Колыбельные: Что было дальше

      Зимний лес красив по-особенному. При разливающейся на горизонте утренней заре он пылает, отливает алым и золотым, прямо как сундук драгоценных камней. Днём искрит серебром – отражает белый свет, точно натёртое зеркало. А вечером погружается в благородную синь и малиновый бархат...       Ни в одном уголке мира не найдётся ничего прекраснее него.       Маша любила этот лес. Искренне, как свой собственный родной дом. В целом, он и правда в каком-то смысле был её домом. Ведь она проводила в нём немалую часть своего времени. С раннего детства, когда у неё ещё даже не вытянулись рожки, она была приучена жить бок о бок с этой неведомой, могучей природной силой по соседству. Дерзкой девчонкой она убегала изучать тропы, лазила по мшистым валунам и брёвнам и возвращалась домой только поздним вечером. Её ругали, ей запрещали – но она продолжала ходить в лес. Продолжала лезть туда, где можно было потеряться и не найти путь назад.       Повзрослев немного, конечно, Маша осознала, как это было безрассудно, и уже не пыталась нарочно заблудиться, чтобы остаться жить на дереве и питаться до конца дней своих шишками (звучит, как вызов, не так ли?). Ей было достаточно тех знаний, которые она получила в своих "исследовательских походах". Многие применялись на практике – и большего, в целом, не надо. Не надо искать что-то за горизонтом. Иногда хотелось, но в этом уже не было нужды.       Так она и осела. Но желание занырнуть в бездну с головой на самом деле в ней не исчезло – оно просто погрузилось глубже в подсознание. Это значит, что любовь, какой бы вредной и опасной та не была, нельзя искоренить...       И тяга может проснуться в любой момент.       В то же время дикая чаща иногда пугала её. Сколько путешественников, сколько караванов проглотили заросли – страшно представить. Она бывало даже находила чьи-нибудь бесхозные вещи. И гадала, куда же делся их хозяин... Бросил ли он всё от того, что нести было тяжело, или просто сгинул неподалёку, а то, что от него осталось, принесло сюда ветром?       Что ж, это знание всё равно бы её не остановило. Как известно, Маша умела видеть красивое в ужасающем. Нежное в опасном. Доброе во враждебном. Кто-то скажет: «это дурная привычка! Губительное мировоззрение!» И правда... Такие увлечения заканчиваются трагедией. Моряк может любить штормящее море, но выплывать в него – никак. Можно любить и жалеть каждую существующую на земле Божью тварь, но совать руки к тигру, очевидно, нельзя. Нельзя даже, по мнению многих, приласкать несчастного бездомного пса, ведь он может укусить и заразить бешенством, от которого просто не существует лекарств.       Маше будто было плевать на все подобные предостережения. Она гладила бездомных псов. Она выплывала в бушующее море и играла с тиграми на полосатом рейсе. Вот, во что превратилась её тяга к неизведанному. Были вещи, в которых ей нравилось пробовать себя на прочность. Нравилось заплывать всё дальше, дальше...       Казалось, ей вообще теперь всё нипочём! Что другим нельзя – тёте Маше можно, потому что она не боялась обжечься. А обжигалась она много. Обжигалась о разных людей и о разные явления, в разное время, в разных местах. И, как у медоеда на змеиный яд, у неё выработался иммунитет...       Но так ли он хорош, как она думала?

