Колыбельные: Что было дальше

Знаешь? Люди ведь все со звериной душой,

— Тот медведь, тот лиса, та волчица,

А жизнь – это лес большой,

Где заря красным всадником мчится.

Нужно крепкие, крепкие иметь клыки...

      Свет от фонарика полз по потолку тёпло-жёлтым пятном. А на нём, как на солнечной лужайке, играла ушастая тень: старший брат водил рукой перед самым стёклышком, и на неровной извёстке оживал заяц. — А потом он быстро-быстро бежит, — шептал он, меняя голос, — Бежит через лес, а за ним — тень! Большущая! — и растопыривал пальцы, а на потолке расползалась черная клякса с когтями. Длинные уши складывались в пасть. — Но, к счастью, зайца всегда спасают его ноги. И страшный зверь ни за что не поймает того, кто быстро бегает и ловко прячется в норах...       Младший сжимался в комок под колючим одеялом. Но было не по-настоящему страшно, а сладко-страшно, потому что рядом брат. Они, среди разложенных вокруг подушек, были словно в неприступной крепости.       Вдруг — щелчок. Входная дверь в прихожей лязгнула отрывисто, зло.       Серый замер. Заяц на потолке дернулся и исчез — брат убрал руку. Тишина. Только скрип ступеней на лестнице. Шаги. Тяжелые, неровные, с остановками. Одна ступенька, вторая, третья — и замерли прямо за дверью комнаты. — Братец? — Прячься, — выдохнул старший одними губами, толкнув волчонка в плечо. В голосе его не было игры.       Серый скатился с кровати, ударившись коленкой о пол. Но, стерпя боль, тут же поднялся и втиснулся в шкаф, забился между курткой и жестким отцовским ватником. Запахло пылью, бензином и спиртом. Очень сильно. Так, что хотелось высунуть голову и сделать несколько жадных глотков воздуха. Но он не мог, не стал. Не сейчас.       Сейчас нужно сидеть тихо...       Дверца шкафа была старая, с щелью. Серый прильнул к ней глазом. Он увидел, как брат вскочил на ноги, сжав фонарик в кулаке, словно солнечный кинжал. С ним он стоял одиноким воином, готовым сражаться против тьмы.       Но это был неравный бой.       Дверь в комнату распахнулась, ударившись медной ручкой о стену. Отец стоял на пороге. Серый прекрасно разглядел его красное лицо в полосе света из коридора. Чётко видел и мутные глаза, и выбившуюся из штанов рубашку с почти оторвавшейся, держащейся на одной нитке пуговицей. — Эй, чегой-то не спишь? — его голос был вязким, скольким и очень уж не твёрдым. Казалось, что в любой момент сорвётся на крик. — Ложусь, — отрывисто и сухо сказал брат. Он сжал фонарик ещё крепче. Так, что побелели костяшки. — Ложится он... — отец шагнул вперед, покачнулся, ухватился за косяк. — А где мелкий? Где Сурка? — Уже спит. У себя. — Врешь! — рявкнул он так, что мальчишки одновременно вздрогнули, — Я слышал, как вы тут шушукались! Опять сказки на ночь? Вырастешь — жизнь тебе таких сказок расскажет, что мало не покажется!       Его взгляд упал на свисающее к шкафу с угла кровати одеяло. Оставленный по неосторожности след присутствия.... — Я так и думал... Вы мелкие брехуны!       Отец рванулся вперёд, но брат оказался впереди и успел направить ему свет фонарика прямо в глаза: — А ну не трожь!       На несколько секунд ночного зверя ослепило вспышкой. Тогда Серый вывалился наружу, по-пластунски прополз вперёд и, перекатившись под кровать, затаился уже там.       Отец же протёр глаза: они покраснели то ли от яркого света, то ли от крови, залившей их, словно у взбешённого быка. И с той же бычьей яростью он бросился на своего обидчика.        — Щенок!       Серый не видел удара, он только услышал мокрый, хлесткий звук ладони по лицу. Брат отлетел к стене, фонарик выпал из его руки и завертелся по полу бешеной юлой. Свет метался по комнате, как испуганная птица, выхватывая то босые ноги, то грязные отцовские сапоги.       