Колыбельные: Что было дальше

      Крупные капли дождя барабанили по стеклу. В её детской комнате царил уютный полумрак. За окном темнело. Единственный островок света — белая стена, на которой разворачивается волшебная история. Её папа сидел на полу, сосредоточенно крутя ручку диапроектора. Механизм тихо жужжал, сменяя кадры. Мама устроилась рядом, подобрав под себя ноги, и её рука лежала на плече дочери.        Маша, затаив дыхание, следила за картинкой. Вдруг на стене появился нарисованный заяц, и она тихонько смеётся, прижимая его плюшевого собрата к груди сильнее. Папа оборачивается на этот смех, улыбается и на секунду задерживает следующий кадр, чтобы все успели его рассмотреть. — Мам, смотри, у него шляпа!       Мама поправляет плед на коленях дочери, хотя в комнате совсем не холодно — просто ей хочется лишний раз её приласкать. Весь летний вечер на стене сменяют друг друга принцы и солдаты, а в перерывах между переключением кадров слышно, как папа смешно озвучивает персонажей разными голосами.       И дочка заливисто хохочет.

***

      Маша глубже всех погрузилась в истории, мелькающие на полотне. Её сердце наполнилось тёплыми воспоминаниями о том, как она впервые тянула руку к лучу света, пытаясь «поймать» картинку. Как тени от пальцев смешивались с героями сказки, или даже сами становились новыми персонажами.       Как же тогда всё было просто...       Сейчас они смотрели и читали историю про забавных мальчишек, изучающих свой маленький мир глухого хутора одни, без взрослых. Поэтому они могли жить и жили там, где взбредёт в нечёсанную голову: в самодельной палатке, в домике на дереве, даже на пляже со старой разбитой лодкой. Как ни странно, у бедных был самый богатый выбор.       Но чаще всего обитали они на собственном озёрном островке. Это был самый настоящий остров детства! Каждый день на нём — новое приключение. Поиск золота индейцев, охота на привидений, плавание на плоту и, конечно, игра в Робинзонов.       Будучи маленькой, Маша больше всего любила именно эту историю. Она посмотрела все диафильмы, прочла все книги из серии, которая так и называлась... «Остров детства» был её мечтой. Ей казалось, что его юные обитатели такие счастливые! Ведь никто не досаждает и не ограничивает их правилами. «Не заходи далеко в лес». «Не карабкайся на утёс». «Не гуляй по болоту». Быть самой по себе — думалось ей, — так хорошо! Она им завидовала белой завистью.       И даже сейчас, следя за любимыми героями детства, она видела только их свободу.       В конце всей истории, правда, они обрели свои настоящие дома. Для каждого из них нашлась любящая семья... Маленькая Маша не понимала, как можно променять собственный остров на какую-то старую ферму?! Как можно отказаться от друзей, от авантюр? И выбрать вместо этого простую, скучную жизнь! Чтобы каждый день идти в школу, а после неё сидеть в душной комнате!       Но спустя много лет она взглянула на эти повести другими глазами.       Во время того, как на экране была очередная забавная сцена, Маша невольно положила руку на плечо соседу, тихонько посмеиваясь. Следом она повернулась к нему всем телом, желая увидеть его реакцию на новую выходку героев.       Но в его глазах читалась лишь тягостная, болезненная тоска.       Он смотрел стеклянным взглядом вперёд. Смотрел даже не на картинку, а куда-то сквозь неё. За фасад весёлой, инфантильной сказочки о предоставленных самим себе детях. Ею его пытались накормить уже не раз... И реакция на неё была уже соответствующая.       Отторгающая. — Что с тобой? — воскликнула она, перебив рассказчика.       Базилио кашлянул, но продолжил дальше, как ни в чём не бывало прокрутив колёсико вперёд. И козлята не повернулись, ища на следующем кадре продолжение интригующей сцены.       А вот Серый вздрогнул, замигал на неё испуганно, вернувшись из своего мира. Видимо, со своего острова детства. —Что-то не так? — переспросила вновь, и вновь тишина.       Из согнутой позы, в которой сидел на стуле немного ближе к экрану, он откинулся назад, сомкнув на груди руки: — Ничего... Всего лишь закемарил от скуки, — раздался долгий, но прерывающийся вдох, — Глупая история... Не бывает так. — Как? Это ведь просто комедия, а не научный трактат, — ей было крайне досадно от того, что сюжет, вызывавший у неё искренний смех, почему-то для кого-то возымел обратный эффект, — Самое обыкновенное развлечение... Или по какой-то причине ты и это воспринимаешь всерьёз? — Ты вряд ли поймёшь, — перекатил он глазами от неё в сторону, — Не потому, конечно, что туго соображаешь... Хотя иногда... — эта шутка могла бы стать последней в его жизни, если бы он её закончил. Но Серый не стал совершать ошибку.       Ему вдруг стало неудобно перед ней за то, что портит впечатление от дня. После этой безумной ночи Маша заслуживала того, чтобы посидеть со своими детьми, поглазеть на что-то занимательное и, в конце концов, просто посмеяться. Так что он в ту же секунду бесшумно поднялся со стула и растворился вне её поля зрения, пробубнив что-то про не закрытое окошко и сквозняк.       Конечно же, в доме на тот момент все окна были закрыты.