***

      Да, её действительно не смущали ни грубости, ни перепады настроения волка. Она психов и похлеще видала. К тому же, этот псих – свой псих. Её друг. Ну и не могла она его, даже такого, оставить несчастным (не злым, а именно несчастным!) и одиноким никак, даже рискуя попасть под раздачу... Или в перекрёстный огонь.       Что в итоге, собственно, и случилось.        Всё зашло слишком далеко. Всё это. Просто. Слишком... Да, зашло далеко настолько, что их стали сватать все, кому не лень! Лишь из-за одного танца! И она устала по сто раз на дню объяснять всем вопрошающим, что нет, они не ищут себе шафера на "назначенную уже на следующей неделе свадьбу".       Но сватовство — это ещё ничего. Это ещё безобидно, хотя и досаждает. Маша только посмеётся над очередной глупой шуткой друзей из разряда "тили-тили тесто". Но она точно не будет рада, если за её спиной раздастся улюлюканье. Если свежей красной краской на стене дома появится обидная надпись.       В её случае это означает, что начался новый виток ада из предубеждений и слухов... В который она зачем-то влезла сама!       Разве она не знала? Нет. Маша прекрасно знала, чем всё может закончится. Как могут вывернуть всю их ситуацию наизнанку и переврать на сто рядов... И всё равно полезла в это, как будто в прошлые разы ей было мало!       Ну, винить себя уже не было никакого смысла. Через парочку дней коза выходила уже из дома с мыслью «ещё немного и они всё забудут, надо только проявить терпение», а не «как бы не прибить сегодня кого-нибудь!»       И это было хорошо. Вполне себе процесс принятия. В противном случае пострадало бы не только её ментальное здоровье, но и реальное здоровье окружающих.       Точно! Говоря о здоровье... Она, к несчастью для себя, не могла позабыть про свою дорогую подруженьку в гипсе. Хотя и злилась, разумеется, на то, что та начала всю эту тему с «подходящим партнёром по танцу». Фактически, Виолетта была первой, кто сказал об этом вслух... И почему-то у Маши было ощущение, что именно она запустила цепочку падающего домино.       Точно. Так оно всё и понеслось... — Что? — ласточка не удержалась и выразила недоумение в какой-то из визитов подруги, ведь та давно посматривает на неё сердито, когда думает, что это незаметно, — На тебе лица нет! Что-то стряслось, Машенька? — Тебе известно, что стряслось, — покраснев, отвечает она, — Теперь я в глазах окружающих чуть ли не падшая женщина из-за твоего танца... Многие говорят, что это было бесстыдное страстное танго, а не изящный вальс. Спасибо, дорогая, подсобила. «Добавила новизны», да? — Неужели, ты меня винишь?! — воскликнула ласточка, выронив из рук кофейную чашку (дело было утром, за совместным завтраком) на стол. Раздался лязг и звон, но, к счастью, фарфор чудом не разбился, — Да разве... это справедливо? Разве я могла знать, что всё так обернётся? И потом, я тебя не заставляла согласиться на мою идею... Ты могла выбрать кого-то другого. Любую свою знакомую, подходящую под требования. Но ты решила всё-таки сделать всё сама, поддержать друга... И я считаю, это было правильное решение. Даже со всеми вытекающими последствиями. Главное, что он не был там один с теми, кому не доверял...       Сначала Маша продолжала сверлить её суровым взглядом, сложив пальцы в замок и уткнув в них аккуратный, веснушчатый подбородок. Но потом смягчилась, потупив взгляд в пол: — И верно... Чего это я... Прости, погорячилась... Твоей вины в том, что случилось, конечно, нет. Это всё я и моя... Привычка лезть к другим с медвежьими услугами. — С козьими услугами, — поправила Виолетта шутя, — Но я бы так не сказала... Твои советы ценны. А поддержка и помощь незаменимы! — Не для всех, очевидно...       Коза, водя маленькой ложечкой в своей чашке, задумчиво глядела в образовавшуюся кофейню воронку. На самом её дне кружился нерастворившийся сахар... С ним она, как всегда, переборщила.       И вдруг, после этой задумчивой паузы и тяжкого выдоха, она говорит: — Зря я Серого танцевать заставила. Да и всё остальное тоже... — Нет-нет! Как ты можешь так думать?! — Ну, я там была и всё видела своими глазами... А ты – нет. — А мне и не надо было видеть! — с пылом возразила женщина, — Ваше выступление точно было отличным! — Возможно, так правда казалось со стороны... Но мы потеряли душевное равновесие. Я потеряла. Меня весь день терзали сомнения, муки совести... И я подвела его. Заставила думать, что просто использую и не хочу признаваться другим и себе самой в том, что действительно ценю его. И искренне... дорожу.       Маша кое-как подобрала последнее слово, чтобы не дай Бог не зацепить им Виолетту и та не начала радоваться. Нет, нельзя давать ей повод. А то из дружеской полушутки это может вылиться во что-то более серьёзное. В настоящие дебаты "за" и "против" отношений. — Знаешь, таких глаз я у него не видела никогда... — коза переводит взор с чашки на оконное стекло, разукрашенное белым узором с пушистыми завитками, орнаментом и вкраплениями, будто всё это было одной огромной бумажной апликацией, — Ты не знаешь, но он растерялся. Серый пережил по моей прихоти настоящий кошмар... Должно быть, он считает тот день худшим в своей жизни. — А ты у него спроси, — легко выпаливает Виолетта, — Спроси, спроси! Узнай, что он думает! — Спросить? Я бы и рада... Но не могу. — Ах, чего же так? — Он просто не выходит из своей проклятой башни. Вообще! — из спокойно-монотонного голоса выскальзывает раздражение и снова пропадает, — Почти четыре дня уже прошло... А я не видела его с той самой минуты, когда мы закончили вальс. И это так... Так печально. Он просто не даёт мне и шанса на то, чтобы всё прояснить! Считает, видимо, что так "оберегает" меня. Ха!       Но ведь он и правда её оберегал. Вот только не от молвы. А от другого... Чего-то похуже. Правда, Маша об этом ещё не знала, да и не могла, как понятно, узнать.