Наконец, увидев распахнутые двери опустевшего шкафа, мужчина проскрипел: — Сбежал, значит, наш трус... А тебя то оставил.       Он навис над братом зубастой тенью.       Тот молчал, лишь шумно дыша разбитым носом.       Серый лежал под кроватью, зажимая рот обеими руками. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в ушах. Он слышал, как отец схватил брата за майку, приподнял и снова его ударил. И снова. И снова. А он всё ещё гордо молчал.       И младшего не выдал.       Тогда от бессилия отец со всего размаху пнул фонарик. Стекло жалобно звякнуло о стену, и свет погас... В комнате стало совсем темно, только из коридора падала мутная полоса.       Потом шаги — тяжелые, нетвердые — медленно протопали мимо кровати. В нескольких сантиметрах от его головы. Остановились, будто раздумывая.       И стали отдаляться. Хлопнула дверь в коридор. Вновь стало тихо. Так тихо, что слышно было, как в груди у старшего гулко и болезненно бьётся сердце.       Серый всё ещё не вылезал. Он слышал, как брат шарит где-то рядом по полу в поисках фонарика, как тихо матерится сквозь разбитые губы.       Затем он прильнул лицом к холодному полу, заглядывая под кровать: — Ты полежи тут ещё немного, ладно? Не выходи, Суру. На всякий случай, — звучит ласково, тепло. Брат улыбался ему теми же распухшими губами, — Посиди в норе, как зайчик.       И на всякий случай Серый провёл под кроватью всю ночь.

***

      Он провалился в ту «нору» тогда слишком глубоко. Слишком надолго. Чтобы навсегда остаться без света, но зато и без риска быть замеченным кем-то.       Благодаря этому он был так скрытен в самом главном — в своих чувствах. Чувствах, которые нельзя никому выдавать. Выдашь — воспользуются. Так что нужно иметь крепкие клыки... И всегда их показывать, напоминая о своей силе. Чтобы не трогали. Чтобы не воткнули зубы уже в тебя.       Нет сомнений, что в этой дыре он прячется до сих пор. — Серый? Серый? — Что? — Ты... Так резко умолк... — синие глаза всегда были неподалёку. Стоило ему сделать паузу, как они засуетились, — Только не говори, что опять закемарил! Если снова уснёшь посреди разговора, я уже точно обижусь!       Она, пусть и шутя, но всё-таки его ловко поддела, не давая уйти на попятную. И никакие его отговорки более не в силах противостоять этому напору заботы. Маша обязательно причинит ему добро. — Уверен, если что растолкаешь... Ты же и покойника поднимешь, Маш, — хоть в голосе его и звучала привычная усмешка, лицо, словно притормаживая, отражало другие эмоции. — Ну нет, до этого не дойдёт. Я уже придумала, как держать тебя в активной фазе.       Серый сдержал порыв поёжиться, потому как ему привиделось какое-нибудь пыточное кресло. И припомнились все его былые злодейства. Его ухищрения для того, чтобы держать допрашиваемого должника или взятого заложника в сознании. Так, чтобы он мог отвечать на вопросы... Но не обязательно, чтобы потом был в полном здравии.       Маша позвала с кухни, пока он истуканом стоял у стены: — Так ты идёшь иль как?       Так они вновь оказались за тем же столом, где коза вчера читала ему убаюкивающие лекции о доверии между родителями и детьми, а он под них дрых, как сурок в зимней спячке. — Ну, готов к своему очередному поражению?       Пока он вновь задумался, Маша уже подготовила то, ради чего им нужен был стол... И покой, пока дети были поглощены диафильмами.       А Серый вдруг уловил знакомый запах древесины клёна, и с предвкушением опустил глаза на потёртые клетки. — На этот раз шахматы? — Да, чтобы точно заставить тебя поднапрячься, — сверкнула она хитро улыбкой, — Сегодня уж не дам заскучать. Поверь. — затем звонкий голос перешёл на более сдержанный тон: — Итак, у нас простые правила: я съедаю твою фигуру — ты отвечаешь на вопрос... Согласен?       