямым вопросом: — Ты что, думал меня проигнорировать?       Он подавился воздухом, и вряд ли случайно, потому что очень хотелось недовольно покашлять на Рассула... А ещё он тянул время, как умел. — Да нет же... С чего бы... — Значит, ты не избегаешь разговора? — Ниско-олько! — протянул мужчина излишне громко, будто так звучал убедительнее, — Напротив – всегда рад... — Ну и чудно, — она деловито прошла внутрь, вытирая ноги о тот самый злополучный коврик в прихожей и оглядывая добрым взглядом ребят, — Нам как раз есть, что обсудить... Я сяду?              От него только молчаливый кивок.       Кресло по инерции ещё покачивалось и скрипело... Это нервировало, нагружало его слух в и без того неловкой обстановке, поэтому рука резко протянулась к плетёной спинке, затормозив качалку. Нет. Так ещё хуже! Теперь слишком тихо!...       Он попытался подать голос, чтобы эта смешная неловкость не затянулась до жуткого молчания: — Ну так... Чаю мошт? — Откажусь, — безразлично произнесли её губы.       Как-как?!       Маша и отказывается от... Да не может быть такого! Подмена! Её подменили! Или... всё настолько серьёзно и плохо?!       С каждой минутой ему это не нравилось всё больше и больше, хотя куда уж больше, если с самого начала он предчувствовал что-то такое... Учитывая, какие темы могут всплыть в потенциальной беседе. Хотелось бы поэтому, конечно, избегать её подольше, но не получилось. А ведь он так старался...       Теперь всё кончено: ему предстояло объяснить, вероятнее всего, произошедшее с Виолеттой... Усугубляло ситуацию то, что Маша за что-то сердилась на него ещё до всего этого. В какой же она ярости теперь? Предположения роились и множились в голове со скоростью кроликов, поэтому невозможно было полностью скрыть беспокойство... Нервно постукивающие пальцы по коленке и диковатый взгляд – тому доказательство. Он стал совершенно не похож на себя.       Тогда то Рассул и подумал впервые, что кое в чём насчёт Серого он, похоже, ошибался...