***

      Он планировал выйти на улицу, чтобы покурить трубку. Но дверь не пустила. Толкнул один раз, другой — бестолку. Проверил замки — те открыты. Значит, кто-то снаружи навалился всем весом, удерживая его здесь взаперти? Очень интересная версия, но нет. Дело даже не в том, что он утром каши не поел... Он вообще всегда мало ел и чувствовал себя замечательно — ему, как сорняку, не надо много солнца и воды, чтобы прорасти.       Вместо этого он дремал. Подолгу, если получалось. Если нет — находил «окошки» между делом. Серый мог делать это где угодно, без подходящих условий. Хоть на земле, хоть стоя, как лошадь. Это простая хитрость, которой его научили давным-давно... Если нет ужина, просто иди спать пораньше. Если нет обеда — вздремни. Нет завтрака... Ну, план ясен.       А сейчас стало ясно, что выход на улицу безнадёжно завален снегом. И следом пришло умопомрачительное осознание: мало того, что парни остались одни дома вместе с, возможно, самой опасной преступницей на свете, так он ещё и здесь изолирован с её подельником! — Вот каналья!.. — прорычал он, пнув дверь так, что раздалось сдавленное пищание дерева. Оно будто умоляло пощадить. — Серый, пожалуйста, не надо крушить мой дом, — это действие мгновенно было прокомментировано строгим воспитателем, а теперь и заступником всех дверей, — И ругаться в нём тоже. — Тебе послышалось, — язвительно в ответ, — И вообще, твой дом сейчас на мне и держится! На мне и на твоей сковородке... — из него вновь попёрла потоком ирония, перебивающая тревогу, — Вообще, советую в следующий раз лупить грабителя сразу кочергой, чтоб наверняка. Разумеется, предварительно удостоверившись, что это настоящий грабитель… Вдруг кто-то тоже решит устроить такой же «розыгрыш», как я?       Но, отбрасывая шутки в сторону, ситуация довольно плачевная. Серый не мог сейчас защитить всех. Его показывают не «там и тут», а только тут. Он один. Их двое. И уследить за обоими сейчас просто невозможно. Разве что разорваться на части?              На части сейчас рвалось Машино сердце. Хоть он и ушёл, прервав мысль, она её прекрасно уловила по одной лишь реакции... Отчего-то волк испытывал в тот миг жуткий неуют. Скорее всего потому, что его тоже накрыли воспоминания... Вот только отнюдь не счастливые, как у неё.       И не начать снова душевный разговор упрямая целительница сердечных ран не могла. — Почему ты ушёл?       Он хмыкнул с простой обыденностью: — Да говорю же, история эта – брехня полная... Ясен пень, к чему всё идёт. Даже досматривать лень...       В доказательство послышался пронзительный волчий зёв.       Перетерпев его пренебрежение и несерьёзность, Маша уточнила: — Тебе был бы не по душе финал, где все нашли себе семьи и счастливы с ними? — Чтобы быть счастливыми в финале, нужно для начала дожить до этого самого финала, — мужчина состроил мину, и раздалась его заготовленная циничная усмешка, — А это, по правде сказать, детям одним не так то просто сделать. — Ты так думаешь? Почему же?       От её вопросов захотелось всплеснуть руками. Что, разве это не очевидно? Он не думал, что мать, трясущаяся за своих детей, воспримет подобную сказочку на чистую веру. — Давай начистоту: такие истории — они написаны теми, кто имел свой дом, и ничего не смыслит в уличной жизни... Для тех, кто тоже не знал ни голода, ни холода... Но правда намного жёстче, грязнее. Всё, как правило, заканчивается печально... И будь эти мальчишки настоящими, они бы... — его взгляд наполнился ещё большей тоской, — Ну, и, конечно, то, что их кто-то к себе взял – та ещё туфта. Кому они сдались? Без имени, без рода?       