Волк лишь скривился на её наглейшее предложение, которое, очевидно, было ему совершенно не выгодно. — Давненько я не видел таких изобретательных допросов... — И вовсе это не допрос! Скорее, интервью... Давай, ставь свои фигуры.              Через время доска наполнилась их маленькими воинствами. Немного кривые, выточенные кем-то солдаты заняли свои позиции по обе стороны предстоящего поля битвы. Маша говорила как-то, что это их семейная реликвия, и что она передаётся по наследству ещё от её прадеда... Удивительно, как легко она доверяет ему в руки такие вещи.       Не долго выжидая, первой пошла в бой пехота. Пешка к пешке. Шаг на клетку, на две. И пока ни одна голова не упала с плеч.       Но вот, на поле выходит первая важная шишка. — Что сделал слон, когда пришёл на-поле-он? — Серый видом не показывал, что сейчас предельно осторожен. Он резво повёл фигуру, будто не волнуясь за удачность хода. И, разумеется, приправив действие старинным анекдотом.       Маша знала ответ на эту шутку-загадку, и без тени сомнений выдала: — Травку пожевал? — Нет. Коня, — и он играючи сбил с доски белую изогнутую фигуру.       Маша нахмурилась, глядя на поверженного бойца. Вот те раз: только начали, а волк уже слопал её любимца! Знает, хитрец, все её приёмы, все привычки... И что излюбленный ход добродушной соседки — внезапно выскочить из засады с конём на какую-нибудь беззащитную пешечку.       А ей обидно проиграть тогда, когда ставки так подросли... В этот раз всё же было не охота ударить в грязь лицом!       Вдруг Серый сам сказал: — Ладьёй ходи...       И верно: Маша видит, что ладья очень удачно может отомстить за гибель своего товарища-скакуна. — Зачем подсказывать? Я бы и сама это заметила... Возможно... В конечном счёте... — Ну, прошу, — словно приглашая её пройти вперёд, волк элегантно разводит рукой в сторону. И всё-таки ведь благородно подставляясь под удар... — Ты нарочно скормил мне своего слона? — она представила, как со стороны это странно звучало, и не удержалась от нервного смешка. — Возможно, — хитрый глаз на долю секунды мазнул по ней и вновь спрятался за рукой, подпирающей лоб, — Или был просто невнимателен. Сегодня я что-то очень рассеян...       В любом случае Маша, пусть и через преодоление чувства справедливости (бой должен был быть честным и равным), наконец, добилась своего: — Ну и ладно! Я то уж точно в этот раз не поддаюсь! — Хм, а раньше то как будто поддавалась... — Внимание, вопрос! — перебила она его ехидное хмыканье, — Итак... Как же у вас, дикорастущих ребят, всё было на самом деле?       Отчего-то он улыбнулся после её слов: вероятно, позабавил такой наивный интерес к вольной жизни на улице. — Как было... Хы, зависит от обстоятельств. Иногда неплохо, — в следующий миг раздался скрип зубов: он подвинул вбок напряжённую челюсть, — Иногда довольно хреново... Впрочем, как у всех. Ничего сверхъестественного. — Каких таких обстоятельств?       Теперь Серый понял, что всё это было всерьёз, и даже игра... Не просто игра на интерес, на воображаемый счёт в голове (тридцать-тридцать один в его пользу, насколько он помнил). Маша начала её не просто так — это был её предлог, прикрытие для шпионажа.              Какая подлая ловушка! — Серый, — повторила Маша из-за его недовольной паузы, — Каких обстоятельств?       Ему было до предела не понятно, зачем коза пытается выведать у него какие-то показания для своего воображаемого расследования. Однако и слово не воробей... Ничто, собственно, не воробей, кроме воробья. — Ну, например, — со вздохом продолжил он, — Время года. Поздней весною, ранней осенью и особенно летом было хорошо. Всё необходимое можно в лесу найти... Там мы и кантовались... Ну, практически как в твоих сказочках. С нюансами, конечно...       Маша немного успокоилась, услышав, что отчасти её представления были верными. Но затем она вернулась в реальность, задавшись вопросом: — А что же зимой? — Зимой... — волк выдохнул почти беззвучно это суровое слово, — Зимой жизнь сразу становится тяжелее во всём и сразу. В поиске пропитания, жилья... А уж если заболел... Считай, покойник... — к горлу подступила едкая желчь: он вспомнил маленькие почерневшие руки и ноги, выпирающие сквозь кожу рёбра, обезображенные язвами лица, — Многие знакомые мне ребята именно так и уходили... Быстро, тихо... Добрая половина выкашивалась за это время... Мы знали, что к весне наверняка уже не встретим многих своих друзей. Да, тогда это было обычным делом, и никто не возмущался. По крайней мере, не вслух...       Машины брови поднялись, как раздвижной мост, а глаза наполнились вселенской жалостью к этим детям. Прочистив горло, она недоумевающе спросила: — Разве... не было мест, где им могли бы помочь? — Приюты и ночлежки всегда переполнены, — невесело усмехнулся волк, — И если не удалось найти тёплое место заранее, кукуешь на улице... Неизвестно сколько, в любую погоду... Твой ход.       Маша опустила взгляд на оставшегося в одиночестве гордого коня. Им она вышагнула вперёд, минуя немобильных солдат, направляясь прямиком к покоям вражеского короля.       Путь ему преградили чёрной ладьёй. В следующий ход коза уже не могла приблизиться к своей цели, и ей пришлось переключиться на другие фигуры. Очень жаль, ведь она так любила быстро ставить шах, обескураживая противника, заставляя его суетиться только вокруг защиты монарха.       Но с Серым у неё так ни разу это и не удалось.       К её удивлению, волк всегда берёг пешек. Не скармливал их, не разменивал просто так. И ближе к середине партии это давало ему преимущество: вся доска была усыпана его солдатами, не дающими проходу врагу.       Это был самый безответственный и самый неожиданно эффективный в то же время стиль игры, который она встречала. — Я тоже хочу задавать вопросы.       Остановив руку над своей фигурой, Маша не сдержалась от прищура на него: — Со мной можно не играть в эти игры: я и так не боюсь рассказывать о себе. Спросишь в любое время, и я отвечу. — Нет, я хочу сейчас, — на удивление, он был настойчив. — Уверен? Так эта партия может затянуться надолго... — Я и так никуда не уйду, пока ты выхаживаешь у себя плешивого кота. — Что ж... Что ты хотел бы спросить? — Сколько лет... — дождавшись её хода, он всё же срубил выжившего коня, оставив Машу вовсе без скакунов, — Сколько лет ты вот так корячишься тут? — Что значит «корячусь»? — Значит, тащишь всё на себе, — холодные глаза вновь смотрели на неё исподлобья, но не по-злому, а встревоженно, напряжённо: — На что вы вообще живёте? Точно ведь не за счёт огорода? — Серый, это уже два вопроса. Ну да ладно... Живём мы так уже лет семь, а кормит нас вот это, — она указала пальцем за его спину, на книжную полку в коридорчике, — Моё приданное и наследство. — Что? Те книжки? — одна из мохнатых бровей подскочила вверх, — Как это? — Мой отец в молодости написал много статей и разных научных работ — за них нам по сей день приходят благодарности и вознаграждения. А ещё муж писал книги для детей, но они не так известны...       В её воображении названия самых дорогих сердцу произведений светились на помятых, выцветших обложках. Для других, конечно, всё это были обыкновенные книженции, и ничего удивительного. Такие же, как сто миллионов других... Но Маша видела истинную ценность. — Любая копейка для нас кстати, и благодаря трудам их обоих нам всегда хватало на жизнь.       Такой ответ его успокоил, и в то же время почему-то слегка огорчил: — Ясно... То есть, помощь не нужна. — А что, ты хотел стать нашим спонсором?        — Ага, щас. Как только разбогатею – обязательно. — Буду ждать... А тебе, между прочем, шах, Серый.       