Между Машиными бровями залегла складка. — А как же твои парни? — Мои парни просто случайно оказались в нужном месте в нужное время, — голос зазвучал с хрипотцой от раздражения, — Рассула притащил к нам Нэл... Петрико позже к ним прибился... Им просто повезло выплыть из такой жизни. Это исключение. — Но ты же сам взял их... Сам создал это исключение... Хотя мог этого не делать.       Серый задумался, что противопоставить на это. Мог бы отмахнуться тем, что от сотрудничества с кем-то желал получить личную выгоду... Но учитывая, что этим «кем-то» были ещё совсем сопливые дети, которых надо кормить, одевать, выгуливать — тут уже и правда становится тяжело объяснить такой поступок. Единственное, что лезло в голову (как и козе, наверняка) — благородство, но эта мысль его раздражала. Не мог же он и впрямь взять их безвозмездно?       Такой, как он, не мог сделать для кого-то добро просто так!       Волк ничего своего не придумал, но вспомнил вдруг старую народную мудрость. И вот, соскалив улыбку, он ответил так: — Это была всего лишь инвестиция в будущее. Кто-то же должен подавать мне стакан воды в старости... А лучше одного стакана только три! — Ну да, — Маша стрельнула в него ехидным взглядом, — Конечно же, это ведь компенсирует всю ответственность и все отданные детям жертвы... Их для стаканов воды и заводят. — Ты ведь понимаешь, что это метафора? — вздохнул тот будто бы снисходительно. — Я понимаю, что ты опять бежишь от самого себя. Бежишь от того, кем хотел бы быть, если бы не всё это... И от тех, кто хочет знать тебя настоящего, — она смотрела на него долго, внимательно, как на выставленный папирус, написанный каким-то древним языком из забытых иероглифов. Каждый из них нужно было расшифровать, и она уже добивалась в этом успехов, — Ну а на самом деле ты всё-таки довольно ранимый. Только снаружи жёсткий, как орех. Но внутри мягкий. Просто ужасно боишься это показать... Поэтому и сбегаешь, не так ли?       Он неудовлетворённо поморщился на её слова. Едва ли не сказав вслух детское «фу-фу-фу». — То есть, ты слабаком меня считаешь? — кивнул он вверх, задрав одну бровь. — Милосердие – не слабость. Доброта — не слабость... А ты по-прежнему не признаёшь этого в себе.       Разглядывая, зачем-то, стены и потолок, он всячески делал вид, что её не слушает всерьёз: — М-м, сомневаюсь, что на тот момент такие качества во мне были. Нельзя же признать то, чего нет? — Ну, тогда я сделаю это за тебя, раз ты такой скромняга, — послышалось короткое кряхтение, не сулящее ничего хорошего.       Если она прочистила горло, то пиши пропало...       Словно торжественную клятву, Маша озвучила: — Серый, я признаю и уважаю тебя. Любого. Так что не бойся показать свою печаль...        Волк мигом оторвался от потолка. Воткнулся в Машу взглядом, словно нож в доску... Пытаясь понять за несколько долгих мгновений, насколько серьёзны были эти пафосные слова.       Это шло вразрез со всем, что он знал раньше. Уважение за что? За слабость? За то, что он не может взять себя в руки и делать то, что хочет, вместо этого прислуживая другим и потакая на хотелки? Уважают только за силу, за непоколебимость и решимость стоять на своём. Так было у них заведено. А он...       А он всегда не до конца соответствовал этому стандарту...       В его мире были чёткие, простые правила, но она их разрушила! Коза просто взяла и сломала игру. Перевернула доску вверх дном, поставив под сомнение ценность всех фигур. — М-м, да неужели? — в раздумьях опустив голову, он смотрит исподлобья, — Правда, наконец, зауважала? — Ну конечно. — Что-то не видно, — прищурился волк, переводя всё в шутку, — Могла бы и побольше его выказывать. — Беру свои слова назад о том, что ты скромняга, — коза обречённо потёрла переносицу, — Уму не постижимо... Тебя вообще хвалить когда-нибудь можно?       Он уже с разыгравшимися бесятами внутри приготовился открыть рот, но она его перебила: — Нет! Не надо, ради Бога, не отвечай...       Серому доставило крайнее удовольствие наблюдать за тем, как неуёмница сдаёт свои позиции. Ну, так ему казалось. Он начал уже выдыхать — заговорил её так, что никакого желания слушать его не осталось. Значит, и мусолить дальше его поступки ей не захочется.       Но вдруг, как оглушительный взрыв Кракатау, раздалось добивающее: — Знаешь... Мне кажется, Серый, что дело тут не только в парнях. Ты ушёл, потому что тебе лично было неуютно, — задорная улыбка поползла с его лица, становясь всё более натянутой с каждым её словом, — Та история нашла неприятный отклик в твоей душе... Это как-то связано с тем, что ты рос в подобных условиях? Насколько же всё было плохо? Раз ты говоришь, что герои не протянули бы так долго одни... — Аргх, ну сколько ж можно! — простонал он, вспылив, — Что ты хочешь от меня услышать?! Что я был бедненьким мальчиком, за которым не ухаживали родители? — Именно это и хочу. Так что не оттягивай неизбежное – ты знаешь, что мы вернёмся к этому. И я уже буду более настойчива. Хотя, конечно, и мне будет тяжело принуждать тебя к неприятной беседе… — Хах, можешь не щадить мои чувства, — искренне посмеялся он над её осторожностью, — Это всё ведь было давным-давно, и я уже не волчонок. Мне не так уж прям тяжко говорить об этом... — Если так... почему же тогда всё время молчишь? — Потому что... Ты зря напрашиваешься на подробности. Тебе они не понравятся. — С чего решил?       Натянув ухмылку, он обнародовал ей: — Тебя очень разозлит факт того, что не всех детей в мире защищают и любят... Миру на них плевать. И ты не сможешь принять это. — Не смогу?.. Нет, ты не прав, — подступив ближе, возразила она, — Я знаю, что не всем дана забота... Но это только если ребёнок оказался совсем один. А если у него были родители, как у тебя... Почему они ничего не сделали? — Отличный вопрос, — едко хмыкнул волк, — Жаль, ты не сможешь спросить их лично. С чего вообще они тебя забеспокоили? — Я просто хочу понять… Как мать. Как та, что прошла через многое ради того, чтобы сделать своих детей счастливыми…       «Что движет такими людьми? Почему они не отдают детям никакой любви?»       У неё всегда это тяжело укладывалось в голове… И разрывалось сердце, когда она слышала о подобном. Ведь, как поётся в песне, так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети... По крайней мере, точно не должно.       Но на самом деле дети всегда терялись... Среди других проблем взрослых людей, которые, почему-то, привлекают куда больше внимания.       Всегда что-то ещё будет важнее и срочнее тихих трагедий. И так эти дети оказываются всеми забыты, брошены, нелюбимы. Никто не заботится о них, кроме их самих же. И наверняка они будут потом обижены на такой могучий, но слепой к маленьким человечкам мир, не удосужившийся обратить на них никакого внимания.       На несправедливый мир. — Для меня это дико, Серый... Пойми. И расскажи, пожалуйста, только честно: хоть что-то из того, что я читала в книжках, правдиво? Или нас кормили ложью из жалости, чтобы мы не испытывали вины перед теми, кому повезло в жизни намного меньше?       На самом деле он опасался давать честный ответ. Пришлось пораскинуть мозгами, взвешивая все «за» и «против». И сначала волк решил не ломать иллюзию ради её спокойствия... Тем более, что никакая правда уже ничего не исправит.       Но затем понял, что с его стороны это будет лишь высокомерной жалостью... Да, он тоже начал жалеть её чувства, особенно боялся задеть материнскую гордость. Но это не то, чего Маша заслуживала. И после того, что она ему сказала, будет нечестно не выказать знак уважения в ответ.       Серый, уже не убегая от её взгляда, неуютно повёл плечами, будто стало зябко... Затем, строя уверенный, не дрожащий голос, после задумчивой паузы начал: — Видать, мы и правда росли в разных книжных жанрах... Нет, всё было совсем не так.