Он в ужасе впился взглядом в доску... И правда. Волк слишком отвлёкся на шутки и оказался в крайне невыгодном положении: на поле битвы короля зажали вражеские фигуры. Но после пары секунд шока Серый провёл удачную рокировку, избежав ненадолго назойливого наступления... Правда, ради этого ему пришлось оставить на произвол судьбы совсем недавно выпрыгнувшего вперёд коня, и Маша не упустила шанса отомстить. — Хорошо. Моя очередь! — в свой ход она безжалостно срубила неокрепшего на поле битвы и не успевшего сделать ничего значимого жеребца, — И мой вопрос... Послушай... А почему вообще ты с братом ушёл из дома? И почему, даже в таких суровых условиях, вы не вернулись назад?       Мохнатые уши вздрогнули на миг, разъехавшись в разные стороны от макушки. Затем припали к косматой голове, словно делая его меньше, незаметнее.       О, это и впрямь было неприятно...       Он думал, что забыл, что переболел этим. Что нет ничего страшного в том, что с ним было, если оно благополучно минуло... Но оказалось, что это место всё ещё живое. Оно всё ещё шевелится и пульсирует болью под толстой оболочкой, отзываясь на своё упоминание. — Знаешь, я не просто так спорил с тобой по поводу кота, — к её недоумению, волк начал говорить словно бы совсем о другом, — Это сначала кажется – добрый, ласковый. Поманит, на коленку посадит... А в следующую секунду уже его настроение меняется, как по щелчку пальцев. Может разрыдаться, может молчать часами, а может рассвирепеть из-за мелочи... И потом вот за такие мелочи отмутузит кожаным ремнём с железной бляхой. Знаем, плавали...       Маша под его густыми кудрями, свисающими на лицо, не видела серебряных глаз... Но зато прекрасно слышала, как из груди волка вместе с глухим, осипшим голосом поднимается наружу вскипающая досада.       Тогда в ней зазвучали первые звоночки. — Серый... Ты говоришь о ком-то другом? — и тревожный звон всё настойчивее наполнял пустое пространство голове, — Кто это? Кого ты знал? — Не важно, кто... — его руки сами собой сложились на груди, меняя окончательно внешний вид и поведение, — Главное то, от чего я хочу предостеречь... С пропойцем жить – всё равно что на пороховой бочке. И ему уж точно не место в одном доме с детьми... Эти вещи никогда не должны пересекаться, ни при каких обстоятельствах... Но так вышло, что в нашем мире это не так. В большинстве случаев просто нет выбора... Разве что только сбежать самому. Туда, где поспокойнее, потише будет, чем в доме...       Звон нарастал. Всё громче и громче. — Неужели ты хочешь, чтобы твои дети пережили подобное?       Слова, которые он произносил, почему-то ранили её в самое сердце. — Некоторым помогать поздно... С ними уже всё случилось. Но вот их ты всё ещё можешь уберечь. Главное, не упусти момент, когда это...       И вдруг он, проходясь взглядом по комнате, случайно обнаружил в глазах напротив печальный блеск.       Озёра уже переполнились водою до самых берегов после сокрушительного урагана. Они были готовы сдаться при первом же моргании — тогда из них потечёт настоящая река...       Запаниковав, он попытался не дать такой маленькой течи разрушить плотину Машиной стойкости: — Ну, зачем опять эти слёзы... Чего ты, право, как размазня какая... И что, мне тебя успокаивать теперь?       Когда настала пора что-то сказать, хоть как-то отреагировать на полупризнание, из её головы выпорхнули все более-менее внятные мысли. Осталось только сиротливое гнездо, сотканное из невыразимых чувств: из смеси подкравшегося ужаса, необъятной жалости и апатии. — Серый... Твой... Он вас что...       Он лишь вяло пожал плечами, неохотно давая подтверждение на последний её не озвученный вслух вопрос. Затем только вздохнул: — Закончим, пожалуй, на этом наше интервью.